Атака на Человечество

      Мария сидела за своим столом, стараясь не привлекать к себе ненужного внимания и не прикасаясь к обеду. Утро выдалось для неё чересчур тяжёлым, более того, уморительным. По просьбе Керенга, в благодарность за всю предоставленную им помощь ей пришлось отвечать на его вопросы касательно Нейтана, и это подкосило её дух с самого утра. Она чувствовала себя предательницей ещё большей, чем когда созналась в написании разоблачающего письма, в котором раскрывала их причастность к гибели Тимо. Всё ныне играло против неё, и о налаживании контакта с самим Нейтаном более не шло и речи. Разумеется, Назар не просто так задавал столько вопросов, на которые Мария старалась отвечать максимально нейтрально и расплывчато, но временами, когда приходилось отвечать «да» или «нет», это попросту не удавалось и она корила себя, не имея возможности солгать. Благо не поступало ни одного вопроса касательно Тимо, хотя здесь она уже давно выработала стратегию поведения и поэтому могла врать откровенно в лицо любому спросившему, говоря о невиновности её и будущего супруга в произошедшем. Не впервой. Но недостаточно было сказать, что тогда только прямолинейность и честность заставляли её так чётко давать показания против своего, вероятно, возлюбленного, потому что там таились и другие причины. Всё заключалось в их последнем диалоге, когда Нейтан обвинил её во всех человеческих грехах и не пожелал более видеть. Этот эпизод отложился в памяти Марии особенно сильно. Она не чувствовала никакой вины за сказанное, когда говорила с Назаром, лишь желание достичь справедливости затмевало её ум.       Нейтан получал то, что заслужил, когда не принял её в момент откровения, а значит, являлся её потенциальным недругом, пусть они столько времени провели вместе. Это чувство было невозможно объяснить одними словами, посему Мария и металась в попытках одновременно и оправдать себя, и обвинить в предательстве. Но хуже всего являлось ясное осознание того, что она добровольно приняла решение пойти на завтрак и отвечать на вопросы Керенга, решение, которое она приняла за несколько часов, проведённых в слезах меж армейскими складами в одиночестве. В тот момент ей очень не хватало одного человека, которому она уже была готова высказать абсолютно всё в надежде услышать слова поддержки и советы. И этим человеком был никак не Нейтан Страус.       — Выглядишь подавленной, — зазвучал голос усаживающейся рядом девушки, — не переживай, он уже ушёл. Хотя ты даже не смотрела в его сторону.       — Ева, — протяжно произнесла Мария.       — Ты даже к обеду не притронулась. А девушкам вроде нас надо есть, иначе энергии не прибавится никакой. Ладно ещё теорию ты однозначно вытянешь, но как быть, когда мы начнём упражняться с УПМ? Да на тебе ни один ремень не застегнётся при таком питании.       — Что тебе нужно? — глухо произнесла Леинсберг, желая как можно скорее отделаться от собеседницы.       — Ладно, хорошо, я вижу, ты не расположена к диалогу. Но увы, подруга, ты единственная, кто может дать мне конкретные ответы касательно произошедшего вчера после ужина. Так что мне придётся тебя немного… попытать?       Услышав данное выражение, Мария встала из-за стола и подобрала свой поднос.       — Сидеть, — грубо приказала Ева, не обращая внимания на окружение, — иначе я сверну башку твоему парню, и глазом не моргнув.       Мария остановилась после услышанного, возвращаясь на своё обеденное место.       — А сейчас ты в милой беседе между двумя подружками расскажешь мне, кто такой этот твой Нейтан Страус, пока будешь доедать свою порцию. И я очень надеюсь, что ты окажешься очень сговорчивой, как во время завтрака, когда ты пела как птичка тому аристократишке с тёмными волосами и горделивой ухмылкой, думающим, что он пуп земли.       — Я не… — хотела начать отнекиваться Мария, но собеседница её резко перебила.       — Хватит, пташка. Один раз не в счёт здесь не работает, и мне нужны подробные детали психологического портрета твоего паренька. У меня есть конкретные вопросы, и я хочу внятные ответы, — она закинула ногу на ногу.       — Затем ты оставишь Нейтана в покое? — не менее строгим голосом спросила Мария.       — Всё будет зависеть только от него самого, — ухмыляясь, девица отломала кусочек хлеба и закинула себе в рот, тщательно прожёвывая.       — Что ты хочешь о нём знать?       — Он достаточно импульсивен, это я заметила. Но как часто его слова приводят к каким-либо последствиям?       — Нейтан делает то, что у него на уме. Даже мне не всегда понятна его логика, но, если он поставил себе цель, очень маловероятно, что он не будет прилагать усилия, чтобы её достигнуть, — Леинсберг отхлебнула из стакана, но случайно выпила всё — так сильно пересохло её горло. Впрочем, Ева быстро протянула ей свою порцию.       — Его никогда раньше не били, полагаю?       — Не припомню таких случаев.       Мария скептически отнеслась к подобному поступку. В её глазах это выглядело не более, чем элементом запугивания. Дать бублик отчаявшемуся допрашиваемому, чтобы он с охотой выложил всё оставшееся.       — Плохо, — начала постукивать по столу девушка с длинными светлыми волосами, — почему он не явился на первое занятие?       — Я не знаю, — помотала головой Мария.       — Знаешь, — кивнула та в ответ, — потому что знает он, а вы здесь по одной причине, так что не отбрыкивайся.       — Я не могу залезть ему в голову и прочитать все его мысли. Он делает то, что хочет и что считает правильным. И если он посчитает правильным пожаловаться на всю вашу шайку, то непременно сделает это, если уже не сделал.       — Ты не знаешь? — удивившись, та приподняла правую бровь.       — Ты слишком высокого мнения о наших с ним отношениях. Нейтан всегда был одиночкой и многое предпочитал держать в голове, не выставляя это на публику.       — Извини, но я считаю его неким подобием эгоцентрика, и выставлять его как одинокого вольнодумца у тебя не слишком получается. Когда из-за твоих действий или мыслей страдают другие, из личного это всегда перерастает в публичное.       — Я не спорю, что он, вероятно, не подумал о том, как его отсутствие отразится на остальных. И я уверена, он не знал, что наказание будет столь жестоким. А твоя банда только подлила масла в огонь.       — Он эгоист, я права?       Мария долго не решалась отвечать на этот вопрос, но затем поняла по ухмылке Евы, что озвучивать ответ не обязательно, поэтому оставалось только скромно кивнуть.       — Зачем ты так сильно проецируешь его страдания и решения на самой себе? Он тебе что, больше чем парень, или это какая-то очень глубокая и искренняя любовь?       — Ты собиралась задавать вопросы только о нём, так не уходи от этого, — Мария даже не заметила, как взяла подарок Евы в руки и прикоснулась губам к краешку.       — Всё сложно, вижу. Да, информации от тебя маловато, подруга... Сто-о-ять! — указательным пальцем она сумела ловко остановить проходившего рядом с их столиком кадета, ухватив его за пряжку ремня. Тот еле устоял на ногах, при этом не опрокинув ничего с подноса. — Будь добр, не откажи дамам в лёгкой беседе, присядь, — кадет обвёл обеих непонимающим взглядом, но, пожав плечами, предпочёл подчиниться. — Тебя не учили, что подслушивать нехорошо, Гилис?       — Я даже понятия не имею, о чём ты говоришь, добрый день, — кивнув Марии, он перевёл взгляд на Еву, — с чего, позволь узнать, такие обвинения в мою сторону?       — С того, что ты подсел за соседней столик прямо в тот момент, когда я начала разговор с моей доброй подругой. А ещё с того, что ты сидел с ней спина к спине во время завтрака, пока она так мило общалась с Керенгом. Ты что, прохвост, думаешь, один умеешь играть в гляделки?       — Ева, — тот шустро почесал за ухом, — твои наблюдения и подозрения, как всегда, являются беспочвенными. Сколько кадетов здесь так внешне похожих на меня? Тебе стоит проверить зрение, может, стоит выписать тебе очки, пока мы не начали тренироваться с УПМ? А то это дело, знаешь ли, опасное.       — Прямо так и сделаю после того, как ты мне расскажешь о планах Керенга на этого самого Страуса, — отрывая кусочек недоеденного хлеба с подноса Яна, та начала катать его между пальцами, играясь.       — Ты ведь знаешь, что я не понимаю, о чём ты говоришь, — продолжал улыбаться Гилис, как и с самого начала добровольного вступления в диалог.       — Конечно, знаю. А ещё я знаю, что вы с Керенгом не разлей вода, два уха одной башки, не знаю только, куда Виктора сюда приписать.       — Лбом, — высказался Ян, чем заставил Марию внезапно испустить лёгкий смешок.       Он сразу принял это за комплимент.       — Ладно, умник, я слушаю. Желательно, в подробностях.       — Ты ничего от меня не услышишь по той простой причине, что я ничего не знаю. Как, полагаю, и эта милая девушка, которую ты не перестаёшь терроризировать.       — Гилис, — уже напряглась Ева, но тот остановил её жестом руки.       — Ты никогда не задумывалась, что тебе не нужно контролировать абсолютно всё? Что порой стоит отпустить ситуацию, дать ей идти своим чередом, и тогда даже без твоего вмешательства всё имеет возможность разрешиться благополучно, ты так не думаешь?       — Что ты знаешь, Гилис? Отвечай, или я засуну этот кусок хлеба тебе в глотку и зажму тебе нос, — как небольшое хлебобулочное изделие оказалось в её руках, для Марии и Яна осталось загадкой.       — Я тебе прямо скажу: ни больше ни меньше, чем знает Керенг, который знает… ни больше ни меньше, чем эта милая дама.       — Ты достал меня, вы оба, — она бросила хлеб на поднос и резво поднялась с места, — наверное, стоит снова натравить на этого белобрысого шайку Виктора или пойти разделаться с ним самой.       — Нет, не стоит, — чуть ослабив улыбку, но продолжая держать уголки рта изогнутыми, ответил Гилис.       — С чего это? — взглянула через плечо на него Ева.       — Потому, что ты рискуешь усугубить ситуацию. Ты влезаешь не в своё дело, полностью в нём не разобравшись.       — Никто не даёт мне возможности, Гилис, — с некой удручённостью выдохнула она, стараясь смотреть в сторону.       — Наверное, потому, что большие мальчики могут решить свои проблемы самостоятельно? — тот развёл руками. — Виктор уже не ребёнок, как и мы, впрочем. Ты не сможешь постоянно быть его старшей сестрой, особенно когда мы здесь, в армии. Напомню, что по званию мы все равны.       Ева закусила губу, начала метаться взглядом от стола к столу. Она не могла найти себе место, бездействуя, ею двигало желание решить этот вопрос как можно скорее, любыми методами. Она не могла просто стоять и смотреть, как происходит нечто ужасное, а она никак не может, не пытается этому помешать.       — Дай мне гарантии, Гилис. Дай мне гарантии, что с Виктором всё будет хорошо, что с ним ничего не случиться и его не выкинут отсюда и не отправят под суд, — словно змея, она впилась взглядом в Яна, ожидая услышать любой обнадёживающий ответ, но тот только покачал головой и пожал плечами.       — Я могу сказать тебе только то, что мы не оставили это дело без внимания. Обо всём остальном ты узнаешь, как только мы получим нужную информацию. Ты ведь не видела Страуса за обедом? Нет? А ты?       Мария покачала головой, решив снова проверить всех обедающих курсантов.       — В таком случае, нам ничего не остаётся, кроме как ждать.       — Ненавижу ждать, меня это выводит из себя и жутко бесит.       — Задумайся на будущее, возможно, именно поэтому никто не хочет посвящать тебя ни в какие дела? Даже Виктор.       — Ты… бесполезный кусок… — она схватила надломленную буханку хлеба со стола и швырнула ею в Гилиса, после чего злая направилась на выход. Ян, получив порцию несвежего хлеба в лицо, лишь усмехнулся.       — И это она обвиняет Страуса в импульсивности? — покачал он головой, понимая, что у девушки напротив сейчас найдутся сотни вопросов, а у него не было никакого желания отвечать, поскольку он, как и Керенг, ныне пребывал в неведении произошедшего в администрации. Они даже не были до конца уверены, пошёл ли Страус туда. Но на занятиях он появился, что давало некую желанную надежду на то, что всё прошло гладко. Или, по крайней мере, благополучно для самого Виктора. Только из вежливости Ян на пару секунд оставался в компании Марии, придумывая вежливую отговорку, но на его удивление та притворилась немой, всё ещё делая вид, что выискивает Нейтана в толпе новобранцев. От этого Яну сделалось чересчур неловко вот так уйти, не проронив ни слова.       — У вас всё в порядке? — не понимая, зачем именно этот вопрос он задал, поинтересовался Гилис.       — Нет, но… какая разница, верно? — грустно улыбнулась она, поднимая свой и Евин подносы, на один из которых сложила всю посуду, и первой покинула стол.       Ян ещё десяток минут сидел в раздумьях, пока циферблат на настенных часах не оповестил о скором начале урока. Требовалось возвращаться в аудиторию.

