Услышь меня и вытащи из омута

Чувствую, как по спине катится крупная капля пота. Кожей ощущаю горячий воздух в комнате. Он, да и весь дом, за день нагрелся на солнце. А окна еще и задернуты плотными шторами, поэтому ночная прохлада с улицы сюда почти не поступает. Но голова все равно идет кругом не поэтому. С силой жмурю глаза, и под веками темнота расплывается бурыми пятнами. Сжимаю побелевшими пальцами чужие бедра до красных следов. Скорее всего, завтра будут синяки, но я ничего не могу с собой поделать. Не могу в полсилы, когда подо мной, наконец, лежит человек, которого я никогда не прекращал любить. Человек, который пытался вычеркнуть меня из своей жизни, потому что боялся. Боялся рассказать мне правду, потерять меня, не хотел быть обузой. Я сотни раз представлял нашу с ним встречу. Не на баттле, а в жизни. Думал, что хочу сказать ему. Выбирал слова, которые лучше всего показали бы, как я страдал. Не скрою, в какой-то момент мне даже казалось, что и он заслуживает таких же страданий. Я злился на него. Пытался забыть, победить, пережить. Но Рудбой был прав… Он нужен мне. А я нужен ему. Всегда был нужен. От одной этой мысли злость прошла. На ее место пришли тепло, нежность, любовь. Я чувствую ЭТО прямо сейчас, упираясь взглядом в сведенные лопатки. Перекатываю это чувство на языке, собирая с его мокрой кожи соленые капли. Дурею, когда вижу незатейливую цифровую татуировку на шее. Не устаю поражаться, какой же он все-таки красивый. — Блять! — поворачивает голову в бок и со стоном выдыхает, когда я вхожу в него в первый раз. Его профиль сводит меня с ума. Медленно втискиваюсь раскаленной плотью в кольцо только что мною растягиваемых мышц. В низу живота все горит, но как-то маниакально хочется продлить этот момент. Пропитаться удовольствием от осознания того, что он снова мой. Что я снова рядом. Я опять в нем. Медленно, едва заметно покачивая бедрами, вхожу в него до конца и понимаю, что никогда его больше не отпущу. Прогибается в шее, запрокидывая голову, и жадно тянет раскаленный воздух через нос. Шумно выдыхает, пытаясь привыкнуть. Я растягивал его, методично, медленно, истекая смазкой, отказываясь сдаться даже под его уговорами. Не хотел делать больно. Но он все равно тесный. Сжимает меня внутри. Чувствую, что он напряжен. Даже догадываюсь, почему. Чувство вины не проходит мгновенно. Он будет еще долго гнобить себя за это. Будет сомневаться, не жалею ли я. Несмотря на всю напускную смелость и браваду. Несмотря на статус «рэп-императора всея Руси». Он всего лишь человек. Со своими страхами и сомнениями. Еще и «с отягчающими обстоятельствами». Сам первым начинает двигать бедрами, совсем немного, и снова шумно дышит. Переношу вес тела на руки, упираясь кулаками в кровать по обе стороны от его торса. Хочется прижаться к нему, чувствовать всё кожей, ощущать до последнего миллиметра. Я так долго этого ждал, так сильно скучал, что даже мой разум сейчас на грани безумия. До сих пор не могу поверить в то, что я здесь. С каждым микротолчком прикладываюсь губами к позвонкам, чтобы чувствовать острее. Понимаю, что он сам начинает раскачиваться сильнее, сам напирает, хочет, льнет. Вслепую ловлю его истекающий смазкой член ладонью и начинаю быстро дрочить — мычит. Прикусываю кожу между лопаток — стонет. Ускоряюсь — почти кричит в голос. Воздух в комнате напоминает обволакивающую жаром лаву. Оба мокрые, но похуй. Так хорошо, что, кажется, я сейчас сознание потеряю. Увеличиваю темп. В ушах стучит пульс. Эхом от стен слышны пошлые шлепки, но мне плевать. Даже если соседи будут слышать. Даже если весь мир узнает. Мне все равно! *** Когда я проснулся, из кухни доносился запах чего-то сладкого и печеного. Я огляделся и понял, что развалился одинокой голой звездой на всю кровать. Мысленно прокручиваю то, как мы оба кончили, как потом лежали и совершенно по-пидорски долго смотрели друг другу в глаза, молча изучали лица, будто виделись впервые. Мне так хотелось, чтобы он рассказал мне все. Чтобы он понял, как сильно дорог мне. Чтобы осознал, что я буду рядом, что бы ни случилось. Я очень хотел, но усталость взяла свое. Я провалился в сон, потому что на сердце, наконец, стало легко. Будто я скинул груз всего этого гнойного дерьма, которое сжирало меня изнутри. Это не значит, что я стал белым и пушистым. Я просто почувствовал, что снова становлюсь собой. Без слепящей ненависти, без отрицания всего на свете, без глубокой жалости к себе. — Доброе утро! — он обернулся и улыбнулся через плечо, когда я появился в проеме кухни. — Кажется, это я должен был готовить для тебя, — улыбаясь, говорю я и начинаю медленно подходить к нему со спины. — А ты теперь умеешь? — лукаво