Услышь меня и вытащи из омута

2017 год. Баттл переносился несколько раз, и это меня убивало. Замай поддерживал меня, как мог, но у меня все равно башню рвало изо дня в день. Я срывался, напивался, пару раз разгромил комнату. В тысячный раз гонял тексты раундов, стараясь сделать их острее, жестче. Мне казалось, что только так я смогу достучаться до него. В конце концов, именно с разгромного баттла над Джонибоем и началась вся эта хуета. Я рассчитывал победить и выкинуть его из головы. Ну, или хотя бы услышать о себе кучу говна, и, наконец-то, послать все на хуй. По крайней мере, я убеждал в этом себя и Замая. Хотя друг уже давно ни о чем не спрашивал. Он вообще не требовал от меня объяснений. Самая главная его предъява была в том, что я ему не рассказал. Замай относился к той редкой категории людей, которым действительно не наплевать на проблемы друзей. Он давно заметил мою неадекватную реакцию на Мирона Яновича, но только после баттла с Эрнесто сделал окончательные выводы. *** Легендарная встреча прошла для меня как в тумане. Я плохо соображал, хоть и пытался вести себя естественно. Ну и я же готовился, поэтому с текстом проблем не было. Слова мне будто на подкорке выжгли. Каждую ебаную колкую букву. Помню, что пил перед, потому что руки не хило тряслись. Помню, что очки нацепил, потому что боялся глаза ему показывать. Помню, что он меня трогал постоянно, будто и не было этих двух лет. Он никого на баттлах столько не касался, сколько меня. Это не было частью манеры. Это совершенно точно не в его характере. Но зачем тогда? Почему? За что мне все это? Я знаю, что выиграл. Помню, как вокруг все стали трепать меня по плечу и поздравлять. Я слышал его комментарий про «историческую хуйню». Слова как из-под толщи воды, на задворках сознания. Когда я обернулся, его уже не было. Он исчез. Будто и не существовал. *** Как только ажиотаж чуть спал, я вышел на улицу. Хотелось глотнуть воздуха. А еще почему-то дико хотелось орать. Во всю глотку. Потому что меня не отпустило. Ничего не помогло. Я все также хотел быть рядом с ним. Мечтал просыпаться в его кровати. Хотел чувствовать его запах, говорить с ним, спорить, пробовать новые кулинарные шедевры, курить в одно открытое окно. Он был нужен мне, как воздух, а он взял и исчез. Снова. Осталась только моя ненависть. Не к нему. К себе. Я прошел метра четыре и завернул за угол здания, в котором проходил баттл. Наклонился и меня вывернуло. Не то, чтобы я много выпил. Просто мой организм отторгал всю эту хуйню, которую нормальные люди называют чувствами. Отчаяние вырывалось из меня полупереваренным пивом и горечью желудочного сока. Глаза жгло от новых рвотных позывов. Казалось, еще чуть-чуть и из меня выйдут остатки моей никчемной жизни. И только я подумал о том, что, возможно, это было бы не так уж и плохо, как услышал голос из темноты. — Перенервничал? — вопрос со стороны припаркованных в тени машин. Оттуда, куда не попадает свет фонарей. Шорох пары шагов по асфальту, и я увидел фигуру в капюшоне. — А, это ты… — пожалуй, прозвучало жалко и разочарованно. — Пришел мстить за своего императора? — я попытался усмехнуться, вытирая губы тыльной стороной руки. — Теперь уже ничего не поделаешь, я выиграл. — Уверен? — Рудбой говорил спокойно, не нарывался, не провоцировал. Его голос звучал устало. — Сядь, пожалуйста, в машину, мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, развернулся и ушел обратно в темноту, на ходу снимая сигнализацию с всё той же черной Мазды. — Ну и о чем таком важном ты хотел со мной поговорить? — начал задиристо я, устроившись на переднем сидении кожаного салона. Ваня сидел рядом, положив правую руку на рычаг коробки передач. Прошло несколько секунд, и он вдруг перегнулся за пассажирское сиденье. Выудил откуда-то бутылку минералки, открутил крышку и сделал глоток. Потом закрутил крышку и протянул бутылку мне. Я благодарно кивнул. Очень хотелось съязвить по поводу того, что его «хозяин» не пьет со мной из одной тары. Но сильнее хотелось смыть горечь с языка, а еще — услышать, что он мне скажет. Поэтому я просто припал к горлышку и сделал несколько жадных глотков. — Ну, так и о чем? – повторил я, ощущая себя чуть лучше и удобнее располагаясь на сиденье. — О Мироне, — коротко ответил он. — Блять, кто бы сомневался! — прыснул я. — Два года назад он попытался покончить