* * *

      Пахло ранней осенью. Этот запах исходил и от листьев, хотя они ещё не собирались сдаваться перед иссушающей силой этого времени года, до конца сохраняя свою зеленоватую молодость. Это позабавило Нейтана. Он чувствовал себя рано пожелтевшим листком, насильно привязанным нитью к ветке. Невозможно сорваться и упасть по собственному желанию. Никто уже не позволит — его видели слишком многие. Инструктор Векслер и Крок, Ян вместе с Назаром, Пипин, учителя и другие инструктора. Даже Мария видела его во время перехода в аудитории. Публично признав поражение, он выигрывал себе долю времени для планирования будущего побега, обыграв абсолютно всех в этом лицедействе. Вот только всё это было изначально абсолютно бессмысленно. Последний диалог с Йосо был тому подтверждением. Ему не выбраться отсюда, более того, любые попытки принесут лишь больший ущерб. Он немалого добился в сделке с комендантом, его отстранили от занятий с УПМ, обещали вернуть личные вещи и дали право написать и экстренно отправить письмо дяде в Разведкорпус. Любое нарушение договора сулило неимоверные взыскания, вплоть до наказания и физической расправы, как в случае с Виктором. После его слов стало сразу ясно, что именно по причине наказания, назначенного Векслером, его избили те, кто принял это на свой счёт, жаждая поквитаться с человеком, ставшим причиной проблем, которых у них возникнуть не должно было. В этом пара новоиспечённых доброжелателей оказалась права. Такие люди, как Виктор, никогда не умели думать наперёд и всегда руководствовались своим эго, а значит, везде и всюду искали виноватого. Более того, в тот момент виноватой оказалась вполне реальная личность в лице Нейтана. Расправа произошла, принеся больше головной боли обидчикам, нежели физические страдания жертве. Страдания, которые Страус с большим упорством всячески симулировал в угоду самому себе. Только почему-то никто до конца не верил. Может, стоило послушаться Марию и обратиться к доктору? Почему он этого сразу не сделал? Почему так яростно отвергал её предложение? Потому что именно она его сделала? Или в нём снова взыграли гордость и аристократическое воспитание? А может, всё дело в той девушке, которая сумела поставить Виктора на место буквально одним предложением? Кто она? Деревенская настоятельница? Местная послушница? Неужели именно из-за неё он не захотел идти в госпиталь? После её слов…       «Она знает Марию. Она говорила с ней так, словно они знакомы…»       Её интерпретация произошедшего основывалась на ранее виденном, и то количество ударов, которым был награждён Нейтан, она посчитала небольшим. Какое же количество для неё большое? Что она видела и в чём принимала участие? Более того, она решилась защитить не его, а именно Марию, ведь он не знал, с какого именно момента она наблюдала за потасовкой. Более того, не догадывался, когда именно к зрителям присоединился и Ян.       Ян Гилис. Назар Керенг. Странные личности, сколько о них не думай. Они явно друзья детства, но их мотивы по-прежнему оставались Нейтану неизвестны. Зачем? Какой именно смысл они вложили в подобное лицедейство? Защита Виктора? Кто для них Виктор на самом деле? Кто он для той девушки? Почему за ним стоит столько защитников?       — Знаешь, иногда гораздо проще спросить, чем летать в облаках тишины и незнания, — раздался голос где-то поблизости, прямо как вчера.       Нейтан, уже успевший прикрыть глаза, быстро открыл их и бегло оглядел собеседника. На нём были простая льняная рубаха и армейские штаны.       — Ян… — коротко поприветствовал вторженца Нейтан.       — Я практически не сомневался, что найду тебя здесь, — тот подошёл ближе, и, в отличие от прошлого раза, не стал стоять над душой, присел рядом, уперевшись спиной в ствол дерева с другой стороны. — Тебя чем-то привлекает именно это дерево?       — Листвой, — Нейтан поднял голову вверх. Солнце шло к закату и нисколько не слепило. — Этот дуб воистину растёт здесь с незапамятных времен. Его ветви разрослись настолько, что своей тенью могут покрывать группу человек под ним.       — Но почему-то никто, кроме тебя, его не заприметил в качестве своего уютного гнёздышка. Попомни мои слова — это только пока. Пройдёт пара месяцев, и под ним будут ютиться самые страстные парочки всех мастей, — усмехнулся Гилис, посматривая на разноцветную листву над собой.       — Надеюсь, что ты ошибаешься. Я бы хотел сохранить это место только для себя.       — Ты теперь в армии, Нейтан. Здесь очень мало лично твоего. В особенности природного ландшафта.       — А мне, наоборот, кажется, что мы с этим деревом прекрасно понимаем друг друга.       — Это вряд ли, — чуть повернул голову Гилис, — ты ему ничего не говоришь. Оно не понимает твоих забот.       — Оно и само не слишком разговорчивое, — с улыбкой заметил Страус, — в обоюдном молчании мы успокаиваемся и не требуем друг от друга понимания. Я не знаю его проблем, а оно не знает моих. Что это, как не полная гармония, Ян?       — Ого… кажется, это первый раз, когда ты назвал меня по имени, — тот быстро покрутил головой, — просто это звучало как-то прямо по-особенному. У меня всегда так, когда я слышу, что меня называют новым голосом, на секунду становится не по себе.       — И зачем ты мне это рассказываешь?       — Не знаю. Хотя нет, это ложь. Я просто пытаюсь разговорить тебя, — пожал тот плечами, словно говорить правду для него не являлось чем-то зазорным.       — Какое прямолинейное заявление.       — Ты весь день был тише воды ниже травы. При этом нем как рыба. Мы не стали тебя отвлекать за обедом и ужином, но мне всё-таки хотелось бы от тебя услышать итоги разговора с комендантом.       — Полагаю, не только тебе…       — Я вижу, на что ты намекаешь, — кивнул Ян, — но нет, Назар не знает, что я здесь. Узнает ли? Возможно. Но скорей всего совершенно другим путём.       — О чём ты?       — Это не так важно. Вскоре ты поймёшь, что информация в лагере исходит не только от главного рассказчика. Слухами мир полнится.       — А ты его падальщик, верно? — с неприязнью в голосе Нейтан повернулся к расслабленному собеседнику.       — Как грубо, — фыркнул на того Ян, — я ясно вижу, что ты мне не доверяешь. Даже не так: ты никому не доверяешь. Абсолютно. Я не прав?       Нейтан предпочёл промолчать, оставляя собеседника с пониманием того, что ответ положительный.       — Хорошо. Если для тебя это столь важно само понимание, то я, в отличие от Назара, могу дать тебе ответы на некоторые вопросы, которые касаются лично меня. Или нас. Но не его. О нём я не стану говорить из простого уважения. Уверен, тебе это…       — Кто вы друг для друга? — перебив, сразу вопросил Страус.       — Какое бескультурье. А я думал, ты предпочитаешь молчание слову, — Ян постучал по коре дуба, усмехаясь, — мы давние друзья, разделённые очень большой стеной.       — Ты про три королевские стены?       — Нет, — улыбнулся Ян, — другой. Менее высокой, но не менее толстой. Наверное, несложно догадаться, что мы с Назаром разных сословий и классов. Додуматься, к какому каждый из нас принадлежит, тебе, полагаю, тоже не составит труда.       — Кто для вас Виктор? — не вдаваясь в подробности, моментально задал следующий вопрос Нейтан.       — Человек за третьей стеной, — усмехнулся Ян, — это та самая странная случайность, когда всевозможные слои общества слились в нечто целое, не понимая и не осознавая, как подобное единство вообще могло произойти.       — Получается, вы союзники? Друзья?       Страуса начала раздражать тавтология Гилиса, который, имея конкретные ответы на его вопросы, давал лишь крупицы расплывчатой правды, из которых и приходилось выстраивать неоднозначные теории. И зачастую от этого выходили совершенно неправильные выводы.       — Друзья? Хм… а что для тебя друг, Страус? Утром ты предпочёл промолчать на этот вопрос, — внезапно Ян сам повернул голову и, увидев, что Нейтан всё это время смотрел на него, даже развернулся к нему всем тело, упираясь ладонями в сырую землю.       В жизни Нейтана было слишком мало знакомых, ещё меньше — друзей, которые только пропадали со временем. Некогда он мог назвать Тимо и Марию своими друзьями, их принадлежность к семье и партнерам не играли в этом роль. С Ордо Нейтан имел общий секрет, на основе которого можно было начать дружбу, которая стала бы весьма плодотворной. Был лакей Дитрих, спасший ему жизнь, давший обещание защищать от любых напастей. Чем не потенциальный друг? Извозчика Лоуренса таковым было назвать сложно. К пьяницам Нейтан не питал особого доверия, исходя из мысли, что те в нужный момент способны продать родную мать за бутылку спиртного. Главная проблема Страуса заключалась в том, что он на скорую руку вешал ярлыки дружбы на всех, кто как-либо поддерживал его на жизненном пути. И за это он жестоко поплатился, когда собственноручно срывал эти ярлыки в надежде, что его прокола никто не заметил, раз за разом причиняя себе неимоверную душевную боль. Очень легко и просто было назвать любого человека другом, когда его интересы совпадали с твоими собственными на определенном этапе. Но то было скорее союзничеством, нежели настоящей дружбой. Впервые он заметил подобные взаимоотношения, не завязанные на семейных, между Назаром и Яном, и ему показалось крайне интересным раскрыть данную мысль.       — Друг… это тот, кто ни за что не продаст тебя в угоду своему личному благополучию? — не до конца уверенный в ответе, Нейтан сказал то, что чувствовал, а не то, что думал.       — Продать? Аха-ха, — внезапно рассмеялся Гилис, — ничего себе. Продать дружбу. Это… воистину звучит очень по-деловому. Ты действительно аристократ-торговец, которым тебя описывал Назар, — возложив обе руки на плечи Страуса, Ян с улыбкой устремил на него взгляд. — Дружба — это то, что не позволяет тебе совершить эгоистичный поступок, вредящий человеку, которого ты считаешь своим другом. Назар же интерпретирует это немного по-другому. Для него дружба — это фактор, который, хм, говоря твоим языком, позволяет безвозмездно тратить своё собственное время на нужды близких тебе людей. И ничего не требовать взамен. Вот и всё, Нейтан. Здесь не нужны многочасовые дедуктивные размышления. Потому что дружба — это не слово, это — чувство. Когда ты не хочешь, чтобы тот или иной человек чувствовал себя плохо, — это дружба. Или любовь. Но с ней всё гораздо сложнее, поэтому я всё-таки предпочитаю дружбу, — усмехнувшись, Ян освободил Нейтана от захвата. — Кажется, достаточно просто?       — Ты умнее Назара, — запротестовал Страус. — В вопросе отношений ты опередил его на несколько ступеней. Ты говоришь как настоящий аристократ. Ты бы дал фору самому Керенгу. Ты бы даже уничтожил его. Почему при нём ты ведёшь себя, как простая деревенщина и его подстилка?       Гилис улыбнулся и только пожал плечами.       — Зачем мне стоит представляться более глупым членом общества перед человеком, который обучил меня всему этому? Нет, Нейтан. Это не условие и не одолжение. Я обязан ему этим. Я обязан ему многим, в чём осознаю себя в данный момент. Если бы не он, я бы так и остался простым хорошим парнем из детского дома. Но я выше этого. Я могу дать людям нечто большее, чем простое сострадание. Я могу дать им надежду. Как пытался дать её тебе, Нейт, когда ты в этом нуждался. И мне плевать, что Назар хочет быть дальновиднее всего своего окружения. Во мне нет дуэлянта, жаждущего быть быстрее, сильнее, умнее. Потому мне и не сложно играть рядом с ним в поддавки. Он испытал достаточно боли, чтобы заслужить возможность чувствовать своё интеллектуальное превосходство.       — А ты нет? — предпочёл заметить Нейтан. — Если сравнивать детский дом и особняк вельможи, в котором вырос Назар, его страдания выглядят слишком надуманными.       — За примером далеко ходить не надо, верно? — ухмыльнулся Ян, поглядывая на него самого. — Как и у тебя, многое скрыто в прошлом и в деталях. Я не имею права о них говорить. У всех свои скелеты в шкафу. Может, если ты сам его об этом спросишь…       — Может. Но ты так и не ответил мне, кто именно для вас Виктор.       — Друг, полагаю, — пожал плечами Гилис. — Друг из другого мира.       — Ладно, хорошо… Я не уверен, что до конца понял. А кто тогда та деваха, что ринулась его отчитывать за проступок?       — О! А это уже вопрос, на который ты совсем скоро сам найдёшь ответ, мне не нужно ничего тебе объяснять, — он поднялся с земли и протянул Нейтану руку.       — И почему же? — тот отказался, встав самостоятельно.       — Потому что после Назара она была второй, кто меня спрашивал о тебе, — подмигнул Ян. — Наверное, не до конца была уверена, блефуешь ты или нет насчёт исключения, тюрьмы и всего того, что ты тогда наговорил о судьбе Виктора.       — Искала информацию, чтобы запугать? — догадался Страус.       — Возможно. Мне сложно сказать. В разговоре с ней я часто теряю суть диалога. Идём, скоро отбой.       — За этим ты меня поднял? Я бы предпочёл встретить его здесь, мне о многом нужно подумать.       — Вот именно это я тебе сделать и не позволю, — сунул он два больших пальца за пояс, — если тебе, конечно, до сих пор нужны твои личные вещи, хех. К слову, не представлял, насколько у тебя плохой вкус в одежде.       Нейтана пробило на смешок. Он даже удивился тому, насколько давно его не посещал смех и чувство какого-то странного блаженства. С этим человеком он действительно чувствовал себя совершенно спокойно. Не хотелось ни врать, ни увиливать от ответов — даже думать порой с ним, казалось, не было никакой необходимости. Говори всё, что на душе, задавай любые вопросы — он выслушает, он поймёт, он не станет критиковать. Но насколько долго всё сказанное останется запертым в его голове?       «Он мог бы стать отличным шпионом одной из торговых гильдий или даже руководить агентурной сетью, прямо как…» — задумался Страус, пока его не прервал голос уходящего Гилиса.       — Если ты забыл, в том чемодане ещё и твоё нижнее бельё было…       Медлить было нельзя. Белоснежные кальсоны жаждали вернуться к своему законному владельцу.

* * *

      На кровати разложились самые разные вещи: от рубашек и брюк до самого что ни на есть нижнего белья. Несмотря на абсурдность ситуации, Нейтан старался проверять всё очень тщательно, чем привлекал к себе внимание других сослуживцев. Со стороны всё это походило на торг, некоторые даже искоса поглядывали и ждали, когда совершится денежный обмен. Другие же на подобные виды сделок не обращали никакого внимания — в их родной местности было абсолютно нормально обменивать или скупать ненужные вещи соседей.       — Вот эта поношена, — принюхался к одной из рубах Страус, — ох, да от неё несёт как от…       — Если хочешь, я заставлю ребят всё перестирать. Но не удивляйся, если потом половина вещей будет в мыльном порошке, — пожал плечами Гилис, строя из себя деловитого купца на радость всем остальным.       — Обойдусь, просто констатирую как факт, — выпустив рубаху из рук, Нейтан продолжил подсчёт, — к слову, напомни, почему сами похитители отказались принимать в процессии прямое участие? Я бы с радостью поглядел на них, может, даже послушал их извинения.       — Вот чего-чего, а последнего ты явно не дождёшься. В их понимании они не сделали ничего плохого — прибрали к рукам никому не нужный, бесхозный чемодан. Они ведь нашли его у казармы, а не стащили прямо из-под твоей койки. Пусть и немного, но понимание собственности у них выработалось. Поэтому они никогда не залезут в твой личный шкафчик или под твою кровать, — Ян бросил взгляд на габаритного кадета, который общался с кем-то у двухъярусной койки Нейтана, — ну и ещё потому, что до чёртиков боятся твоего соседа.       — Ты про Пипина? — Страус посмотрел на поношенные на вид кальсоны. Принюхиваться к ним не было никакого желания, поэтому он просто отбросил их в кучу с грязными вещами, — у нас что, нехватка нижнего белья в роте, что они успели поносить даже мои трусы?       — Скажешь тоже, армейские и аристократические, — усмехнулся Ян, — когда ещё они получат подобное удовольствие? А вот насчёт Пипина ты попал в самую точку. К слову, если раньше вы перекидывались парой фраз, то сейчас он что-то не слишком ищет твоего общества.       — Ты за мной следишь, Гилис, да? — повернулся к тому Нейтан.       — Ну, нужно же мне было как-то подобраться к тебе, — спокойно улыбнулся тот, — но не переживай, как только ты подробно расскажешь об итогах вашего разговора с комендантом, я обещаю оставить тебя в покое.       — Разве тот факт, что я остался здесь, уже не говорит сам за себя?       — Ты ничего не рассказал о том, какой именно вердикт вы вынесли относительно Виктора, — не прекращал улыбаться тот, — для меня это самое важное.       Нейтан глубоко вздохнул и вернулся к подсчёту вещей. Ему нравилось сохранять ноту тайны в разговоре и наблюдать за беспокойством Гилиса за своего друга. Он бы мог многое из этого извлечь.       — Как ты сам сказал ранее, слухами мир полнится. Ты сам рано или поздно узнаешь.       — Грязно играешь, Страус, — заметил Ян, хотя улыбаться не перестал, — но я сделал тебе одолжение, помогая в поиске твоих личных вещей. Тебе не кажется это уже достаточным поводом?       — Возможно, — Нейтан наконец закончил проверку, всматриваясь в одинаковые кучи чистых и грязных вещей и спустя несколько секунд сгрёб всё в одну сплошную, — но это не является достаточным фактором для возникновения доверия между нами. По крайней мере потому, что здесь не достаёт одной вещицы.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Нейтан, мой авторитет среди детдомовцев абсолютен, никто не мог утаить от меня ничего, ты явно ошибся, пересчитай ещё раз.       — Мне нет в этом никакой нужды, азам математического счёта я обучен и обладаю отличной памятью на свои личные вещи, — тот повернулся к Гилису и скривил саркастическую ухмылку, — снимай.       — Не понимаю, о чём ты…       — Эта рубаха хорошо сидит на тебе. И она сделана из слишком дорогой ткани, но коротка тебе в рукавах, потому что у меня руки всегда были чуть короче в сопоставлении росту, поэтому приходилось подшивать и делать личные мерки. Я дал тебе её поносить только из минимального уважения, но буду честен — доверия к тебе это не прибавило.       — А жаль, — усмехнулся тот, начиная расстёгивать пуговицы. Кто что думал из кадетов в тот момент, останется для них загадкой, — потому что я просто хотел слегка подшутить над тобой. Понимаю, затея не слишком удалась, но я бы в любом случае вернул её тебе после твоего окончательного вердикта. Но ты меня переиграл, хорошая работа.       — И после этого ты ещё намереваешься услышать от меня подробности диалога с Йосо? — поднял правую бровь Страус, забирая своё имущество из рук Гилиса, оставляя его с открытым торсом.       — Нет, — повертел тот головой, — в этом уже нет никакой нужды, — он посмотрел на дальний угол барака, в котором располагалась входная дверь, через которую и вошёл кадет Назар Керенг. Проследив за взглядом Гилиса, Нейтан принялся собирать свои пожитки в соседнюю кучу, ибо своего собственного чемодана он лишился.       — Из твоих слов я начинаю догадываться, зачем был весь этот утренний спектакль, — грубо раскладывая вещи, огрызнулся Страус.       — Нет, не догадываешься, потому что всё ещё думаешь, что всё это было сделано не ради твоего собственного блага, — надевая старую поношенную льняную рубаху, ответил Ян, — возможно, когда-нибудь. А возможно, — приметив, что Керенг направляется в их сторону, тот широко улыбнулся, — и прямо сейчас. Только прошу — молчи и не перебивай.       — Господа, — поздоровавшись коротким кивком, Назар окинул пару строгим взглядом, — полагаю, операция по возврату вещей прошла успешно?       — Более чем, — кивнул Гилис, — мне резко захотелось совершить небольшую ночную прогулку, не составите мне компанию, уважаемые?       Троица вышла из барака и направилась в сторону леса, туда, откуда они ранее пришли. Нейтана чересчур сильно смущал тот факт, что Ян решил проявить инициативу. Более того, он поражался самому себе и тому, как быстро он согласился на эту дружбу. Вешание ярлыков друзей ни к чему не приводило и ранее, а сейчас он допускал ту же ошибку. Он догадывался, что Гилис не просто так заявил, что совсем скоро сам Нейтан всё узнает от Керенга, а тот, в свою очередь, уже намекал на их если не близкие, то доверительные отношения с комендантом. Возможно, они и гоняли чаи вместе за дружеской вечерней беседой, но мысли об этом переходили в куда более глубокие размышления о том, насколько поистине близки Йосо с Керенгом и каково влияние первого на второго. Ранее была отличная возможность выяснить всё наедине с Гилисом, но сейчас Назар ни за что не позволил бы ему выдать себя — слишком велико его влияние на друга и уважение второго. Тогда зачем Ян собрал их вместе здесь, посреди ночи?       Изначально все шли молча, не до конца понимая идеи рыжеволосого компаньона, пока тот не заговорил:       — Итак, что насчёт судьбы Виктора? Удалось что-либо узнать?       — О чём ты? — Назар остро взглянул в лицо улыбающегося Яна, всем видом давая понять, что не понимает, о чём идёт речь. — Я был на ночной прогулке, подобной этой, и на вопрос нам ясно может ответить только его величество Страус, который, замечу, нарочно отмалчивался весь день, — он перевёл взгляд на лицо Нейтана. Идентичным образом поступил и Ян, вероятнее всего проверяя его решимость и согласие следовать ранее оговоренному плану, засим он остался нем как рыба, что в какой-то момент повергло Керенга в замешательство. Ему вдруг стало интересно, что действительно задумал Ян. — Эм… у вас есть что сказать, господин Страус?       — Вероятно, не меньше, чем тебе, — перебил Назара Ян, переводя на него всеобщее внимание.       — О чём ты говоришь, Гилис? Мне не совсем понятен ход твоих мыслей.       — В таком случае я поясню. Если бы Страус хоть как-то навредил Виктору, ты бы ни за что не подошёл бы к нам несколькими минутами ранее. Ты бы сделал вид, что не заметил нас, а потом бы рассказал мне обо всём уже лично, и мы бы стали думать, как заклеймить Нейтана предателем или идеологическим соперником.       — Что ты несёшь? Прекрати, ты начинаешь плести полную ахинею, — попытался выкрутиться Керенг, но всё в его жестах, движениях и взгляде выдавало явную тревогу. Нейтан подметил это очень быстро, даже не участвуя в дискуссии. А ещё он заметил решимость Гилиса, которой он светился, словно лампа, повешенная в самом тёмном переулке столицы.       — Но ты этого не сделал, хотя нам троим было бы достаточно просто его… приравнять к нулю в этом лагере, и ты это прекрасно знаешь. А значит, — не останавливаясь, но смиренно выслушивая слова товарища, Ян резко повернул голову на Страуса, — мы можем быть спокойны за нашего друга?       «Нужно сказать. К чёрту уловки, он и без того всё понял… его логический подход к делу и хладнокровие просто поражают…»       — Мы… договорились, что никто не узнает о произошедшем, если я останусь в лагере на своих условиях, — ответил Нейтан, максимально укоротив диалог с комендантом.       Естественно, остальное их мало интересовало, в частности Яна, а не Назара, тот бы рад был услышать о любых деталей, чтобы в будущем иметь удобные рычаги воздействия на него, если понадобится.       — Видишь, как просто? — вернулся тот к созерцанию коллеги. — А я пытался несколько часов получить от него этот ответ. Даже пришлось подкупать его тщеславие.       — Знаешь, Гилис, иногда стоит остановиться и подойти к вопросу с другой стороны. Мы не можем до конца верить его словам, ибо…       — Можем, — перебивая, кивнул Ян, — потому что ты знаешь, что это правда. Потому что ты говорил с комендантом, потому что ты хочешь…       — Замолчи, — остановившись, резко прервал собеседника Керенг, — закрой рот, ты меня понял? Ты не имеешь никакого права говорить о том, чего я хочу и к чему стремлюсь. Ты…       — Он хочет поступить в Военную Полицию, — не обращая внимания на товарища, быстро объяснил Ян Нейтану, — и поэтому собирается…       — Заткнись, или я тебе…       — …сблизиться с Йосо, чтобы тот принял во внимание его старания и дал личную рекомендацию для вступления на пост сразу в роли офицера, а не рядового солдата, — продолжая улыбаться, наконец посмотрел он в лицо товарища.       Нейтана закоротило. Что только что произошло? Гилис, который ранее пел Назару дифирамбы и говорил об уважении и готовности подставиться при любом удачном случае, так просто выдавал своего формального господина?       «Здесь явно что-то не так. Гилис бы не поступил так, не имея прямой выгоды для Керенга. Но если верить его слова, то… он… они… меня…»       — За что? — задал первый вопрос Керенг, не меняя грубоватого, почти нахального тона. — За что ты так со мной? Какое зло я тебе сделал, Ян?       — Никакого, — покачал тот головой, — совершенно ничего. Но, как и Нейтан, ты пока не понимаешь, что всё это я делаю ради твоего блага.       — Я всё правильно понимаю? — вставил свои пять копеек Страус. — Ваша… поддержка являлась ничем иным, как выполнением прямого приказа коменданта?       — Нет! — вскрикнул Назар.       — Именно, — спокойно кивнул Ян, — таким образом, уговорив тебя остаться здесь, Назар получил особые привилегии от Йосо. Надеюсь, что получил. Получил же?       — Зачем ты ему всё это говоришь? — рукой указал на Страуса Керенг. — У нас ведь был план, мы должны были…       — Потому что меня достали эти игры в высшую аристократию и попытки переиграть или взять под контроль друг друга, — голос Яна постепенно менялся, негодование сменило улыбку, — мы тут теперь все одного поля ягоды, мы все солдаты, нет более места классовому неравенству, даже среди таких, как вы. Отныне мы все должны быть заодно, иначе повадки из прошлого вас погубят. Как долго вы продолжите выделяться среди остальных? На нас смотрели добрые полсотни новобранцев, пока Страус пересчитывал свои вещи. О том, что избили именно его, знатного франта, говорили всем лагерем. Да и ты недалеко ушёл. Уже ходят слухи о твоем ежедневном посещении администрации перед отбоем. Твоя одежда и твоя манера держаться на людях выдают в тебе голубую кровь. Вы оба привлекаете лишнее внимание, пусть пока на уровне обычного интереса, но совсем скоро, когда они поймут все выходящее и ваше прямое влияние на их собственное пребывание в лагере, ваше скрытое противостояние им надоест, и они воздвигнут вас в ранг недругов. Потому что вы будете не такими, как они. Я стараюсь добиться одинаковой судьбы для всех нас, но вы оба, чёрт возьми, всё портите своими тайными заговорами и попытками переиграть друг друга в игре, которая понятна только вам. Вы уничтожаете друг друга, вы наслаждаетесь поражениями соперника и его моральным унижением. Вам даже не нужно говорить — всё написано на ваших лицах. Пока вы не прекратите ваши ребяческие глупости, мы никогда ни к чему не придём.       — Каких, к чёрту, глупостей? — внезапно спросил Страус. — Мне плевать на мнение окружающих. Мне абсолютно плевать на весь лагерь. Но мы говорили… мы договаривались, что время моего короткого пребывания здесь я потрачу на изучение лагеря, что это событие, скорее, поможет мне, а не станет заточением! Мы договаривались об этом! Я вам поверил!       — Тебе отсюда не выбраться, — внезапно заключил сам Керенг. — Йосо изначально дал распоряжение охране — задержать тебя любыми методами, кроме тех, что грозят летальным исходом. И да, я говорю тебе всё это исходя из того, что услышал от самого Йосо. Ты согласился, Страус. Так он мне сказал.       — Я согласился, поведясь на ваши слова о понимании, я думал, что вы действительно хотите помочь мне, а не отдать меня в рабство в армию…       — А какой у тебя был выбор? — вопросил Ян. — Мы предложили тебе меньшее из зол. Помочь с твоим побегом означало бы оказаться под угрозой увольнения со службы. Да и сам побег, даже будь он успешным, имел значение только для тебя. Нам от него было бы ни горячо ни холодно. Никакого толку. Разве ты сам подставился бы ради того, кто преследует свои собственные интересы?       Нейтан не стал отвечать, поскольку ответ изначально был очевиден.       — Я говорил: ты не поймёшь, что остался в выигрыше благодаря нам. То, что Назар воспользовался ситуацией, оказавшейся полезной для тебя, хотя ты сам этого ещё не осознал, влияет исключительно на успех его пребывания в этом месте. Грех не воспользоваться подобным.       — Я сбегу, — чётко проговорил Нейтан, — я сбегу, и все ваши слова и обещания коменданту окажутся пустышкой. Ты, — он указал на Керенга, — провалишь своё задание, а ты, — переместил палец на второго, — поплатишься за то, что не смог помочь своему господину. Это вы росли, падали на землю и снова поднимались вместе, у меня с вами ничего общего, кроме незавидного положения, не имеется.       — Попробуй, — махнул на того Назар, уже слишком измотанный этим вечером, — давай, беги хоть сейчас. Мне всё равно. Ты сказал своё слово Йосо — он услышал. За всё остальное я не несу ни капли ответственности. Ты тупой как пробка, если не понимаешь, что мы стараемся не просто заставить тебя остаться здесь, но и сделать твою жизнь максимально комфортной. Почему? Ну давай, спроси почему?       — О, я спрошу, — Нейтан сжал кулаки, — как только ты расскажешь мне, сколько слов благодарности получил от Йосо, когда отчитывался ему по моему делу. Ох да, ты расскажешь мне всё в подробностях, ублюдок.       Свежий ночной ветерок подался навстречу Нейтану, когда он сорвался с места. Даже когда его кулак оказался направлен в лицо Керенга, он чувствовал сопротивление ветра, хотя для него это было скорее лёгким поглаживанием. Когда же костяшки пальцев настигли щеки Назара, Страус почувствовал неимоверное удовольствие от попадания. Казалось, само время замерло, пока не успевший принять стойку Керенг падал на землю, однако затем он почувствовал удар в ребро откуда-то справа. Там стоял только Ян, и только он мог так сильно пихнуть его. Но это оказалось неважным. Согнувшись, Нейтан попытался резво атаковать, но потерпел неудачу — хук справа Гилис отвёл в сторону, ударяя в живот оппоненту, не имевшему достаточной подготовки, и заставляя того скрутиться. Пропустивший удар Нейтан прочувствовал всем телом — тут имела место сама боль, сама сила, с которой его ударили. Оставаться на ногах более не было сил, и он рухнул на колени. Об ответе речи даже не шло — удивительно, как всего один удар привёл его в подобное недееспособное состояние, ведь буквально вчерашним днём он получил десяток подобных ударов, и не один до конца не сломил его дух, тогда как здесь он не мог ответить абсолютно ничем, кроме глухих выдохов.       Наконец, собравшись с силами, опираясь о колени, он попытался встать, но был резко остановлен противником, так крепко сжавшим его плечи и прижавшим его к земле, что пришлось остаться на коленях.       — Я знаю, как вернуть тебе самоуважение, — с одышкой, улыбаясь, произнёс Ян, — я знаю, я всё сделаю, просто доверься мне, Нейт… доверься мне… как своему другу…