спрашивает Мирон, умело подцепляя очередной тоненький, румяный блинчик деревянной лопаткой и ловко переворачивая его на уже приличную стопку таких же золотистых лакомств. — Я фсе умедю, — улыбаясь, говорю уже с набитым ртом, потому что успел вытащить с вершины стопки блин за секунду до того, как на него опустился новый, горячий. Мой суперповар шутливо отгоняет меня от тарелки, преследуя все той же лопаткой мою руку. — Помнится, пару лет назад ты признавался, что можешь феерично сжечь даже яичницу, — смеется он, легонько пихая меня локтем в живот, когда я перехватываю его со спины поперек торса. Смеется, но уже через секунду замолкает, понимая, какую тему поднял. Еще через пару секунду тянется за черпаком и будто бы нечаянно выворачивается из-под моей руки, отстраняется. Не настаиваю, отступаю и сажусь за стол. Видел, что теста на дне миски осталось совсем чуть-чуть — я подожду. Два года ждал, уж пять минут продержусь. Он же ставит чайник, дожаривает блины, даже споласкивает миску и венчик, лишь бы оттянуть момент, когда придется смотреть мне в глаза. Вижу, как по спине нервными движениями перекатывается напряжение. Так погружен в свои мысли, что даже не предлагает кофе. На автомате наливает заваренный в зеленом пузатом чайнике чай, разливает по кружкам кипяток. Еще минуту суетится перед столом, выставляя блины, тарелки, сгущенку, масло, сметану. Кажется, дай ему волю, он весь холодильник на стол перетащит, лишь бы не пришлось садиться напротив. Когда же он, наконец, опускается на стул — сразу утыкается мрачным взглядом в чашку. Молчит долгие пару минут, и я почти физически чувствую, что в его голове не происходит ничего хорошего. Не трогаю ничего из того, что он щедрым жестом метнул на стол. Просто сижу и жду, когда заговорит. — Слав, мне кажется, ничего не… — начинает он, не поднимая глаз. И я уже заранее знаю, что он хочет сказать. — Блять, лучше молчи! — грубо прерываю, и он, наконец, поднимает глаза. В них тоска, вина, боль. Весь этот коктейль, который способен сейчас вызвать во мне лишь ярость и праведный гнев. — Не смей договаривать! — ощутимо повышаю голос. — С этого момента ты никогда больше не будешь решать за нас обоих, понял?! — не отвечает, но я вижу, как меняется его взгляд. На место загнанного, забитого, разрушенного, поверженного, сломленного приходит что-то другое. Что-то живое. Что-то от Оксимирона. — С этого момента все серьезные проблемы мы решаем вместе, — говорю твердо, решительно, и он как будто заряжается этими моими эмоциями. — И еще… Я не собираюсь тебя жалеть, понял? Я буду говорить то, что думаю. Два года назад ты повел себя как эгоистичный козел, — он снова опустил глаза. — Но я тебя простил… Потому что ты думал, что так правильно… — я замолчал… Видеть его таким было чертовски тяжело. Поэтому я встал, обошел стол и опустился перед ним на колени, заставляя развернуться. — Но если ты снова захочешь сотворить какую-нибудь херню… — я сделал многозначительную паузу. От Рудбоя, похоже, научился. — Я сам тебя убью, блять… — сказал я максимально серьезным голосом, но уже через секунду он улыбнулся. Поднял на меня взгляд, чтобы увидеть улыбающегося меня. — Я люблю тебя, понял? — продолжая улыбаться, прошептал я, заставляя нагнуться ко мне за поцелуем. Это был очень нежный поцелуй, осторожный. Его мягкие губы на моих покусанных. Его холодные руки на моей горячей шее. Всего несколько секунд долгожданной близости, такой важной, такой нужной нам обоим. После чего он прислонился лбом к моему лбу и выдохнул. Выдохнул, будто, свой страх, неуверенность, вину. — И я тебя люблю, — прошептал он, не открывая глаз. — Ты ведь не расплачешься? — не сдержался я, отстраняясь. Просто потому, что сердце слишком разрывало от всего этого. Это было за гранью того, что я мог бы вынести. Это было похоже на абсолютное счастье. Быть рядом с ним, держать руки на его бедрах, прижиматься животом к коленям. Чувствовать запах, ощущать на губах вкус. Казалось, еще чуть-чуть, и я сам распрощаюсь с собственным светлым разумом. — У меня вообще-то биполярка, а не месячные! — поддержал он меня, притворно ворча. Вместо ответа я вопросительно выгнул бровь, стараясь сделать удивленное лицо в стиле «Что, правда?..». — С-с-сука! — сдерживая смех, процедил сквозь зубы Мирон и потянул меня за ворот футболки. Стал целовать и кусать, не прекращая улыбаться. *** — Я вообще-то планировал блинчиков покушать, а не сексом заниматься! — якобы возмущенно заявляю я, лежа в постели рядом с голым и очень горячим Мироном Яновичем. Он поворачивает голову и улыбается. Очень искренне. Счастливо. И я понимаю, что из омута я его, кажется, вытащил. По крайней мере, в этот раз…