с собой, — вдруг перебил меня Ваня. — Его чудом удалось спасти, — у меня передавило в груди, а парень продолжал свой размеренный монолог, уставившись куда-то в одну точку за лобовым стеклом. — Это случилось 14 августа, накануне того дня, когда я впервые увидел тебя у его дома, — он мазнул по мне взглядом, и мне захотелось выйти в окно. Желательно на этаже не ниже двадцатого. — Только через пару недель Мирон рассказал, кто ты, — он вдруг замолчал, и в машине повисла гнетущая тишина. — Он сделал это из-за меня? — выдавил я единственное, что смог сформулировать. — Нет, — Ваня как будто чуть смягчился. Даже попытался улыбнуться. — Он болен. Биполярное расстройство, — он снова стал серьезным. — Это такое психическое нарушение, когда настроение скачет от суперактивного до депрессивного, — объяснял мне этот татуированный парень в стиле заправского психотерапевта. — Спровоцировать скачок может что угодно, — он сделал многозначительную паузу. — Тогда это было напряжение из-за альбома. Он боялся снова не оправдать ожидания. Твои, в том числе, — Рудбой замолчал снова. А мне хотелось заорать «Хватит делать эти пидорские театральные паузы!». — Он внушил себе, да и мне тоже, что тебе будет без него лучше. Потом и психотерапевт настоял, что серьезные отношения в такой период могут стать лишь отягчающим обстоятельством… — блять, я не мог поверить в то, что только что услышал. — Отягчающим обстоятельством?.. — бездумно повторил я окончание его фразы. — Мне сначала казалось, что он отпустил мысли о смерти, — Ваня проигнорировал мой риторический вопрос, продолжая свой рассказ. — Я даже решил, что он больше не думает о тебе, — он не смотрел на меня, будто стыдился собственной наивности. — Я был уверен, что кризис миновал… Он молчал, а мне снова хотелось кричать. Взять за грудки и трясти. Чтобы он перестал делать эти уебищные паузы, от которых я готов был на потолок лезть. Я должен был узнать все. Скорее! Только поэтому я все еще не съездил ему по лицу. — Ты знаешь, чем заканчивается история главного героя в «Горгород»? — совершенно неожиданно спросил он, переводя взгляд на меня. Вместо ответа я как-то неопределенно кивнул. А что я должен был ему сказать? Что не мог слышать голос любимого человека? Что все равно делал это, когда напивался? Глушил водяру, врубал наушники на полную мощность и пытался представить его лицо. Мысленно представлял, как трахаю его под эту музыку. Под его же речитатив. Это я должен был ему сказать? — А чем она должна была закончиться, он тебе говорил? — продолжил Ваня свой риторический допрос. Я вспоминал наш с Мироном разговор. Тот самый. Про революцию. Про движущую силу. Про любовь, мать его. Но он никогда не говорил, как именно хочет закончить историю. Хотя я удивился такому неопределенному финалу. В нем не было истории про успех. В «Горгород» не было триумфа. Хотя должен был быть! По крайней мере, мне так думалось. — В своем альбоме он убил себя, — прервал мои мысли Рудбой. — Он застрелил главного героя… Это только вопрос времени, — он многозначительно посмотрел мне в глаза, выворачивая своим взглядом мне душу наизнанку. — Мне кажется, пару месяцев назад у него снова началась стадия депрессии. Он перестал работать, готовить, есть. Ты бы видел, как он к вашему баттлу готовился… — устало выдохнул парень. — Пару раз даже хотел отказаться. Говорил, что таблетки, что ему назначили, мешают думать. Хотя я даже не уверен, что он их до сих пор принимает, — он поднял лицо к потолку, упираясь макушкой в подголовник. — Только на днях стал приходить в форму, а тут… Мы с Порчи стараемся помочь, но ему нужно не это… — А что ему нужно?.. — тупо спросил я. — Серьезно не понимаешь? — он снова посмотрел на меня, приподнимая одну бровь. — «Услышь меня и вытащи из омута»… — процитировал он строчки «Где нас нет», которые я сразу узнал. — Как думаешь, кому он поет главную песню альбома? На каждом гребаном концерте. Даже на телек с ней пошел!.. — Почему он не пришел ко мне? — прервал я тишину. — Я спрашивал его, предлагал привезти тебя, убеждал съездить самому, но он твердит, что тебе будет без него лучше. Говорит, что здоровому молодому парню не нужен такой, как он. А еще… — Ваня замолчал, будто решаясь озвучить мысль. — Мне кажется, он боится, что если ты его бросишь, то для него это станет концом, — я вздрогнул, заметив, как из клуба на