* * *

      — Смотри, кто пожаловал, — кивнула темноволосая караульная на подходившего к воротам странника.       Он сам, как и его лошадь, выглядел слишком измождённым и уставшим, но, благо, был знаком постовым. Мелисса знавала этого парня ещё со времён их общей службы в кадетском корпусе, «много лет назад», как они любили выражаться, их связывали личные, близкие отношения, чувства, которым оба отдавались в свои молодые годы. И так же яростно, как пара разжигала пламя страсти, они его и гасили по окончанию службы, не затаив обиды и не обвиняя друг друга в упущенной возможности сохранить постоянную физическую и духовную связь. Всё оказалось предопределено выбором, который каждый сделал по своему собственному желанию. Она предпочла роль оседлой охранницы, он — вольного всадника, скачущего с одного место на другое.       — Ка-ай! — вскидывая руки, рыженькая поднялась с места и понеслась к своему самому любимому письмоносцу в надежде ощутить его тёплые объятия, которые не заставили себя ждать.       — Мелисса, Ирма, — обнимая последнюю одной рукой, он не отпускал узды своего загнанного компаньона и лишь кивнул первой, на что та подняла бурдюк в честь его приезда.       — А мы ждали тебя только завтра! — не желая так скоро отказываться от его дружеской ласки, сказала Ирма.       — Решил не ночевать в деревне, а сразу добраться до лагеря. Конь добротный, всё выдержал, а, Фредерик? — он похлопал по гриве скакуна, отчего тот только покрутил головой и устало фыркнул. — К слову, спасибо за огни, обычно вы их не зажигаете.       — Это к ней, — кивнула на подругу Мелисса, — самовольно вышла зажечь. Я тут ни при чём.       — Конечно, — кивнул тот, — если бы я только не знал, на что моя подруга-лиса может согласиться ради глотка вина, тотчас бы поверил.       — Эй! — внезапно отпихнула того Ирма. — Я, между прочим, делала это с полной уверенностью, что… что… эм… ты до нас доберёшься сегодня! Вот! Эй! Это правда! Ведь правда?!       Кай и Мелисса рассмеялись в один голос. Оба прекрасно понимали, что это Ирма заставила подругу ради выпивки пуститься в дальнее шествие. И нет, она никогда не была уверена, прибудет ли Кай именно сегодня, просто чувствовала, а это чувство никогда её не подводило, и осознавала, что может произойти между ними, если они вдруг случайно встретятся на безлюдной тропе на его пути, когда им придётся снова остаться одним, взирая друг другу в очи, смущённо отводя взгляд. Мелисса прекрасно понимала, чем это закончится, поэтому всегда отправляла напарницу на эту авантюру. А по-дружески встречая его после, она могла удержать себя от того, чтобы пускаться в ненужное оговаривание условий, которые молчаливо принимали оба.       — Вот всегда вы так, — вернувшись на своё место близ костра, Ирма выхватила бурдюк из рук напарницы и сделала несколько долгих глотков. Успев привязать лошадь к коновязи, сам Кай к тому моменту успел подсесть к огню и копался в своём вещевом мешке.       — Не злись, смотри, что я тебе привёз, — он с улыбкой в щенячьих глазах протянул ей бутылку красного.       — Ты помнишь, что за спаивание постовых на службе тебя могут вышвырнуть из армии? — указала Мелисса на лагерь позади, пока Ирма пыталась расцеловать Кая за подарок.       — Я не говорю, что нужно открывать его прямо сейчас.       — Но ты ведь завтра уезжаешь, Кай.       Он промолчал, сделав это нарочно, хотел услышать именно её согласие. Небо сегодня было слегка прикрыто облаками, и сложно было разобрать невооружённым глазом, что происходило в такой дали на воротах. К тому же, никто не ждал курьера так скоро.       — Нам уже влетело от Крок, я бы не хотела усугублять.       — Ты такая скучная, Мели, — пробурчала Ирма, при этом стараясь сковырнуть пробку металлической вилкой.       Оба знали, что у Кая была открывашка, но он и не подумает её достать, пока не услышит заветные слова. Это вытребованное, затянувшиеся молчание играло ему на руку. Ирма сдалась достаточно быстро.       — Итак, что расскажете? Новый учебный год, новые истории? — Кай провёл руками по коротким волосам, которые ранее были длиннее, но часы в дороге заставили его их состричь — слишком пекло голову на открытом солнце.       — Да ничего особенного, — размяла правую ладонь Мелисса, получая из рук подруги открытую бутылку, — каждый год прибывают ребята со слегка… специфичными наклонностями.       — Долбанутые! — прямолинейно заявила рыженькая.       — Такое ощущение, что в нашем корпусе таковых было маловато, — пожал плечами Кай.       Ночь выдалась на удивление тихой. Дальний лес ниже по склону начинал жить своей жизнью, ночные птицы и звери шумели одновременно, а ветер разносил отголоски этого хора и доносил их до слушателей.       — Здесь всё иначе. Здесь всё настолько живое, гораздо более, чем люди в городах, — Кай сделал глоток и поморщился. Он никогда не любил спиртное, но здесь, в компании, не мог себе отказать.       Мелисса промолчала, но вот Ирма, уже заведённая, начала помогать подруге.       — Тогда почему не остался? Ты же хотел! — заулыбалась лисица.       — Хотел. Я люблю это место, но я совершенно неусидчив, ты же меня знаешь, — он постарался спихнуть ответ в одну большую яму из тысячи подобных, ранее озвученных, где слово «тебя» часто заменялось на «место», а «нерешителен» превращалось в «неусидчив». Характеру Кая, о котором знала Мелисса, была свойственны неимоверная неуверенность и постоянные поиски себя в ограниченном мире в надежде обрести ему необходимое в одном из уголков королевства. Долгое нахождение на одном месте приносило ему горе саморазрушения, иллюзию бездействия и деградации. Ему постоянно требовалось движение вперёд, неважно куда, главное идти, ведь дорогу осилит идущий, а рано или поздно она его куда-нибудь да выведет. В этом плане Мелисса была полной его противоположностью. Ей не требовалось куда-то идти, бежать, лететь, наоборот, она видела в повседневности стабильность, выражающуюся в повышенных шансах на спокойную, размерную жизнь. За горами и лесами она видела только опасность, неизвестность и чувствовала страх, потому что не знала истину, скрывающуюся за ними. Кая это никогда не пугало, и ради своей мечты он был готов преодолеть не только горы и леса, но и сами стены.       — Тогда почему курьер, Кай? — не желала угомониться Ирма, отчасти зная ответ заранее, но ей хотелось получить искреннее признание.       — Потому что…       — Потому что кто-то уже достаточно выпил, чтобы не видеть границу между личным и публичным, — Мелисса отобрала у неё бутылку и сделала вид, что собирается вылить остатки содержимого, но, посмотрев на спокойное лицо Кая, сразу всё поняла и сделала глоток.       — Мели, я бы не спрашивала, если бы не знала, что он являлся самым лучшим кадетом корпуса, при выпуске его путь был буквально выстелен красной ковровой дорожкой прямиком в столицу.       — Ирма, дорогая, на этот вопрос мне ответить ещё проще. Вот ты бы пошла в Военную Полицию, если бы попала в списки лучших?       — М-м-м… маловероятно.       Кай только развёл руками. Ответ оказался всем понятен и всеми принят, но для Ирмы этого было недостаточно.       — Неусидчивые обычно идут в Разведку… — чересчур мечтательным голосом произнесла рыженькая, за что получила гневный взгляд напарницы.       — Возможно. Но ты не хуже меня самого знаешь, что я всё-таки дорожу своей жизни, а ещё чертовски люблю лошадей. Мне сулили спокойную жизнь в стенах, и я никогда не хотел подвергать своего товарища опасности быть убитым или покалеченным за ними, — Кай бросил взгляд на своего скакуна, то был взгляд, наполненный любовью и заботой. Мелисса предвзято фыркнула от подобного.       — Наверное, забавно, любить животных больше людей, — изначально ей казалось, что она об этом только подумала, а не сказала вслух, но направленные на неё взгляды заставили её усомниться в данной мысли.       — А ещё быть законченным эгоистом? — сразу улыбнулся Кай, тем самым только подливая масла в огонь. — Я не принял это на свой счёт, ты не подумай.       — Конечно, — усмехнулась та, уже чересчур долго сохраняя за собой главенство над бутылкой. Тяжело вздохнув, Кай достал вторую, попутно откупоривая.       — Я не согласна, — выхватывая у него из рук вино, процедила Ирма. — Прости, Кай, но таково моё мнение. Лучшие из лучших должны приносить максимальную пользу человечеству. Но из-за своих личных проблем эти люди исполняют роли, с которыми бы прекрасно справился кто угодно. Именно поэтому мы проигрываем в войне. Потому что первая десятка идёт в Военпол, а не на передовую, когда как их навыки нужнее всего именно там!       — В таком случае, никто бы никогда не старался выбиться в лучшие, — движением пальцев попросил у той бутылку Кай, — если в тебе нет патриотизма, какой смысл стараться? Ирма, я напомню тебе: в нашем наборе были и те, кто шёл в армию только ради воды и хлеба. Вспомни Эрика, помнишь же? Забитый сирота, никому не нужный, ничего не умеющий. Ему хватало одной мысли о том, что сегодня он будет сыт и не будет спать под открытым небом. Да, он не попал в десятку, хотя какой неимоверный потенциал он имел в управлении приводом. Но человек, переживший столько мучений в детстве, никогда не захочет пережить их снова на полях сражений за стенами. Более того, не захочет распрощаться со своей жизнью за… за что именно, скажи? За то место, в котором он всю юность фактически выживал? За тех людей, которые смотрели на него, как на отродье? Какой смысл вступать в Разведку тем, кто изначально всех недолюбливает или даже ненавидит?       — Ради будущего человечества! — внезапно подскочила та, смотря на собеседника сверху вниз. — Наш строй не идеален, это понятно, но как он может стать лучше, если мы терпим одно поражение за другим?! В чём смысл, когда слабые патриоты умирают на поле боя, а сильные эгоисты копошатся в бумагах за тремя стенами?! Мы никогда ни к чему не придём при подобном восприятии службы!       — Ирми, остынь, — поднялась со своего места Мелисса, попытавшись отобрать у той бутылку, — он ведь уже сказал, при подобном законе не было бы духа соперничества и конкуренции. Никто не хотел бы быть лучшим, зная, что его отправят на передовую. А страх попасть в первую десятку и стать разведчиками повлёк бы за собой непопулярность армии в целом, никто бы просто не шёл в новобранцы даже под страхом голодной смерти, потому что тогда ещё есть шанс своровать еду и наестся, но, когда ты за стеной, никаких шансов уже нет.       — Трусы, — давая возможность спокойно забрать у себя красное, высказала Ирма, — вы все — трусы! Вы знаете, что можете, что способны принести человечеству пользу, но даже не пытаетесь!       После этих слов она получила грубую пощёчину от своей напарницы. Они встретились взглядами и противостояние продолжилось таким образом, но всю эту невидимое противостояние прервал мужской голос.       — В таком случае… почему ты сама здесь? Если ты так яро настроена на борьбу, зачем ты охраняешь кадетский лагерь, почему не помогаешь товарищам, павшим на поле боя?       И только произнеся последний эпитет, Кай осознал, какую огромную ошибку совершил. Не Ирма, а сама Мелисса испепеляющим взором посмотрела на него, заставляя почувствовать себя муравьём, над которым нависла угроза быть раздавленным сапогом. Он только что сказал то, чего не следовало говорить никогда. Он сплоховал, и следовало очень быстро либо перевести тему разговора в иное русло, либо вовсе забыть о ней. Он предпочёл последнее.       — Ладно, я, пожалуй, пойду, не слишком налегайте на спиртное, — добавил он, подбирая свой вещмешок и отвязывая верного скакуна.       Нить вражды между подругами оборвалась в тот самый момент, когда Мелисса услышала о решении Кая. На секунду позабыв о противостоянии и обо всём на свете, она не глядя начала собирать свои вещи ради привычного продолжения, но затем вдруг осознала, что это было уже не их время, им здесь больше ничего не принадлежало. Она во всём винила алкоголь, но тогда, стоя перед ним в полной готовности, поддалась воспоминаниям, когда точно так же стоял перед ней он. Она явственно чувствовала высохшие слёзы, покрасневшие, распухшие от волнения и тревожности глаза. Тогда ей всё казалось, как в последний раз. Она не могла его отпустить, только не с той лёгкостью на душе, с которой отпускала его сейчас. Ведь тогда всё было иначе.       Кай развязал узел и был готов уходить. Он остановился на воротах, молча прося прощение у Ирмы, которая более не обращала на него внимания, поглощённая созерцанием огня, мысленно перенося посиделки далеко за пределы стен, когда повсюду опасность, тревога и страх. Мелисса знала, что через некоторое время она начнёт вскакивать и, хватаясь за ружьё, пытаться целиться в невидимых врагов, но ей никогда не хватит духа, чтобы спустить курок, потому что подруга будет рядом, наблюдая за этим ребячеством. Само её присутствие будет напоминать Ирме о реальности и обстоятельствах, в которых они оказались. Мелисса обменялась с Каем взглядами. Она понимала, на что он рассчитывал этим вечером, почему прискакал раньше обычного, в ночь, как делал это всегда. Его желание не спать полночи, пропустить завтрак и насладиться обедом вместе с остальными отражалось в его голубых глазах лунным светом. Но Мелисса отвела взгляд, опустила рюкзак и направилась к напарнице, подбирая упавшую бутылку, делая два глубоких глотка. То были её ответ, её испытание и её победа над силой, не до конца ей понятной. Послышались отдаляющиеся шаги. Девушки остались одни. Тёплое зарево согревало их, заставляло поддаться поближе, смелее раскрывая свои души друг перед другом.       — А могла пойти, — смекнула Ирма, расположив ладони близ огня.       — Крок может в любой момент нагрянуть с проверкой.       — Нет, не думаю. Смотри. Видишь, там свет горит? Такой тусклый, слабенький. Не пойдёт она сегодня на обход. Занята.       — Тогда я просто хочу посмотреть на его разбитое лицо завтра. Да и, — Мелисса покачала бутылку, — не оставлять же одной тебе этот презент от прошлых отношений.

* * *

      — Он обозлился, да? — вопросил Нейтан при совместной медленной прогулке к казарме.       — Могу сказать, что слова «ты меня предал» и «ты выбрал не ту сторону» могут намекать на его… негодование. Но не переживай, они относятся лично ко мне, к тебе у него претензий больше нет и быть не может, — улыбнулся в своей манере Ян и преодолел очередное каменное заграждение, запрыгнув на его вершину, простояв на одной ноге с десяток секунд и спрыгнув вниз.       — Зачем ты так поступил? По твоим словам, вы знакомы уже много лет. Ты ведь предал друга.       — Нет, я никого не предавал, — помахал указательным пальцем Ян, — я просто лишил его первенства в вашем бодании. И возможности манипулировать тобой.       — Ты его предал, — категорично заключил Страус.       — Только его эго, а не его самого. Пройдёт пара дней, он успокоится, смирится с поражением и… всё вернётся на круги своя. Я его знаю. Или, по крайней мере, знаю, что у него здесь, кроме меня и Виктора, нет других друзей. Но Виктор не в счёт, они никогда не могли находиться вместе дольше получаса без выпивки. Такова их натура.       — Тогда зачем ты обрёк друга на подобную судьбу?       — Честно? — остановился Ян. — Потому что мне стало очень любопытно, как почувствует себя Назар, находясь в твоей шкуре. С одинаковым темпераментом, в одинаковой ситуации при одинаковых возможностях. Это тебе, Нейтан, кажется, что вы способны провести в одиночестве три будущих года, занимая себя чем-то иным, сосредоточившись на учёбе, подавая пример и гоняя чаи с офицерами, при этом будучи ненавистниками абсолютно всех равных вам. Обычно из-за подобных отношений люди становятся тиранами, а их изначальные успехи позволяют им продвигаться по службе с неимоверной скоростью. И как итог, глава полиции твоего участка — полнейший ублюдок, терроризирующий всё местное население властью, сосредоточенной в его руках. Ещё есть пьяницы, те, кто старается забыть прошлое. Но с ними не лучше — любой вопрос остаётся нерешённым на протяжении долгих лет просто потому, что их ничего, кроме бутылки, не заботит.       — Кажется, ты не просто говоришь, а, скорее, знаешь об этом.       — Имел опыт общения с обоими типажами, — подмигнул Гилис, — благо шерифы были не единственной властью в округе. Имелись ещё и представители семьи Керенг.       — И что, они прямо так сильно пеклись о состоянии вашей общины?       — Деревни, — поправил Гилис, — нет, но… когда Назар узнавал от меня о проблемах, ему каким-то образом удавалось привлечь к данному вопросу и главу семьи, своего отца. Не сразу, разумеется. Но при любых проблемах деревни решение приходило от Керенгов, а не от законной королевской власти, — он запрыгнул на ещё один камень.       Там ему удалось простоять более пятнадцати секунд. Нейтан только молча наблюдал за подобным ребячеством, раз оно приносило Гилису удовлетворение. Но он знал, что это, скорее, самообман — Ян был напряжён до предела, и вероятно, он никогда настолько сильно не переходил дорогу человеку, которого мог назвать не просто давним другом, но и лучшим. Всю его нервозность выдавали глупые попытки занять себя чем-то другим, а не прямым диалогам. Вот он взбирался на ограду, затем начинал собирать ветки и бросать их куда-то вдаль, затем вовсе предложил не возвращаться так скоро в барак, сделав лишний круг, а то и два, к старому молчаливому дубу. Ян старался не сбрасывать улыбку, в особенности когда видел, что Нейтан смотрит прямо на него. Зачастую они в такт молча шагали до тех пор, пока Яну не приспичит заняться совершенно другим делом, как, например, собирать ромашки по пути или подбирать камни длиною больше десяти сантиметров, при этом оценивая их природную красоту. Нейтану почему-то не хотелось задавать лишних провокационных вопросов. Он прекрасно понимал чувства Яна, совершившего акт предательского унижения товарища ради благополучия того, кого он, по сути, никогда не знал. Это было сравнимо с разменом более дорогостоящей монеты на менее ценную, и вследствие, разочарование.       — Ты не должен был, — вдруг высказался Страус, — не должен был ставить на меня. В этом не было смысла.       — Ох, смысл был, да ещё какой, просто ты его не понимаешь. Хочешь узнать?       — Определённо.       — Вы с Назаром очень похожи. Но в отличие от простых людей, которые были бы этому только рады, подобная схожесть рождает в вас противостояние. Вы оба эгоисты и хотите априори быть выше других лишь потому, что вам посчастливилось родиться в благополучных семьях. Когда две такие удачливые личности сталкиваются, начинается выяснение того, кому же больше повезло. Кто более умён, смел, проворен и так далее. Этот список бесконечен. Рано или поздно вы оба начнёте сравнивать походку или манеру речи. И кто знает, до чего бы вы дошли. Но сегодня я решил заранее пресечь это ненужное противостояние, показать вам, что вы оба равны и нет нужды в этом глупом соперничестве.       — Но что-то пошло не так…       — Да, действительно. Вы оба, — улыбнулся Ян, — продолжали гнуть свою линию, ставя себя выше друг друга. С тобой всё было понятно, я тебя не знаю как человека, никогда не знал… но…       — Но?...       — Но Назар ответил тем, чем ответил. Ты поддался его просьбе насчёт Виктора, ты выполнил своё обещание. Ты принял поражение и его условия. Тогда я понял, что ты готов пойти на компромисс. Этого же я ждал и от него. Только… оказалось, что мои надежды были напрасны. Когда он начал притворяться, что ничего не знает, и затыкать мне рот, когда я пытался вывести его на чистую воду, я понял, что он старается сохранить в тайне любые детали своего разговора с Йосо, чтобы в будущем иметь возможность влиять на тебя. Прямо так, как он сделал с…       Ян внезапно замолчал, но Нейтан моментально уловил его мысль, без сомнений закончив фразу:       — …Марией, которая и рассказала ему всё обо мне. Это была не простая просьба передать мне от неё сообщения. Они оба поняли, что выходят из одного сословия. Это логично, иначе бы мне передал просьбу кто-то другой.       Гилис только пожал плечами.       — Не вини её, она хорошая девушка, попавшая…       — Даже не начинай, — прервал его Страус, — мы говорили о другом.       — Хорошо, — кивнул Ян, — в таком случае, полагаю, остальное мы оставим на завтрашний день. Этому мы более ничем не обязаны.       — Только одно, — поспешил остановить его Нейтан, — не найдётся ли у тебя карандаша и нескольких листов бумаги? Мне нужно написать кое-кому несколько писем, а мои личные вещи ещё не вернули.       — Это не может подождать до завтра?       — Нет, — покачал тот головой, — я хочу написать их сегодня. Я должен сделать это прямо сейчас.

* * *

      Удивительно, насколько быстро он сумел написать первое письмо и как долго мучился с написанием второго. Бумага уже постепенно заканчивалась, идти будить Гилиса ради такой ерунды ему казалось глупой затеей, особенно после того, что сегодня произошло. Он до сих пор пребывал в некой растерянности от сказанного им ранее. Даже несмотря на то, что он старался настроить себя на правильную волну, мысли не переставали возвращаться к вечернему эпизоду.       «Я знаю, как вернуть тебе самоуважение… доверься мне… доверься мне, как…»       — Другу, — тихо сорвалось с губ Страуса, после чего он ещё убавил света в лампе, оставив самый минимум, который позволил бы ему разобрать собственный почерк.       Оставалось всего два листа из восьми одолженных. Нейтан почесал за ухом и оглядел казарму. Многие кадеты пребывали в сонном состоянии, но не все. Кто-то при таком же освещении читал книгу, другие старались тихо перешёптываться между собой, весьма неудачно, учитывая, что единственным, что заглушало их трёп, были другие приглушённые диалоги. Пипин уже крепко спал и даже посапывал. Нейтану хотелось бы знать, какой именно ныне час, но часов ему пока так и не вернули.       Удивительным было и то, что, со слов Гилиса, Векслер никогда не захаживал после отбоя и под свою личную ответственность не проверял сон новобранцев. И осознав, что за ними никто не следит, они уже со второго дня начали свои ночные рейды в леса, столовую и даже в женский барак. В очередной раз он изумился разнообразию возрастных категорий поступивших на службу — шестнадцатилетние щеглы сидели за одними столами с тридцатилетними лбами. Он не знал точных ограничений для поступления в армию, но некоторые из здешних кадетов на вид годились в сыновья другим, которых, разумеется, было на большой процент меньше всех остальных, но они всё же были. Даже стало в один момент интересно, могли ли отец и сын записаться в армию в один набор.       — Отец… — снова бесшумно молвил Нейтан, после чего сильно тряхнул головой.       Оставалось два листка. Требовалось что-то написать до момента, пока сон не ударит ему в голову. Завтра были ранний подъём и их первое поднятие флага, как было сказано во время уроков. Их обучали строиться ровными рядами и правильно исполнять жест, свидетельствующий об отдаче сердца королевству. Подобная мораль и вера в долг его всегда смешила. Для него этот жест являлся не более чем символом культа патриотов, верящих не в богов, а в само королевство, в его силу и справедливость. Вот только присутствуя за ужином при монологах собственного отца, которые либо пересказывали, либо приукрашивали слова дядюшки, он начинал полагать, что люди в армии делятся на три группы: мажоры, пьяницы и фанатики. И каждой из них соответствовала одна из трех структур войск. Лично Питса Эмрих к фанатикам никогда не относил, считая его исключением, но общую картину обо всех остальных Нейтан уже успел составить достаточно ясно. Забавным был тот факт, что, когда Тимо впервые в свои юные годы заявил, что хочет поступить в армию и пойти по стопам дяди, все эти рассуждения преобразились по щелчку пальца, и ничего, кроме положительных и мотивирующих слов об армии, с губ Эмриха за столом более не слетало. Формальный парадокс: всего одно заявление заставило его отца изменить устоявшийся подход к ситуации, невзирая на понимание того, что армия прогнила изнутри. Тимо встречал это всё горящими от восторга глазами, у Нейтана же вызывало скрытый ироничный смешок. И хуже, чем посылать брата в заведомо прогнившую структуру, была только возможность самому оказаться в ней.       Он, наконец, закончил с письмом. Написал наполовину меньше, чем хотел, но так было правильнее. Незачем волновать дядюшку излишними проблемами, тот и без того чересчур сильно переживал утрату родного племянника, а нежелание Нейтана видеться с ним после смерти Тимо, вероятно, только усилило угнетенность его состояния после сказанных на свадьбе слов о защите и опеке младшего. На этом Страус и сделал акцент в письме: просил не винить себя за произошедшее, извинялся за трусость и неуверенность и вкратце изложил нынешнюю ситуацию. Ему очень хотелось, чтобы дядя знал о случившемся в лагере, чтобы злился на брата, чтобы негласно принял сторону племянника и оставался вместе с ним на протяжении всех трёх лет обучения. А если вздумает навестить — тем лучше. Нейтан будет только рад этому событию.       Но не только рассказ, а ещё и просьба уместилась на страницах письма: «И ещё, дорогой дядюшка. Прошу тебя, когда ты в следующей раз проведаешь своего брата в особняке, забери у него письмо моей суженной Марии Леинсберг, которое она отослала накануне моего отбытия. Наш лакей, Дитрих, вероятнее всего, забрал его у курьера и отдал лично в руки отцу. Прошу, забери его и сохрани у себя до нашей следующей встречи».       Он специально не употреблял «вынужденный», «обманутый», «брошенный» и любые другие слова подобного рода, свидетельствовавшие о его заточении в стенах лагеря. Знал, что дядя поймёт это самостоятельно. Но последние строчки дались Нейтану воистину кровью и потом, запахом которого отдавал бумажный лист. Вновь всплыли мысли о том, что если Эмрих успел прочитать письмо, если уже сам обо всём знает, то при просьбе вернуть его он определённо расскажет о содержании и самому Питсу. И что тогда сделает последний для него дорогой человек в этом мире? Как поступит, узнав, что в смерти Тимо, которого тот просил защищать, виноват сам Нейтан?       Нейтан вновь тряхнул головой и обернулся. Весь шёпот прекратился, все кадеты спали мирным сном, не обращая внимания на храп окружающих. Однако этот раздражающий звук заставлял самого Страуса оставаться бодрым, не попадаться на уловки манящей постели даже после столь насыщенного дня. Он снова прочёл письмо. Захотелось скомкать бумагу и выбросить подальше, но, когда он уже замахнулся, сверху прозвучал голос.       — Всё не спишь, писака? — произнёс Пипин, взирая на лицо соседа с высоты.       — Спи, нам завтра рано вставать, поднимать флаг, — ответил Нейтан, медленно опуская руку, стараясь доказать, что не собирался шуметь на всю казарму по причине собственной бездарности в правильном изложении мыслей.       — Кому-то из родных пишешь? — не собирался так просто сдаваться тот. — Чтобы тебя отсюда поскорей забрали?       — Тебе какое дело? — взглянул на него в свете лампы Страус. — Будь рад, что остался. В отличие от меня, у тебя шанс вылететь отсюда был весьма велик.       — Поверить не могу, — усмехнулся тот, — люди годами преодолевают трудности, чтобы стать солдатами, а тебе вот так, всё на блюдечке, а ты нос воротишь.       — Спи, кому говорю, холера, — потеряв к соседу интерес, он сделал вид, что заново читает письмо.       — Да всё равно сейчас этот придёт, у меня на него уже чутьё, — перевернувшись на другой бок, отозвался Пипин, громко зевая.       — Чего? Ты о…       И внезапно входная дверь отворилась. Нейтан в страхе перед инструктором попытался затушить лампу, но так быстро у него это не получилось, в итоге он остался при тусклом свете вместе с вошедшим, который молча продолжал смотреть на не спящего кадета. Когда же Страус поднял голову, то на удивление обнаружил в нём своего знакомого, с которым он беседовал ещё в первую ночь пребывания в лагере. Они простояли так с полминуты, пока тот не улыбнулся и первым не подал голос.       — Пишете, значит? — молодой повеса был одет в тёплый свитер и поношенные брюки, но выглядел так, словно совершал долгую прогулку, а не просто вышел наружу отлить.       — Пишу, — кивнул Страус, всё ещё оставляя пальцы на лампе, не понимая, выкручивать её до конца или оставить в данном положении.       — Пишите-пишите, не буду отвлекать, — и с этими словами он испарился во тьме барака.       Было слышно только, как кадет переодевается и укладывается в постель. Сам Страус ещё несколько раз прокрутил всю встречу в голове и, решив, что сегодня с него явно достаточно, сложил два листа в комод под возвращённую одежду, разделся и шмыгнул под одеяло. Отныне этому дню он действительно был ничего не должен.