улицу потянулись люди. — В общем, я обещал ничего не предпринимать, — неожиданно громко резюмировал мой собеседник. — Почему же ты нарушил обещание? — колко заметил я. — Потому что сегодня я убедился: тебе не лучше без него. Он тебе нужен точно так же, как и ты ему, — Ваня улыбнулся. Впервые за то время, что мы сидели в его машине. — Ты должен его спасти, — это прозвучало как высшая степень отчаяния. Улыбка сквозь горечь бесконечного беспокойства за друга. *** Мы сидели в заглушенной машине перед домом Мирона Яновича. Ждали, пока Порчи выйдет из подъезда. Тот сначала отказывался оставлять Окси одного, но Ваня настоял. По пути я попросил его заехать в магазин. Пока я делал покупки, парень остался курить на парковке. Когда я проходил обратно через стеклянные автоматические двери, поймал его удивленный взгляд, но все равно не стал комментировать два забитых доверху пакета с продуктами. *** — Кто там? — как дежавю, вновь слышу приглушенный голос через динамик домофона. Разница лишь в том, что сейчас я точно знаю, кто не торопится открывать, кто томит меня под подъездной дверью. — Доставка продуктов от сети магазинов «Глобус Гурмэ», — громко говорю я и секунд десять слушаю в ответ недоуменную тишину. — Открывай, я не уйду, — стараюсь не упускать из голоса радостные нотки, но напряжение давит. Успеваю досчитать еще до пяти, прежде чем домофон пронзительно пиликнет. Поднимаюсь не слишком быстро. Даю ему время собрать мысли в кучу. И все равно встречает меня закрытая дверь. Терпеливо стою, дерзко уставившись в глазок. Открывает, и я, не дожидаясь приглашения, решительно протискиваюсь вместе с пакетами к нему в прихожую.  — Забыл озвучить пару язвительных панчей или пришел поглумиться над побежденным противником? — говорит это, пока закрывает дверь. Я же скидываю кеды и нагло иду в сторону кухни. Неожиданно для меня он не выглядит больным или слабым. Он как всегда охуенен. Все в той же розовой рубашке, в которой был на баттле. Видимо, не успел еще переодеться. Немного усталый. Похудевший. — Я вообще-то ужин пришел готовить, — отвечаю ему, не оборачиваясь. Захожу на кухню, и в груди начинает щемить. От того, что за два года здесь почти ничего не изменилось. Она по-прежнему самая уютная из тех, на которых я бывал. И мне даже начинает казаться, что этих двух лет вообще не было. Но они были. И они были худшими в моей жизни. Я всего в миллиметре от того, чтобы начать жалеть себя, чтобы сорваться, чтобы пустить в ход голые эмоции. Обидно до рези в глазах. Кручу головой, чтобы стряхнуть это ощущение. Ставлю пакеты на пол рядом с холодильником и начинаю методично выкладывать продукты. Приходит следом. Не вижу, только слышу осторожную поступь позади. Остановился в проеме, и я даже представляю его вытянувшееся в удивлении лицо. — Рудбой сказал, что ты разленился совсем, не готовишь, не жрешь, — говорю нагло, дерзко, уверенно, только чтобы голос не начал дрожать, выдавая мой страх все испортить. — Вот и пришел накормить тебя, — продолжаю стоять к нему спиной. Потому что не смогу сейчас посмотреть. Потому что страшно, пиздец! Тупо выкладываю его любимые деликатесы по одному. Что-то укладывается в холод на пустых стеклянных полках, что-то летит на столешницу. — Рудбой, значит, — цедит сквозь зубы, и я уже начинаю ссыковать. Вдруг тактика выбрана неправильно? Вдруг он сейчас замкнется и все?! — И что? Много он тебе рассказал? — кричит мне в спину, а я продолжаю свой незатейливый конвейерный труд: салями — на среднюю полку, болгарский перец в упаковке «светофором» — на нижнюю, в выдвигающийся контейнер. — Ясно, — выплевывает яростно. — Пожалеть, значит, пришел? — Мирон, ты совсем идиот? — с криком разворачиваюсь, швыряя в него упаковку его любимых зерновых хлебцев, которые я успел взять в руки. — Я за эти два года сам чуть кукушкой не поехал! — натурально ору в голос, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Я, блять, мечтал сдохнуть! Мечтал, понимаешь?! — закрываю рот и слышу эхо, отражающееся от стен. Он стоит и смотрит на меня, не отводя взгляд. — Я хотел умереть, потому что думал, что не нужен тебе, — незаметно для себя перехожу почти на шепот. Он ничего не говорит, стоит и молчит секунду-две-три-четыре… А потом рывком подается вперед, хватает меня за ворот антихайповской кофты, тянет вниз и ловит мои губы. Я снова жив, твою мать.