* * *

      Их подняли рано — Нейтан совершенно не выспался. Потирая глаза, в заторможенном состоянии он смотрел на то, с каким усердием и спешкой одевается его сосед сверху. Между собой они не перебросились и словом, и Нейтан не до конца понимал, можно ли было считать их краткий ночной диалог примирением или Пипин говорил всё это сквозь сон.       Флагшток смиренно стоял перед трибунами, где оглашали имена зачисленных в разные роты. Страус стоял здесь впервые, к его удивлению, многие успели запомнить, в какую линию им необходимо становиться. Каждый из них помнил номер строя и затем идущего после соседа. Нейтан попытался встать в абсолютно случайное место, но там его быстро оттеснили на самую крайнюю позицию, но он чересчур сильно выбивался, ибо ни спереди, ни сзади никого не обнаружилось. В итоге оставалось ждать, когда абсолютно все построятся и у него будет возможность встать на пустующее место в шеренге. Но и здесь его постигла неудача! Видимо, последняя линия уже заприметила отсутствие нескольких членов и сумела заранее растянуться так, чтобы не выделятся среди остальных. В панике перед окончательным провалом он начал метаться в поисках знакомых лиц, рядом с которыми его неудачное вклинивание в ряды выглядело бы максимально непринуждённо, однако взглядом он встретился только с Марией, которая со всей серьёзностью наблюдала за его будущим фиаско, чем только усугубила его эмоциональное состояние. Все уже практически построились, когда Нейтан решил углубиться в строй в поисках свободного пространства меж курсантами, притягивая на себя сотни ненужных взглядов. Когда даже эта операция потерпела неудачу, в голову пришла самая гениальная идея — встать позади абсолютно всех, тем самым образовав новую шеренгу, при этом находясь вне зоны видимости всех остальных. Пробравшись в задние ряды, он встал позади крайнего кадета, принял одинаковую со всеми позу, загнув руки за спину и максимально поднял голову вверх, обращая взор на кончик флагштока. Затем раздались оглушающие звуки гимна королевства, и оба знаменоносца в лице Векслера и Крок начали поднимать флаг. Поднимали они его настолько медленно, что гимн успел закончиться и заиграть по-новой. Когда же он достиг кульминации, от Векслера прозвучали следующие слова:       — Отдать сердца!       Все разом встали в идентичную стойку. Нейтан поспешил повторить жест, простояв так ровно до момента, когда музыкальный гимн не закончился. Затем, уже собираясь опустить ладонь, он приметил, что никто этого не делает, и поспешил вернуть кулак на грудь. Затем начался уже военный гимн для самих солдат, и инструктора начали поднимать флаг кадетского корпуса. Все эти движения, звуки и действия натолкнули его на мысли о неком легализованном культе, к которому он уже принадлежал и сам. Ведь какова разница между теми, кто стоит в одной позе на открытом пространстве и отдаёт честь куску ткани на ветру, и теми, кто собирается глубокой ночью в тёмном подвале, преклоняясь перед костями или кусками различных пород, которые якобы являлись отколотыми от одной из стен камнями или принесёнными из-за стен в качестве артефакта неизвестными металлами. Страус знал о религиозных последователях культа Стен, к которым принадлежала сама Мария. В основном, от неё лично. Он сам не разделял её веру и в момент лёгкого, но прямого давления на него с её стороны, предпочёл сразу отказаться от идеи примкнуть к их рядам, никак не связывая себя с непонятной ему религией, пусть однажды она чересчур открыто и настойчиво убеждала его в праведности их веры.       Тогда ему помогла его матушка Лидия, случайно услышавшая разговор детей и рассказавшая всё мужу, и Эмрих в вежливой форме попросил будущего свата и нынешнего друга пресечь попытки дочери как-либо повлиять на религиозные взгляды сына. После этого подростки более никогда не заговаривали о вере всерьёз, хотя Нейтан и знал из газет о существовании людей, которые поклоняются высшим внешним силам, считают стены кандалами, а титанов — освободителями. Такое огромное количество вероисповеданий не могло не посеять в нём мысль об одной-единственной религии, более открытой и максимально признанной, именуемой себя «патриотизмом». Никак иначе с того времени он не мог более обозвать солдат, верящих в нечто куда более конкретное, чем единый бог, в короля и последователей его — человечество. Проблема в тот момент заключалась в ином — он никогда не мог приписать к списку фанатиков родного дядю. Но также не мог по причине страха оказаться непонятым спросить его об истинных, не имеющих связей с традициями семьи причинах поступления в армию. Даже наблюдая за взрослением Тимо и появлением у него собственного желания Нейтан никак не мог понять, в чём причина такого ярого верования в человечество. Да, титаны являлись врагами человеческого рода, но зачем выходить за пределы стен, построенных на костях их предков, если ещё не до конца улажены проблемы и конфликты внутренние? В чём сама суть экспедиций? Напомнить человечеству о том, что они не являются заложниками ситуации и собственной судьбы? Но они ими никогда и не были. Стены — это щит, а люди внутри них — жертвы обстоятельств, которые только начинали свой путь к гармонии и процветанию, но, не успев сосредоточиться на одном, сразу начали экспансию земель, от которых их предки старались их же и защитить.       «Я думаю словами Марии», — повертел головой Страус, когда флаг был поднят только наполовину.       Знамя, отражающее его и всех вокруг причастность к одной единой вере в то, что милитаризм — единственная возможность справиться с природными врагами человека. И кто он такой, чтобы это осуждать?       Флаг кадетского корпуса подняли на несколько сантиметров ниже предыдущего. Отыграл гимн. Кадеты опустили ладони. Векслер громко произнёс имена тех, кто завтра вместо инструкторов будет поднимать знамя. Благо его собственного имени там не числилось. Вероятно, никогда не будет. В завершении ежедневной процедуры Нейтан проверил карманы, нащупав в них два листа бумаги. Письма ждали отправления.       Он предпочёл это сделать перед завтраком, направившись к комендантской. На пороге его встретил уже знакомый охранник.       — У меня два письма для отправки, — вытягивая их из кармана, продемонстрировал Страус.       — Почта только через четыре дня. Спроси у заведующего.       — У меня личное распоряжение коменданта. Нейтан Страус. Моё письмо должны…       Охранник резко вырвал из рук Нейтана оба листка и зашёл в здание, вернувшись только спустя пять минут, протягивая тому запечатанный конверт. Он оказался слегка озадачен, но спрашивать о том, не прочли ли письма без его ведома, совершенно не хотелось. Этот человек просто скажет "Нет", и попробуй тут что-либо докажи.       — Письма будут отправлены сегодня, — произнёс тот, — а вам пришло личное письмо. По распоряжению коменданта Йосо вручаю вам лично в руки.       Приняв письмо, охранник моментально расположился на своём месте, предписанном уставом. Проверив конверт, Нейтан не обнаружил ничего, кроме своего имени и адреса части, в которой оказался.       — Извините, а ничего больше комендант не потребовал мне изложить?       — Ничего, — произнёс охранник.       — Понял, — кивнул Страус, разворачиваясь и направляясь к столовой.       Письмо оставалось крепко сжатым в его руке. Слова Керенга насчёт принятия пищи он почему-то запомнил: либо ты самый первый, либо самый последний. В этот раз он захотел перехитрить абсолютно всех, однако его взгляд зацепился за одинокого скакуна, что томился в углу на привязи. Сам Нейтан не был любителем ездовых животных, но не в этом была причина его заинтересованности. Охранник сказал, что письмо будет отослано сегодня. Значит, либо у лагеря есть личный курьер, либо...       — Красавец, а? — из ниоткуда появился мужчина в белоснежной рубахе, когда Страус принялся поглаживать спокойное и на вид доброе, но кажущееся слегка грустным из-за глаз животное.       — Он очень спокойный, — с долей улыбки ответил Нейтан.       — Это потому, что он любит таких же спокойных людей, — улыбнулся в ответ возможный владелец скакуна, похлопывая того по гриве и стоя напротив собеседника. — Эй-эй, тише, Фредерик. С чего это ты вдруг занервничал?       — Наверное, ко мне это вряд ли относится, — усмехнулся Страус, продолжая водить ладонью по шее животного, ощущая его, стараясь сойтись в неком молчаливом контакте и понимании.       — Да? А вы как с лошадьми вообще? — внезапно задал вопрос мужчина.       — Верховой езде я обучен. Мой скакун ждёт меня в поместье, не знаю, когда я увижу его следующий раз...       — Через три года, полагаю?       Нейтан ничего не ответил, предпочитая лишь грустно усмехнуться.       — Я так понимаю, вы письмоносец? — предположил он.       — Ух, как официально. Но да, он самый. На службе, ко всему прочему. Доставляю письма только на военные объекты.       — А в городах бываете?       — Ещё бы! Ведь военные администрации располагаются именно там.       — А, не скажете, откуда вас просили прислать письма именно сюда? — Нейтан поднял свою руку, в которой он удерживал запечатанный конверт.       Почтальон одарил его каким-то непонятным ему взглядом, но задумался или просто сделал вид.       — Сложно сказать. Я получаю письма отовсюду, и если это не срочное донесение, скачу кругом по всем военным объектам и городам. Это может быть любое из этих мест, ведь я привожу почту пачками, а не по одному. В основном это так работает.       — Хорошо, а где вы были тогда в последний раз?       — Мхм, в Стирвеле.       — Там тоже есть военные заведения?       — Нет, останавливался пополнять свой бурдюк.       — Я про то, где вы в последний раз получали письма для отправки...       — Это какой-то допрос? — напрягся курьер, моментально поменявшись в лице и голосе.       — Нет, просто... мне нужно знать, откуда ко мне пришло письмо.       — А на обороте не написано?       Нейтан покачал головой.       — Проблема в том, что я именно армейский почтальон. Я не имею права разглашать любую информацию, касательно отправителя или места получения того или иного письма, если только об этом не написал сам отправитель или это не приказ старшего по званию.       — Да но!... Письмо пришло мне! Обычному кадету!       — Ну так вскройте и прочитайте его! Уверен, вам всё сразу станет ясно. Или... что? Это письмо с угрозой? Или вы знаете, что оно отравлено? В таком случае идите сразу к коменданту. Если он даст мне приказ, возможно, я смогу вспомнить, когда получил ваш конверт. Иначе вы никакой информации от меня не добьётесь. Это вне устава.       — Тогда зачем вы... ах, неважно. Иногда мне кажется, проще понять лошадей, чем людей, — махнув рукой, Страус грубо прошёлся по гриве скакуна, заставив его невольно крутануть головой, после чего скоро скрылся за углом здания.       Несколько минут Кай пребывал в неуместном негодовании и непонимании произошедшего, успокаивая немолодого товарища и приглаживая его гриву.       — Всё в порядке? — обратился к нему голос позади, застав того врасплох.       — Тьфу ты, напугал, — усмехнулся Кай, покачивая головой. — Да, всё хорошо, Артур. Просто недопонимание с одним из кадетов. Я никогда не умел общаться с детьми, они все мне кажутся странными и себе на уме.       — А что этот от тебя хотел? — убрав руки за спину, вопросил инструктор, на что посыльный лишь пожал плечами.       — Узнать отправителя. Вернее, даже не его, а откуда пришло письмо. Ну, место. Обычно я такое вижу, когда человек не ждёт никаких писем и вдруг получает подобное. Не подписанное. Это может насторожить человека, но интересно то... что он даже его не успел вскрыть, оно оставалось запечатанным, когда тот мне его показал, — тот ударил обеими руками по бокам, озарившись улыбкой. — Но я ему сказал, что это военная тайна и кто он вообще такой, чтобы меня об этом спрашивать?       Артур слегка сузил взгляд, посмотрев на него, а затем туда, где скрылся Страус, и почесал гладко выбритый подбородок большим и указательным пальцем, о чём-то серьёзно задумавшись. Кай сразу уловил эту ноту серьёзности.       — Эм, я сказал что-то не так? Есть повод для беспокойства? — вдруг повернулся он к Артуру с обеспокоенным выражением лица.       — Нет, не думаю. Там другая ситуация. Специфичная, скажем так. Не буду тебя больше задерживать. К слову, ты когда посетишь столицу?

* * *

      Этот завтрак Страус решил смаковать по-особому, в кои-то веки у него разыгрался аппетит. Возможно, всему виной было содержание отправленных им писем, в совокупности с этим самым конвертом, лежащим прямо перед ним. Он не собирался открывать его сразу, в спешке не было никакой нужды. Неважно и от кого оно — он не сможет сразу во всём разобраться, даже будь оно от отца, который детально объяснял все причины своего поступка, или от матери, которая решила не идти по стопам мужа, следовательно, в письме изложила бы свои извинения, слова поддержки и заботы. Нейтан ещё не знал, как правильно должен будет на это отреагировать с учётом того, что он уже объявил войну своей семье и всем своим родным. Кто ещё мог написать? Ордо? Вряд ли. Тот сделает всё, что прикажет отец. Дядя ещё не мог знать о произошедшем, а Дитриху и Лоуренсу это было попросту не нужно.       «А может, это Леинсберг? — проговорил про себя Страус. — Просит присмотреть за Марией. Это было бы в его духе, пожалуй. Да, скорее всего, от него».       Ему нравилась эта игра в угадайку, она тянула время до открытия и помогала спрятать тот ужасающий, разрывающий сердце Нейтана страх обнаружить в письмо то, о чём он не переставал думать с момента получения. Письмо Марии, распечатанное, прочитанное, и лист с комментариями от отца, матери, брата, кого угодно, если не всех сразу. Сам он уже несколько раз проверил почерк — тот оказался неузнаваем. Впрочем, много почерков он успел запомнить за свою жизнь, кроме Марии? Не хотелось открывать, чертовски не хотелось. Если там то, о чём он думает, то действовать придётся в сотню раз быстрее. Ответ он определённо будет писать не один день и не одну ночь, если только от него это не потребуют.       «Это заказное письмо. Значит, отправитель хотел, чтобы я получил его лично в руки и как можно скорее…»       Страус не заметил, как успел съесть совершенно всё с подноса. Старался найти себе любое другое дело, но эти чертовы полчаса до первого занятия идеально подходили для того, чтобы прочесть послание. Почесав за ухом, шеей, под носом, плечи, кисти, макушку — вообще всё тело, едва ли не пустившееся в пляс от нахлынувшей чесотки, он понял, что она не пройдёт, пока он не откроет конверт. Глубоко вздохнув, он сорвал печать.       «Нейтан. Брат. Я пишу тебе из Шиганшины, втайне от отца. Сегодня прибыли Дитрих и Лоуренс. Без тебя. Нейтан, прошу, поверь мне — я ничего не знал…»       — Вот ты где, а я тебя всё утро иск… какого?! — Гилис не смог удержать поднос, и весь его завтрак с громким шумом оказался на полу.       Он не успел произнести ни слова вслед столь резво подскочившему и выбегающему Нейтану, обнаруживая на своей одежде половину не начатой еды.       Взглядом зацепив на выходе Марию, вопросительно смотрящую то на его лицо, то на бумагу в руке, Нейтан неожиданно для себя так же заприметил сидящего рядом с ней молодого человека в лице Саймона, выдавшего его при неудачной попытке побега после оглашения результатов. Но сейчас не было времени для выяснения отношений ни с ним, ни с ней, и он продолжил бежать к дверям. Саймон же только покачал головой, не понимая, что только что произошло.       Страус выбежал из столовой стремительно, настолько, что даже не понял, как резко его кто-то схватил и потянул сзади за плечи, разворачивая на сто восемьдесят градусов и попутно заставляя того упасть на колени. Быстро оклемавшись, он без труда сообразил, кто решил его столь резко остановить.       — У нас тут, кажется, есть одно незаконченное дельце, — произнёс Виктор, стоя в компании двух дружков, которых Страус видел во время потасовки и сразу вспомнил.       — Отвалите, уроды, или я за себя не ручаюсь, — рассвирепел Нейтан, сразу сжимая кулаки.       — Воу-воу, мы же вроде как это, — начал вдруг один из не назвавшихся, самый пухлый из всех, но Виктор быстро остановил его жестом руки.       — Не ручаешься? Ты что, снова возомнил себя не весть кем? — усмехнулся тот, продолжая держать дружка на невидимом поводке. — И кого это ты назвал уродом?!       — Гнида подзаборная, прочь с дороги! — времени не было, и Нейтан бросился на самого, как ему казалось, слабого противника.       По непонятным причинам им оказался самый упитанный из всей компании. Тогда Страус полагал, что чем больше в нём веса, тем меньше мускулов. Тот не успел в должной степени среагировать, что именно ему нужно делать, глупо выставляя руки вперёд. Нейтан не был профессиональным дебоширом и умел драться только на словах. В какой-то момент оказалось, что противники схватили друг друга за воротники, оказываясь в неразрешимой ситуации. Нейтан начал стряхивать с себя захват оппонента, даже не подозревая, что к нему из-за спины уже подобрались двое недругов.       — Держи этого буйного! — прокричал Виктор, чем предупредил Страуса об атаке сзади.       Когда же кто-то попытался ухватить его за правое плечо, он резко отпустил этой рукой первого и ударил вслепую локтем. Попал куда надо. За спиной раздался болезненный стон.       — Ты что творишь, кретин?! — снова голос Виктора.       Оппонент, напротив, замешкался, переводя взгляд на происходящее за спиной. Это позволило выгадать момент и отпихнуть его от себя. Нейтан на секунду повернулся. Парень стоял на коленях и обеими руками хватался за лицо. Меж пальцами у него текла кровь, которую он бессильно старался остановить. Виктор сидел рядом, пытаясь рассмотреть степень ранения. Но у Нейтана не было ни на что времени — обогнув противника, он пулей помчался в сторону администрации, благо столовая располагалась за ней и постовой никак не мог увидеть весь происходивший кавардак. Тем не менее, остановил Страуса именно он, вытянув железобетонную ладонь вперёд.       — Куда?       — Письмо! Страус! — в попытке бегло отдышаться произносил Нейтан слово за вздох. — Мне! Надо! Забрать! Письмо!       — Поздно, — не поведя и бровью, ответил охранник.       — Как?! Почему?!       — Посыльный первым позавтракал и укатил. Минут пять назад с ним попрощался.       — Пять?! Минут?! — Страус повернул голову на возвышающиеся ворота.       Ему показалось, что он заметил силуэт поднимающего человека с лошадью, и без вопросов кинулся в том направлении.       — Да он же… ай… — только и махнул тому постовой, безразлично пожимая плечами.       Забег, устроенный Нейтаном по уходящей в гору дороге, он будет вспоминать ещё не раз. Но тогда для него не было альтернатив — требовалось остановить курьера до момента его выхода за ворота, иначе всё пропало, дальше его не выпустят по уставу. Пытаясь отдышаться во время передвижения, в самом конце уже облокачиваясь о шершавую каменистую породу, он практически выполз на поверхность. Его рот был раскрыт, слюна выделялась неконтролируемым потоком, капая на сухую землю под ногами, поскольку сил проглотить её не оставалось — ему требовался непрерывный доступ воздуха к лёгким через рот.       — Принесла воды? О, гляди-ка, кто нарисовался, — усмехнулась Мелисса, принимая из рук напарницы бурдюк.       — Снова решил сбежать? — с нейтральным выражением лица поинтересовалась рыженькая Ирма.       — Курьер! — сжимая ладони от перенапряжения, только и сумел произнести он. — Курьер! Я! Видел!       — Кого? — устало переспросила Ирма.       — Чего? — сонливо уточнила Мелисса.       — Курьер!!! — выкрикнул Страус. — Где курьер?!       — А зачем так орать? Эй-эй! Стоять! — подхватив ружьё, выкрикнула Мелисса, когда тот выбежал за ворота, осматривая окрестности и действительно останавливаясь. Но не из-за приказа девушки. Вокруг него, во все стороны, кроме пней, никого и ничего не было. Абсолютно. — Стоять на месте, кадет! — вновь прокричала девушка, но Нейтан её не услышал.       Развернувшись вокруг своей оси, убедившись, что не проглядел ни одного угла, он упал на колени, а затем и вовсе на спину, глубоко дыша и наблюдая за бесконечным полотном голубого неба, наполненного плавно плывущими белоснежными облаками.       — Что с тобой? — ещё не осознавая ситуации, но уже опуская ружьё, спросила сопровождающая.       — Курьер… курьер… где…       — Ускакал минут… десять назад. А зачем он тебе сдался? Решил с ним на пару укатить? Ты подкупил его, что ли?       Её тёмные волосы развевались на ветру. Почему-то именно в таком положении, глядя на её непонимающее лицо сверху вниз, он посчитал её очень красивой на фоне великолепного неба и прекрасных облаков. Вся эта сцена, всё, что сейчас видел Нейтан, казалось ему прекрасным. Кроме осознания произошедшего. Он сжал кулак, но ничего, кроме пота, в нём не обнаружил.       — Письмо… у меня в руках было письмо…       — Нет, — покачала та головой, — ничего у тебя не было. Ты точно в себе? Солнце в башку не ударило?       — Да он псих! — коротким комментарием выкрикнула Ирма, оставшаяся позади представления.       — Не лезь, мелкая, — рявкнула та, продолжая вглядываться в мокрое лицо Страуса, — так ты не сбежать собирался?       Он не смог ответить. Просто молча наблюдал за её глуповатым, милым выражением лица. А затем сжал кулак, прикрыл предплечьем глаза, сжал зубы и тихо, словно раненое животное, завыл. Всё здесь и сейчас было прекрасным. Всё. Кроме его дальнейшей судьбы.

* * *

      Толпа повалила из столовой сразу после первых криков. Каждый намеревался занять место зрителя в предстоящей разборке. Оставшись в довольно нелепом положении на потеху остальным, Ян даже на мгновение обрадовался, что все переключили своё внимание на нечто другое. Но затем он сразу осознал, что именно этим «нечто» могло являться. Протискиваясь через толпу случайных зевак, притом весьма успешно — никто не хотел оказаться заляпанным завтраком с его одежды, он выбился в первые ряды, смотря в спину убегающему Нейтану, а после быстро и не обращая ни на кого внимания подходя к Виктору и его товарищам.       — Что произошло? — присаживаясь на одно колено, вопросил Гилис.       — Идеальное примирение, мать его, — огрызнулся Виктор, стараясь силой раскрыть сжатые у лица ладони напарника. — Этот придурок просто бешеный. Набросился на нас ни с того ни с сего, хотя мы с ним просто поговорить хотели.       — Ты его за шкирку ухватил и на землю метнул, — втиснулся в разговор не пострадавший верзила.       — Да я даже не сообразил, что случилось! Он так резко выбежал, я просто хотел задержать его, а уже затем понял, что так не остановить, и вот…       — И вот что? Да убери ты руки, дай посмотреть, — вглядываясь в ранение молодого человека, на запёкшуюся кровь в смеси с хлынувшими слезами, Гилис быстро заключил: — Ну, он ему нос сломал. Нужно срочно в лазарет. Доведёте?       — Угу, — кивнул крепыш, помогая подняться товарищу.       — И это таким образом ты предлагаешь вести переговоры?! — внезапно рассвирепел Виктор, тыча тому в лицо указательным пальцем.       — Вы на него изначально накинулись в похожей ситуации, чего ты от него ожидал?       — Ты сказал, что всё будет на мази! Откуда я мог знать, что он как пуля вдруг вылетит из столовки?! — сердито и эмоционально жестикулировал Виктор, привлекая к себе всеобщее внимания.       — Идём, пошли, говорю, здесь не место, — ухватив того за плечо, Гилис потянул его за столовую. Публике же была более интересна судьба раненого, нежели словесные разборки здоровых. — Я не успел с ним поговорить и рассказать о нашем плане. Он метнулся из-за стола прямо перед моей попыткой с ним поговорить.       — Потому что он неадекват! Сумасшедший!       — Нет, — строго повёл перед ним рукой Ян, — это просто… случайность. Казус, чёрт бы его побрал.       — Казус?! Эл с разбитым носом сейчас ковыляет в методичку! Какой, к чёрту, казус?!       — Эй! Давай вспомним, что вы позавчера толпой его мутузили!       — Да, но мы не целились ни в лицо, ни в его пах, чёрт подери! Мы хотели проучить, а не покалечить!       — Насколько же удивительна разница между обоими случаями, а? — почесав нос, Ян ударил ладонями в бока. — Ладно, я всё улажу, дай мне время и…       — Ни черта я тебе не дам, Гилис! — отмахнулся Виктор. — Пошёл этот хрен к чёрту! Не хочет мира, так пусть готовиться к войне, тебе ясно?! Ему ясно?! Похер мне на исключение! За Эла он ещё поплатится! Даю тебе, мать твою, слово! — с этими словами Виктор побежал в сторону лазарета, оставляя Яна, который только вздохнул из-за всей этой ситуации.       Возвращаясь из-за угла, он с удивлением обнаружил, что у входа уже более никого из зрителей не оказалось. Стояла всего пара человек, но основная толпа, видимо, потеряв интерес или объект интереса из вида, рассосалась заканчивать свои завтраки. Внимание Яна привлекла бумажка, бьющаяся о стену столовой из-за лёгкого ветерка, но притом слишком чистая, чтобы посчитать её мусором. Именно её читал Нейтан, прежде чем взорваться. Он аккуратно поднял её и начал вчитываться, но внезапно понял, что смотрит в никуда под своими ногами. Кто-то спешно выхватил у него листок из рук.       — Это не твоё, — произнесла стоявшая напротив Мария, имея за спиной внушительный аргумент в виде молчаливого, но заинтересованного компаньона.       — Не буду спорить, — с улыбкой развёл руками Ян, — но и не твоё, я полагаю. Первые строки прочесть я всё же успел.       Мария прошлась по заголовку, поднимая глаза на Гилиса. Почувствовав, как за спиной в письмо заглядывала иная пара глаз и ничего не ответив, она развернулась и направилась в сопровождении кавалера в столовую. Сам Ян прислонился спиной к стене и усмехнулся, взирая на плывущие облака.       — А ты действительно не подарок, чёрт бы тебя побрал, дружище…

* * *

      — Мне кажется, это выглядело довольно неправильно, — предположил Саймон, возвращаясь на своё законное место с недоеденным завтраком. — Ты просто забрала эту бумагу у того парня, ничего не сказав ему.       — Саймон, — улыбаясь, сказала Мария, — это не его «бумага». Более того, это письмо. Адресованное моему… знакомому. Оно уж точно не принадлежит ему.       — И кому именно оно принадлежит? Тому парню, который кричал на тебя тем вечером?       Мария подняла взгляд и увидела уверенное выражение лица вопросившего. Отнекиваться не было никакого толку, он уже знал ответ заранее, посему она коротко кивнула.       — Хорошо. Понятно. А кто он тебе? — казалось бы, невзначай, но чересчур прямо спросил тот.       — Знакомый, Саймон. Я ведь уже сказала?       — То есть, по-твоему, это нормально — читать письма знакомых? Даже не друзей? Прости, но я был бы не слишком рад, если бы ты прочла письмо, адресованное мне, без моего ведома, — он наполовину опустошил свой стакан воды.       У него наконец появился повод разузнать больше.       — Хм, а знаешь, ты прав, — Мария вдруг показала кончик языка. — Это действительно неправильно, согласна. Просто передам ему при случае.       — Угу, конечно, — начиная копаться в своём омлете вилкой, не слишком радостно ответил тот.       — Тебя это не устраивает?       — Мария, я прекрасно понимаю, что ты прочтёшь его после, когда никто не будет видеть. Мало того, что это неправильно, так ещё и всё больше заставляет меня задаваться вопросами касательно его самого и ваших с ним отношений.       — А ты, что… ревнуешь? — уловила нотку неуверенности в его голосе Мария.       — Нет, это глупо, — не залившись румянцем ни на долю, ответил тот, — мы слишком мало знакомы, чтобы я ревновал. Я больше говорю тебе со стороны закона и моральной этики. Может, будет лучше, если я передам ему это письмо? Я сторона незаинтересованная, ты укажешь мне на него и…       — Нет, — спокойно, без доли эмоций произнесла она.       — Нет?       — Нет.       — Почему, позволь узнать?       — Потому что ты сам с охотой прочтёшь это письмо, Саймон.       — Я не…       — Нет, — категорично заключила Мария, складывая лист бумаги в несколько раз, пряча его в нагрудный карман своей куртки, — ешь, всё закончилось, через десять минут занятия.

* * *

      Обделённость. Кажется, это слово не могло вылететь у него из головы. Он уже провёл достаточное время, занимаясь самовнушением и самоистязанием, но почему-то именно это слово приходило ему на ум раз за разом, попытка за попыткой, оправдание за оправданием. Оправдывал он себя бесконечно много, в отличие от остальных дней, причин находилось десятки, а то и сотни, если углубиться. И всё равно было паршиво на душе, досадно и чертовски обидно за всё произошедшее. Умом он осознавал, что совершил, но сердце отказывалось принимать правильность поступка. Бесконечно кололо в груди, не давая вздохнуть свежего почти осеннего воздуха. При каждом найденном оправдании он подмигивал самому себе, в пустоту, вечернему небу, которое сегодня пребывало в полной ясности. Раз за разом он повторял себе, убеждал, что он более не Страус, что от него отказались, как от дяди, который только формально продолжал носить фамилию семьи. Ради чего, спрашивается? Понятно, в Военполе или Гарнизоне, но в Разведке-то? Там никто не знал о Страусах. Всем было плевать на какую-то торговую гильдию, занимающуюся непонятно чем. То ли поставками, то ли воровством военного снаряжения. Ради Тимо? Как глупо. Как невежественно. Приравнять заслуги бывшего вояки к его заменившему только потому, что те были рождены от одного предка, которому посчастливилось умереть от неизвестной болезни. Нейтан никогда, по сути, и не знал своего семейного древа. Ветвь, на которой располагалось его имя, была слишком молода и не позволяла увидеть дальше двоюродного деда, погибшего за человечество за стенами, и деда ныне живущего, доживавшего последние годы в одном из крайних родовых поместий, которое так скоро должно было перейти Эмриху и которое он собирался или продавать, или обустраивать под дом гильдии. Как дела пойдут. И исходя из событий, связанных со смертью сына и обыском гостей в его поместье, вероятность продажи была высока. Далее шла родня по линии матери, но там никогда не было возможности разобрать всех наследников и приемников. Семья Лидии была обширна, а сама она никогда не была в списке значимых и известных в обществе особ. Всё происходило из-за её замкнутости, которую родственники пресекали и недолюбливали. Следовательно, Нейтан никогда не знал свою бабушку и дедушку по маме — одна-другая встреча не могла породить в нём веры, что эти люди ему кровно близки, не чужие.       И всё-таки — обделённость. Каждый раз он возвращался к этому слову. Ручьи сознания преодолевали любые мысленные барьеры, приходя к одному и тому же заключению, приправленному осознанием произошедшего и реальностью, при этом волнами разбиваясь о крохотную, недавно возведённую стену нерешительности и самообладания. Вот только начало казаться, что за этим неприметным будущим что-то есть ещё сокрытое от глаз, крохотное, незаметное. Он хотел приблизиться, идти к нему, но мешали цепи, связывающие с прошлым, которыми он был скован. И если вечные наблюдатели в лице отца и матери испарились, то цепь исчезать никуда не собиралась. О нет! Так просто избавиться от воспоминаний было невозможно, недостаточно, даже после всего. Словно побитая собака, на которую никто никогда не обращал внимания, в один день отвезённая подальше и выброшенная за порог, он пытался инстинктивно, всеми силами вернуться обратно домой, в свою привычную будку с четырьмя стенами, в которой так подолгу и помногу мечтал о независимости и свободе. Но будку заменили на клетку, сменились хозяева, которые больше не игнорировали его, а дрессировали и старались в максимально короткие сроки приручить, приструнить, изменить. Одна разница была с домом: таких, как он, здесь были сотни.       И вот, соседи, по, с одной стороны понятной, с другой — нет, причине начали зубами грызть его цепь, заставляя поверить в вольность, свободу и законы, по которым те действовали. И он принял избавление. Поддался очищению новой властью, пустив её в сердце, разум, действия. Он знал, что здесь всем правила сила: повиновение сильнейшему и власть имущему заставило его усомниться в своих собственных силах и собственной власти. И для Нейтана это было открытием, непонятным назиданием, с которыми ранее он никогда не сталкивался, а потому не знал, как правильно реагировать. Цепи дрогнули под острыми клыками хищников. Никуда не пройти; ограждённый колючей проволокой, он начал метаться по тёмным углам, но и там его выследили, грубо взяли за шкирку и вернули на свет происходящего. Сколь много с ним произошло за последние дни. Больше, чем за всю жизнь, исключая один единственный инцидент.       Зачем-то он вспомнил Марию. Её лицо, волосы, глаза, улыбку. Вспоминать подобные простые детали казалось ему вопиющим невежеством по отношению к ней, но на ум приходили лишь они. Её голос, манера речи, эта странная привычка высовывать язычок и по-детски улыбаться, когда она чувствовала удовлетворение и защищенность, исходящую от собеседника. Совершенно не привычное для дамы её кругов, но вполне подходящее её характеру действие. Она всегда пыталась казаться недотрогой — привычное её воспитанию качество. Показывать язык в светском обществе считалось неприемлемым и порой оскорбительным, но подобное она позволяла себе только с теми людьми, которым полностью доверяла, которым верила, которых любила. Ему не было известно, проворачивала ли она что-то такое за обеденным столом или только при личном разговоре с родными. Играла ли со своими лакеями и прислугой, кухарками и няньками. Этого Нейтан не знал. Зато с полным осознанием понимал, что провинился перед ней позавчера, когда наорал на неё.       Но и у него были на то свои причины. Письмо, даже если не брать в расчет возможность прочтения и все последствия, уже не давало ему никакой возможности на возвращение, не столько из-за страха, сколько из-за невозможности подобрать банальную первую фразу, которую он должен был бы сказать на самом крыльце, представ перед семьёй. Какие слова он должен найти? Буквально, с чего требовалось начинать? «Отец, я виноват» или «Я не виновен и не понимаю, зачем вы так поступили». Сам факт наличия письма вынуждал его раз за разом совершать действия и принимать решения, выходившие за рамки правильных. Если о письме никто ничего не знал, он бы имел моральное право сбежать из лагеря и выразить свой протест. А если знали, то нечего и огород городить — требовалось принять всё как должное, как срок, в наказание за содеянное, молча и тихо сидеть и не высовываться. И эта моральная, неразрешённая дилемма губила его, душила так сильно, что порой становилось тяжело даже дышать. Незнание порождало страх перед будущим, порождало трусость в намерениях и неуверенность в поступках. Потенциальных союзников на фронте семьи не наблюдалось, и тогда Нейтан решил избавиться от этого двоякого чувства обделённости, приняв справедливость назначенного наказания.       — Обделённость, — вслух вымолвил Страус.       Он решил перечеркнуть абсолютно всё. И первое, что он собирался сделать, — со зверской жестокостью покончить со своим прошлым, обрубить все концы и вступить на новый этап жизни, не оглядываясь и не оборачиваясь. Жертву он тоже выбрал самую что ни на есть удачную — слабую и незащищенную. Он чернилами перечёркивал все те остатки воспоминаний, имея по обе стороны невидимых соглядатаев, без остановки продолжающих заявлять, что он всё делает правильно, что с прошлым покончено и теперь он, наконец, сам по себе. Только вот всё оказалось ложью. Как сложно порой обуздать подобную свободу в одном и полнейшую ограниченность в другом. Как невозможно расстаться с нежеланным, но столь привычным чувством, во благо новому, порой неизвестному и враждебному.       Нейтан прикрыл глаза. Начали сгущаться сумерки. Птицы то замолкали, то с новой силой начинали водить свои певческие хороводы. Его успокаивало их неразумное пение, их общий сговор с целью не дать ему уступить сладковатой сонливости, которая сопровождала его на протяжении всего дня. Ранний подъём бил по его состоянию чересчур сильно, и отдых в столь незамысловатом, но спокойном месте казался отдушиной, наградой за ту дымку вялости, которую ему приходилось ощущать на уроках.       Ему пришлось оправдывать свою обделённость самостоятельно. Поддавшись соблазну проститься в такой момент, он повторял самому себе, что всё уже предрешено и судьба его предопределена другими людьми, впав в глубокую депрессию, он желал, чтобы по ту сторону лагеря кому-то близкому, но не критично важному для семейного бизнеса, чтобы дело не приняло большие масштабы и не превратилось в очередное расследование, было так же плохо, как и ему самому. Тому, на которого он имел управу.       Солнце полностью зашло за горизонт. Стало невероятно прохладно и свежо. Из леса доносились звуки копытных, в страхе перед человеком плутающих на границе в своих собственных интересах. Секунда, и вот их след уже простыл. Интересно, будут ли их обучать охоте? Хотя, судя по количеству живности в лесах, её никто не трогал.       Когда Нейтан уже пребывал в одном шаге от сна грядущего, в реальный мир его вернул уже не просто знакомый, но даже привычный голос. Он ждал его, даже удивился подобной неспешности.       — Итак, место встречи изменить нельзя, — усмехнулся Гилис на свой манер, чем только вызвал улыбку на лице Нейтана.       — Я не скрываюсь от тех, кто хочет меня найти.       — Найти тебя хотят очень многие, — как и в прошлый раз, прислонившись к дереву, изрек Ян.       — Опять отменили ужин? Керенг натравливает на меня абсолютно всех, а шайка Виктора из кожи вон лезет, чтобы лично преподать мне урок?       — Сегодня ужинали все, — решил, видимо, внести позитивную ноту в диалог Гилис. — Даже удивительно, я морально готовился поесть только на следующий день. Но нет. Тишина. Словно никто и не заметил утреннего инцидента и твоего последующего отсутствия на протяжении дня.       — Может, поняли, что это бессмысленно?       — Что именно?       — Пытаться меня контролировать.       — Нет, об этом можешь не беспокоиться. Я уверен, ты своё получишь, и очень скоро. Но я здесь не по твоим личным проблемам. Хотел поговорить насчёт произошедшего утром.       — А чего ты мог ещё ожидать, Гилис? Ваше обещание мира себя не оправдало. Эти истуканы, как и в прошлый раз, окружили меня со всех сторон. Только там я уже не принял роль жертвы и попытался противиться предвиденному сценарию. Итог?       — Ты разбил нос одному из парламентёров.       — Прости, кому?       — Я не успел тебе ничего сказать, ты выбежал из столовой словно угорелый. Виктор и его товарищи не хотели зла, они ждали, что мы оба выйдем и начнём переговоры, к которым я должен был тебя подготовить за завтраком. Но всё пошло не по плану. Официально заявляю, что переговоры сорвались. Неофициально — Виктор хочет оторвать тебе голову, жаждет личной расправы. Уж не знаю, как скоро, но в барак нам лучше возвращаться вместе.       — Тогда я не вернусь туда, Ян, — прекратив улыбаться, внезапно заявил Нейтан.       — Угу, — кивнул тот, — отличная мысль. Что дальше? Поселишься в лесу? Станешь отшельником? Ах, да, чуть не вылетело из головы — попытаешься сбежать?       — Может, всё сразу, — с долькой сарказма произнёс Страус, — и будет таков мой молчаливый протест против супостатов и режима вездесущего.       — Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет? — устало вздохнул Ян. — На следующий же день создадут поисковую группу, и тебя найдут за считанные часы, а если попытаешься сбежать, то…       — Гилис, я полагал, ты лучше других видишь границу между юмором и серьезным заявлением. Ирония, ну? Я имел в виду, что ты прав и что при возвращении меня ничего хорошего не ждёт. Но я не хочу впутывать тебя в это ещё больше. Пусть всё идёт как должно. Возможно, так я быстрее смогу измениться в новом обществе, до сих мне неведомом. Через боль и круговую поруку. Помнишь, я уже принял правила игры. И не смог их соблюсти. Моя промашка, мне за неё и отвечать.       Ян ничего не ответил. Долгое время он пребывал в раздумьях, молчал, откашливался в кулак. Лишь тогда, когда ещё оставалась последняя возможность при свете увидеть лицо собеседника, он, подорвавшись, сказал.       — Знаешь, что самое удивительное? Я знаю Назара всю свою жизнь. Тебя — несколько дней. Он никогда не мог признать поражения, даже если вина полностью на нём. Словно маленький ребёнок, он отбрыкивался, истерил. Нам всем приходилось принимать это, мириться и на многое закрывать глаза, ведь он — носитель знатной фамилии господина. Но вот мы здесь. И его ранг, должность, наследство более не имеют такой значимости. Да, он в ладах с комендантом. И, возможно, завтра или в ближайшее время меня выдворят из лагеря по его просьбе за произошедшее прошлой ночью. Я не до конца знаю его влияния на Йосо, но, — покачал он указательным пальцем, — ты сегодня не явился на занятия, ты проигнорировал ваше соглашение с комендантом, а значит, кое-кто получит по шапке за то, что уже доложил о разрешении конфликта, хотя он только продолжил нарастать, достигая своего апогея. Ты облажался, да, но не столько передо мною, в вещах, на которые я не могу повлиять. Локальные проблемы я могу уладить. А вот глобальные, касающиеся лично меня… кажется, Нейтан, ты меня только спас. И я отвечу взаимностью.       Ян возложил ладони на его плечи. Застигнутый врасплох, не успевший окончательно всё переварить в собственном котле, Нейтан продолжал пристально следить за его глазами, ловить любое движение зрачками.       — Дай мне несколько дней. А ещё лучше недель. Прошу, с момента, как мы оба вернёмся в барак, пообещай меня не встревать ни в какие авантюры. Веди себя так тихо и смиренно, как только можешь. Старайся не пересекаться с Виктором и Назаром. Оставь всё как есть до момента, пока раскалённые угли не потухнут и ты не сможешь пройти этот путь по остывшей золе. Положись на меня, оставь все своим мысли за границей реальности, которая очень скоро может стать для тебя адом на земле, если ты ко мне не прислушаешься. Я прошу, нет, я требую тебя подчиниться мне и сделать так, как я тебе сказал. Иначе — всё. Далее будет уже невозможно что-либо изменить. Я уйду в тень, или меня взаправду вышвырнут отсюда. А я патриот, Нейтан, ты знал? Нет?       — Зачем? — не переставая смотреть в глаза, вопросил Страус. — Зачем тебе всё это?       — Потому что мы все, так или иначе, в какой-то момент нуждаемся в помощи, вне зависимости от своего статуса и принадлежности. Некоторые до конца не могут принять мысли о подобном. В их скудном разуме не всплывает даже такая простая мысль, что без наших предков, без стен, мы бы не смогли достичь даже этого. Наше общество на этапе своего зачатия получило ту самую помощь, которую ныне рассматривают как нечто привычное и само собой разумеющееся. Но это далеко не так, Нейтан. Мы все изначально слабы, и просить о помощи не должно быть постыдным унижением. Это придумали мы сами — разделиться на классы. И вот, когда у немногочисленных богатеев всё хорошо, они не обращают внимание на толпу бедняков, но к кому они обратятся, если всё пойдёт наперекосяк, а армия откажется подчиняться? Кто будет их первой и единственной линией обороны? Народ. Многочисленный и бедный.       — Твоими речами поднимать революции, Гилис, — не без его помощи Нейтан поднялся. — Только ты ошибаешься. Народ не встанет на сторону господ. Они предпочтут анархию, беспорядок, бесцельность ради права голоса, который ранее высшие отказывались слышать. Захотят массовой коллективизации, выдворить всех из столицы, упразднить Военную Полицию, покончить со всем режимом, даже мельчайшими его проявлениями. Истинная, полная свобода до самого конца.       — Я не народ, Нейтан. А нам с тобой о подобном слишком рано размышлять, когда как вековые устои держаться на непоколебимой твёрдости трёх стен, опоясывающих королевство. Отложим эту дискуссию. Пора возвращаться, темнеет.       — Ты так и не ответил на мой вопрос…       — Словно ты решил, что я собираюсь здесь и сейчас расписать тебе по порядку всю свою жизнь, в заключительном эпитете плавно подводя к ключу твоего вопроса. Брось, Страус, успеется. У нас впереди ещё три года неразлучной дружбы. Идём скорей, правда темнеет.       И Нейтан пошёл. Вперёд, шаг за шагом. Вслед за своим непонятным человеком. Своим первым и единственным другом. О письме, подобранном Марией, Гилис предпочёл учтиво умолчать, посчитав, что это не его дело.

* * *

      Шли они не спеша, попутно разговаривая ни о чём и обо всём сразу: о произошедшем в лагере, о ситуациях, в которых оба успели побывать. Гилис постоянно отшучивался и старался свести все неприятности к юмору, в отличие от Нейтана, который возводил всё в масштаб катастрофы. Он рассказал ему про странных охранниц на воротах, а Гилис, в свою очередь, поведал о том, как непросто ему было уговорить Виктора на примирение, пришлось фактически на пальцах объяснять тому, что он не вылетел из училища лишь по милости самого Страуса и что не имеет никакого права таить на него обиду за лишение ужина. И конечно, закончили тем, как всё в конечном итоге обернулось, выискав в этом некое подобие иронии: Нейтану и Виктору сама судьба не позволяла мирное сосуществовать. Видя изменение в настроении Страуса, Ян попытался поскорее его утешить.       — Ещё раз тебе говорю. Не встревай ни в какие проблемы, хорошо? Тише воды ниже травы, ясно тебе?       Нейтан только кивнул. Спорить в данный момент было бы нелогично — он уже смирился со своей судьбой, а значит, требовалось обустроить свою жизнь в лагере таким образом, чтобы ему было если не комфортно, то, по крайней мере, терпимо здесь находиться. Репутацию он уже имел скверную, это факт, в некоторых группах он был известен даже как источник проблем, с которым многие хотели побыстрее разобраться. Порой не самыми мирными методами. Поэтому ему и был так необходим Ян. Как подкованный дипломат, имевший свои связи, он бы мог угомонить самую недружелюбно настроенную из групп, и следуя их примеру, остальные тоже бы со временем успокоились. Время — вот ключ к решению его проблем. Время и Ян Гилис.       Всё рано или поздно забывается. Всё превращается в историю, затем в легенду, а потом и в притчу. Разумеется, так далеко подобное не зайдёт, им служить всего три года, но, по крайней мере, установить нейтралитет, повысить репутацию среди сослуживцев, а затем разобраться с оставшимися, невыясненными проблемами в отношениях с теми или иными личностями — такова была стратегия Нейтана на данный момент. Вражда ни к чему не приведёт. Он прекрасно осознавал это, понимал, что произойдет с его будущим, если пойдёт по подобному пути. Когда наступит точка невозврата и его недруги возьмутся за оружие, сопровождая всё это постоянными насмешками, издевательствами и применением физической силы? Не самое завидное положение, как не посмотри, а ещё и отсутствие потенциальных союзников играло свою роль. Страус понимал, что Ян не примет ни одну из сторон, будучи постоянным искателем компромисса. Мария отпадала сразу, учитывая, что она, возможно, якшалась с его врагом номер один — Саймоном — Нейтан был абсолютно уверен, что именно его видел этим утром рядом с ней. Виктор и Назар — тут и говорить нечего. С обоими он испортил отношения, разница была только в периоде времени, кода это произошло. А ещё и эта светловолосая деваха. Целый букет проблем. Но раз Гилис сказал, что всё разрешится само собой, значит, он поверит ему и не будет ни во что вмешиваться. Поверит, как другу, давшему слово.       «Становится неимоверно легко на душе от осознания того, что твои личные проблемы за тебя решит кто-то другой», — улыбнулся своим мыслям Страус, уже с минуту не слушая рассказы Яна о своём приюте, шаг за шагом подходя к казарме, выходя за угол, ко входу.       Ночь была достаточно яркой, всё было, как на ладони. Оттого молодые люди и застыли, чётко увидев выстроившиеся перед казармой шеренги, прямо как утром. Каждый кадет стоял точно в метре друг от друга, в несколько рядов, с руками за спинами и поднятыми к небу, словно к флагу, лицами. На секунду пара обомлела от увиденного. Гилис моментально прекратил свои изречения, осознавая, что его голос всем не спящим новобранцам был слышен задолго до их прихода в бараки. Нейтан же настороженно выжидал, желая аккуратно пробраться к построению и встать рядом с крайним, но здесь его намерениям не суждено было сбыться. Всеобщее молчание прервал строгий голос инструктора Векслера.       — Тридцать девять минут и девятнадцать секунд, — с лампой в руках, проговаривая каждое слово, вышел тот из самого центра строя, шагая прямиком к двум товарищам по несчастью. — Ровно столько времени прошло с приказа об отбое. И как неприемлемо то, что именно вас, двух сов, я не досчитался за вечерней проверкой.       Нейтан помнил, что инструктор никогда не делал ничего подобного. На отбой они всегда шли сами, никакой финальной проверки не было и в помине. Однако лично он, вполне вероятно, один-единственный, прогулял целый учебный день, скрываясь от остальных, желая остаться наедине с самим собой. Снова.       — Кадет Страус. Кадет Гилис. Выйти вперёд, встать перед всеми остальными.       Напарникам не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Оказавшись перед толпой уставших, озадаченных и озлобленных лиц, Гилис моментально предпочёл встать в идентичную с ними стойку, но не Нейтан, ибо приказа на подобное не поступало. Это только потом он поймёт, что Ян смотрел далеко вперёд. Инструктор Векслер встал рядом с ними так, словно хотел приставить их к награде.       — Принять упор лёжа! Выполнять! — скомандовал тот, и вся группа беспрекословно опустилась на руки.       Ян было хотел повторить вслед за остальными, но Артур очень быстро остановил его жестом, покачивая головой и набирая воздух в лёгкие. — До меня дошли сведения, что некая группа лиц, и я смею полагать исходя из своего опыта, исключительно мужского пола, учинила расправу над одним из кадетов. Подобные действия абсолютно неприемлемы в условиях армейского режима. Более того, непозволительны для будущего солдата королевской армии. Если вы ещё не поняли, наказание понесет не конкретная группа, а весь отряд. Знаю ли я, кто совершил данный проступок? Возможно. А может, и нет. Но что вы должны понимать, вбить в свои пустые бо́шки, что это абсолютно не важно. Каждый понесёт наказание за совершённое. И так будет и дальше, на протяжении всей вашей кадетской службы. Если вы ещё не поняли, наша задача как инструкторов — привить вам понимание равенства между собой и перед уставом. Никто не смеет посягать на личность другого солдата, также как и не смеет нарушать общепринятые правила. Солдаты вы или нет, чёрт возьми?! Отвечайте!!!       — Так точно! — раздался по всей округе слаженный ответ.       Нейтан предпочёл промолчать, взирая на Яна. Тот, казалось, висел на волоске от нервного срыва. Впервые за всё время их знакомства Страус осознавал, что ситуация более не находится под контролем его товарища. И подобного он не мог так просто пережить.       — В таком случае, полагаю, сорокаминутный норматив по отжиманиям для вас покажется пущей ерундой по сравнению с осознанием, что ваши товарищи нарушили правила. Выполнять! — кадеты начали выполнять упражнение, когда сам Артур продолжил монолог. — Если кто-то здесь решил, что в силе или количестве его преимущество — он ошибся. Мне не важно, сколько человек собралось на потасовку. Меня не волнует, насколько равны по численности были стороны конфликта. Саму суть вы должны осознать ясно и чётко: виноват один — виноваты все. Не только в случае с личной расправой, нет. Это касается и прогулов, и несоблюдения режима дня, вообще всего, что затрагивает кадетский устав. За каждого человека, нарушившего правила, вы будете расплачиваться вместе.       Нейтан с любопытством смотрел на отжимающихся кадетов. Воочию он видел всю суть провокации Векслера и то, как тот старался изолировать его от общества, более того, заставить кадетов ненавидеть причину всех их бед и страданий. Высказывалась занимательная гипотеза касательно пребывания в лагере добровольцев из числа тех, кто хотел служить и проходить все трудности обучения, и тех, кто этого никогда не желал, но был вынужден здесь оставаться. Но если инструктор решил пойти по подобному пути и пользоваться круговой порукой, чем он сможет оправдать невозможность исключения подобных индивидов? Ведь, со слов, подобная практика касалась моральных основ армии. Никто не мог напрямую сказать, что Нейтан невыездной при политике общего равенства. Выявлялась несостыковка, при попытке устранить которую можно было попасть в дебри политических интриг и выяснить роль размера кошелька, которым обладал далеко не каждый. Но ведь армия на то и армия, что здесь подобное не должно было иметь никакого значения. Или всё же коррупция являлась повсеместной? И даже если и так, должно ли подобное иметь огласку? Разумеется — нет. Данные сделки заключались высшими инстанциями, о которых простым смертным не то, что не нужно, даже не положено было знать. Дискредитация — подсудное дело, за которую зачастую можно было лишиться не только поста, но и головы. Если только это письменно не подтверждено на бумаге.       — Я не понял, Ригер?! Это что, всё?! Прошла всего пара минут, а ты уже выдохся?! Мне плевать, что ты не чувствуешь своих рук — живо поднялся над землей! Я считаю до трёх, или можешь собирать свои монатки и возвращаться обратно в свой захудалый городишко! Раз! Два… а-а-а, вот, не так уж и сложно, а?! Минимум десять отжиманий под моим наблюдением!       По документам Нейтана должны были признать непригодным после его первого прогула. Проводить индивидуальную беседу с ним тоже никто не решался, видимо, понимали, насколько малоэффективным будет подобное. Использовать грубую силу? Оправдать перед трибуналом драку среди кадетов ещё возможно, вышвырнув из учебки зачинщиков. Но для рукоприкладства руководящего состава нет никакого оправдания. Подобное портило репутацию лагеря и в первую очередь — его главы, коменданта. И вот дилемма: вышвырнуть нельзя, вбивать законы силой тоже невозможно, а оставлять всё как есть — значило подорвать авторитет инструкторов. Наказание всех участников возможно, но какой в нём толк, если эти самые наказываемые не имели права выпускать всю свою злость на виновном физически, а морально Нейтан и без того находился на самом дне. Какое ему было дело до общего мнения и отношения окружающих?       «Никакого», — подумал тот про себя, ухмыляясь подобному просчёту Векслера.       Пусть его будут искать всем корпусом при побеге, пусть будут заставлять других отрабатывать его вольнодумство и свободу действий, но как-либо причинить ему физического вреда никто не смеет по закону королевства, о котором сам Артур и заявлял.       — Песберг, я не понял, ты что, совсем очумел?! Ты чего разлёгся?! Что значит «не могу»?! А ну живо поднял свой тощий зад и принялся исполнять приказ! Какой из тебя солдат после подобного?! Хочешь стать пищей для титанов?! Я тебе устрою завтра личную встречу с ними, если ты сейчас же не поднимешься! Давай, раз-два! Раз-два!       Краем губ он улыбался, наблюдая за страданиями тех, кто отверг его. С должной сноровкой выискивал среди отжимающихся лица Керенга, Виктора и Саймона. Вот же они. Совсем рядом. Даже не смотрели на него, пилили взглядами сухую каменистую землю. Какое неимоверное наслаждение он получал в тот момент. Он повернулся к Яну в надежде, что тот разделит его радость победителя и…       Оказался ошарашен увиденным в его глазах ужасом. Ян стоял с абсолютно нейтральным выражением лица, но казалось, только тронь его, и он разрыдается. Нейтан опешил, не понимая подобного поведения друга. Гилис сжимал кулаки с самой грубой силой, зубы его были тоже стиснуты до невозможного, выдавая периодически характерный треск. Он смотрел на своих товарищей и в этот самый момент хотел нести наказание вместе с остальными, лишь рука Векслера останавливала его. Нейтан смотрел на него с непониманием, но одновременно с этим его шестерёнки в мозгу уже начали работу по поиску ответов, который не заставил себя долго ждать.       Что была для Нейтана изоляция от общества? Не так уж и много. Он был изолирован от него с рождения, не вписываясь в аристократические круга даже своей собственной семьи. Он всегда был вольнодумцем, одиноким путником на тропе своей жизни. Поначалу это отражалось только в презрительных взглядах окружающих и сплетнях, но он смирился с этим. В лагере он почувствовал на себе саму суть слова «ненависть». И это он тоже принял. Он не зависел от общества, как все остальные, вспоминая свою собственную теорию о соседях и жителях деревень, помогающих друг другу в тяжёлые времена. Потому что там вставал вопрос о выживании, и ты не мог закрыть дверь перед тем, кого знал большую часть своей жизни, ваши жёны дружили между собой, а дети играли по вечерам в салки. Ян говорил, что он сирота и прибыл прямиком из городского приюта. Значит, те самые подростки, с которыми он прибыл, сейчас подвергались наказанию. Страус пробрался в чертоги своей памяти. Тогда, у ворот, когда прибыла эта орава сорванцов. Именно Ян тогда предоставил все официальные бумаги остальных. Именно Ян нашёл все его украденные вещи. Именно Ян свёл его с Керенгом, и они вместе пришли к общему решению насчёт Виктора. И именно Ян рассказал всю правду насчёт Назара, под конец пообещав привести все его дела в норму касательно положения среди сослуживцев. И вот он, Ян Гилис, самоуверенный решала социальных проблем, стоял и чуть ли не трясся как осиновый лист перед толпой людей, с которыми он собирался выстраивать хорошие взаимоотношения, перед своими товарищами, над которыми он явно имел главенство, перед Виктором и Назаром, своими друзьями детства.       «Он не знает, каково это: жить вне общества», — внезапно осенило Страуса, и это заставило его постепенно раскрыть рот.       Его челюсти сомкнулись в гневном порыве. Он злился на своего друга, потому что его грусть и паника разбавляли краски настроения победителя самого Нейтана. Но одновременно с этим он понимал, что подобная демонстрация его правоты причиняла Гилису неимоверную душевную боль. Насколько он боялся выбыть из общества? Стать изгоем наподобие Нейтана? Насколько критично это могло стать для него?       Нейтан не имел ответа. Слишком мало он ещё знал этого человека, хотя и назвал его своим другом. Хотелось схватить его за руку, встать напротив и проговорить в лицо, что одиночество — это не приговор, но шанс, дарованный людям для бесконечного познания самого себя. Но если он так этого боялся, то Нейтан готов встать рядом. За всё то, что Ян сделал для него за столь короткий период времени, он готов все три года быть его компаньоном, другом, наставником, если потребуется. Нейтан полагал, что имеет все шансы заменить ему Керенга, как человека, обладающего высоким социальным статусом.       «Но разве это одно и то же?» — пронеслось у него в голове, и он сразу успокоился.       На лице отразилась грусть от осознания самого простого факта из всех возможных. Сколь бы желанно для Страуса не было подобное, Ян никогда не обменяет своих товарищей по приюту, своих друзей и своих однополчан на всего одного Нейтана. Гилис не глупый человек, во многом даже превосходящий среднестатистического обученного дворянина. Абсолютно невыгодно менять горстку монет ценностью в десять каждая на одну, пусть уникальную, но в сотню, если ты заранее знаешь, что в этой самой горстке присутствуют монеты номиналом превышающие, возможно, даже тысячу. Но…       Самым эгоистичным из всех возможных желаний, в котором Нейтан боялся признаваться даже самому себе, было желание, чтобы в данной ситуации Ян встал на его сторону. Отбросил абсолютно всё и вся: своё прошлое, своих друзей, своих сводных братьев и сестёр, и просто изменил тропу на ту, по которой бы они бок о бок шли в нужном направлении вперёд вместе.       — Пипин, какого чёрта ты творишь?! Ты и так вполсилы выполнял наказание, думаешь, я не заметил, что ты практически не сгибал локти?! Так не пойдёт, кадет! — Векслер упёрся ступней в спину крепыша и напором заставил его опуститься, грудью касаясь земли. — Давай, ещё не время сдаваться! Минимум двадцать таких подъёмов ты ещё осилишь!       Эмоции поутихли. Нейтан продолжал смотреть в глаза Гилиса, и тот, более не имеющий возможности игнорировать его, ответил. Ответил безразличным, холодным, ненавидящим взглядом, последнее чувство из них, вероятно, можно было прочитать на лицах всех остальных кадетов. Нейтану не стоило даже гадать, просто принять это и разорвать визуальный контакт. Ян выбрал сторону, а Нейтан оказался в числе проигравших. Снова.       «Логично, — думал он про себя. — Это абсолютно логично. И даже нисколько не больно».       В молчаливом дуэте они простояли так всё оставшееся время, пока Векслер не скомандовал о прекращении упражнения. Большинство не выдерживало и первых пяти минут, обессиленно падая на землю и пытаясь отдышаться, но тут к ним подбегал Векслер, и за время его минутного, не слишком мотивирующего ора им удавалось прийти в себя и вновь начать упражнение. У некоторых к тому моменту уже открылось второе дыхание, другие же, коих были единицы, уходили на короткую паузу, не выходя из стойки, и через пару минут продолжали отжимания, а третьи, наиболее хитрые, отжимались только тогда, когда отчётливо видели на себе взор инструктора. Они могли держаться ровно до момента, пока их спина не отказывала, а после, уперевшись носом в землю, звездой падали вниз, смиренно ожидая, когда подойдёт сам инструктор, тем самым выигрывая себе побольше времени. Так или иначе, всё было конечно.       — Встать! Смирно! Надеюсь, вы усвоили урок! По вашим физиономиям вижу, что усвоили. Солдаты из вас, скажу вам, так себе! Стадо коров и то противостояло бы титанам лучше! Но затем вы и здесь! Чтобы учиться! Учиться, чтобы стать сильными! Чтобы понять, что нет лучше вещи на поле боя, чем плечо товарища! Того самого, который, пройдя с вами через все невзгоды, спасёт вас из пасти и лап чудовища! Никакого раздора между соратниками не должно быть и не может! И поскольку я не смею пустить таких потных крыс в чистые койки, приказываю взять купальные принадлежности и лампы и выстроиться в колонну по три перед входом! Совершим ночные банные процедуры! Вода в озере ещё не должна была остыть за сегодня. Чего встали?! Выполнять!       Нога Яна дрогнула. После данного приказа он невольно совершил шаг вперёд, но был резко остановлен Артуром, возвышающимся над ним.       — Оба по койкам. Лично проверю перед отправлением, — строго и серьёзно произнёс Векслер, заставляя Гилиса лишь по-солдатски ответить.       Пара вошла в изрядно освещённое пространство казармы, где кадеты наспех собирались на купание. Ни сказав друг другу ни слова, словно незнакомые люди, они разделились в самом начале — койка Нейтана всё так же была самой первой ко входу. Молча переглянувшись с Пипином, Страус начал поспешно раздеваться, всей спиной ощущая на себе острые взгляды сослуживцев.       «Плевать. На всё плевать», — подумал он, оставаясь в одних кальсонах, забравшийся под одеяло, слушая топот выходящих из бараков.       Когда звуки утихли, а барак окутала вуаль темноты и тишины, внутрь вошёл Векслер, звуки шагов которого усиливались обратно пропорционально расстоянию до койки Нейтана.       — Страус? — спокойным тоном произнёс тот, но Нейтан не ответил. Просто не захотел отвечать. — Страус?! — уже рявкнул инструктор, разбив все детские мечты позлить его ещё немного, поскольку Нейтан уже начал опасаться, что затем с него сдерут одеяло.       — На месте, — безразлично отозвался тот.       — Отвечай с первого раза, когда тебя спрашивают, не глухой ведь. Хотя… — Векслер не закончил мысль и продвинулся дальше, в сторону Яна.       Получив ответ ещё до вопроса, инструктор развернулся и покинул здание.       Тогда Нейтан хотел подать голос, узнать, что Ян собирается делать. Но не смог. Что-то кольнуло его в глубине души, и он оставался нем как рыба. Какой-то частью души он ждал, что Гилис первым начнёт диалог, как и всегда, когда тот приходил к Страусу в моменты его уединения. Однако тишина не была никем потревожена до момента, пока со стороны койки Яна не послышались звуки подъёма. Несколько минут он копошился в своём ящике, а затем направился в сторону противоположного выхода специально, чтобы не проходить рядом с койкой Нейтана. Тот только хмыкнул в ответ аккуратно закрывшейся двери.       «Один, значит. Снова одиночество. Прекрасно. Не этого ли я желал изначально? Никто отныне меня не посмеет даже тронуть в этом лагере. Векслер не знал, кто именно был зачинщиком потасовки. Иначе бы заставил отжиматься только Виктора и его компанию, но за неимением информации предпочёл заставить исполнять наказание абсолютно всех. Однако и коллективную отработку выполнять неохота наряду с остальными. Подобные провокации отныне никак не будут играть в мою пользу — не удастся никого подвесить на крючок. Таковы, значит, ваши правила, инструктор Векслер? Грязно играете, но я приму подобное за лучший из всевозможных исходов».       Он поплотнее укутался в одеяло и закрыл глаза. Признавать себя проигравшим в борьбе за дружбу некого рыжеволосого сироты было за гранью его понимания. Не тот уровень, чтобы это как-либо могло его задеть. Простолюдины потому и простаки, что не могут в должной мере осознать, сколько возможностей они приобретают при абсолютно неравнозначных потерях, и стараются до самого конца держаться за свои корни, семью, людей и стадо.       «Стадо, — усмехнулся самому себе Страус. — Какое вообще отношения я имею ко всему этому стаду?»

* * *

      Было довольно темно, но свет фонаря освещал подходы к женскому бараку, к которому направлялся Артур. Чтобы не потерять лицо перед парнями, он собирался для начала разбудить всех девушек, которые обязаны были подняться по его прихоти. Ведь таковым было его право. В его полку служила половина женского корпуса, и распоряжаться ими он мог по своему собственному усмотрению. Единственное, о чём он не знал, так это о ночном осмотре барака со стороны мадам Крок, женщины, знающей и понимающей разницу между несением службы мужчинами и женщинами. По причине подобных проверок она постоянно опаздывала на их полуночные свидания, обращая особое внимание на комфорт службы женской половины. Она вышла из барака в тот самый момент, когда Векслер к нему только приблизился. Не дав сказать ему и слова, схватила его за руку и отвела подальше, к уборной. Здесь их было не так слышно.       — И что ты хочешь от девочек? Одной меня тебе уже мало? — придав фразе остроты, специально понизив тон на последнем вопросе, ухмылялась инструкторша.       — У меня на сегодня назначен вечер работы над ошибками. Вернее, наказание за них, — Векслер встал перед ней в позу, скрестив руки на груди. — Участие примут абсолютно все.       — Неужто наш несгибаемый инструктор поддался уговорам женщины и пошёл на диалог с комендантом? — ещё сильнее усмехнулась Крок, подпирая дверь сапогом.       — Возможно, один из твоих советов и был мною услышан. И я получил то, что хотел. С дороги, Анна. Этой ночью перед законом предстоит предстать абсолютно всем.       — Я в этом сомневаюсь, — с абсолютной точностью выверив момент его приближения, она выпадом пихнула его плечо ладонью, заставляя остановиться и с замешательством на лице глянуть на неё.       — И что ты творишь? Половина женского корпуса — мои подчинённые. Я смею поднять их одним приказом.       — Разумеется. Ты услышал мой первый совет, но абсолютно пренебрёг вторым, я права?       — Круговая порука свойственна армии, Анна. Иначе это разложит её состав. Отвечать предстоит абсолютно всем, и точка. Иного я не потерплю, — он рассёк ладонью воздух перед собой, сжав его в кулак, показывая свои намерения.       Крок на это ответила приподнятой бровью, но не более.       — Если хочешь кошмарить виновников, сперва выясни, кто именно стоял за нарушением. И не делай такое удивлённое лицо. В отличие от тебя, я здесь не первый год, и расправы в начале года — дело нередкое. Главное понять, кто, кого, за что и как сильно. Слухами мир полнится. А слушать сплетни девочек за ужином — удовольствие, поверь, исключительное. Особенно для инструктора. Ты-то сам в курсе, что всю эту заваруху остановила девчонка из твоего полка? Что рот раскрыл? И вот этого самого миротворца ты хочешь прямо сейчас заставить отрабатывать норматив за то, что она не позволила конфликту перейти в следующую стадию? Очень глупо с вашей стороны, инструктор Векслер. Очень глупо.       — Я не...       — Ты не, потому что не разобрался в ситуации, — перебила его Крок. — Ты ни с кем, кроме Янга, не говорил, полагаю. Но он тоже не всесилен, и не стоит полагаться на слова одного командующего. Стоит учесть мнение и тех, кто принимал в этом непосредственное участие или был свидетелем. Даже если они не особо хотят раскрываться тебе. Мы, инструкторы, должны действовать умнее и правильнее, а не устраивать круговую поруку, иначе ты потеряешь уважение кадетов, а затем и их веру в правильность твоих поступков, и тогда, мой дорогой, начнётся полнейший хаос.       Векслер стоял перед ней как ребёнок, которого только что отчитали за очередную пакость. Он не мог найти слов, чтобы ответить, а если и находил, сам же отвечал себе. Она была слишком умна, слишком напориста и слишком желанна, чтобы можно было так просто пойти ей наперекор.       — И что же ты собираешься делать, инструктор Векслер? — разорвала тишину Крок.       — Я не знаю имён тех, кто стоял за этим. Ты тоже, полагаю. Но я сделал обход мужского барака. У меня есть козырь. Я недосчитался двоих во время переклички перед отбоем. Можешь угадать, кем был один из них.       — Полагаю, тот, кто не явился сегодня на дневные занятия?       Артур преспокойно кивнул.       — Ты не думал поговорить с ним один на один? Как я тебе уже говорила, подобный диалог делает отношения ученика и учителя более доверительными. Ты достигнешь гораздо большего, нежели...       — Я не хочу, Анна, — отмахнулся Векслер, — я не хочу иметь с этим выскочкой никаких личных отношений. Для меня он равен всем остальным. Я не собираюсь выделять определённого кадета только потому, что раньше он жил лучше... иначе, нежели остальные. Здесь армия. Особый подход к кому-то мы обязаны не допускать, даже если об этом ком-то нам не перестаёт говорить комендант.       — И у тебя есть план, полагаю? Как сделать так, чтобы он почувствовал себя частью коллектива? — отстраняясь от стены постройки из-за зловонного запаха, уточнила Крок.       — Есть, Анна. Определённо, есть, — он улыбнулся, подхватывая её ладонь и дёргая на себя так, чтобы их тела соприкоснулись и она не могла сделать ничего, кроме как обнять его за плечи свободной рукой. — Сегодня жди меня поздно.

* * *

      Нейтан никак не мог заснуть и ворочался из стороны в сторону. Обычно он засыпал либо после какого-либо определённого времени, проведенного в постели, либо когда полностью выбивался из сил. Но сейчас бессонница мучила его. Он мыслил, протягивая бесконечно длинные нити в будущее, анализировал каждое своё действие и выстраивал у себя в голове целую карту событий, которые в ближайшее время могут с ним произойти. Каждое подобное событие он обозначал в своём воображении жирной точкой, из которой в разные стороны вилось несколько десятков нитей, образующих своего рода паутину мыслей. Подобное занятие всегда помогало ему, но сейчас нечто терзало его, беспокоило и не давало так просто заснуть до самого раннего утра. А ведь время подъёма тут строго определенно. Он обязательно проснётся, но весь следующий день проходит сам не свой, потерянный в пространстве. А не иметь контроля над собой значило потерять контроль над ситуацией. А этого Нейтан никак не мог допустить.       Внезапно нечто зашевелилось в другом конце казармы. Изначально Страус посетовал на крыс, но затем кто-то внезапно чихнул, и, ясно понимая неспособность этих грызунов издавать столь громкие звуки, Нейтан аккуратно выбрался из-под одеяла, осматривая тёмное помещение. Глупо было предполагать, что кто-то остался в казарме ради возможности поквитаться с ним один на один. Хотя и подобного отрицать не стоило. Но в таком случае лучше сразу перейти к действиям, нежели слушать тишину и давать обидчикам возможность подобраться поближе. Встав с кровати, он направился в сторону источника шума, который обнаружил его приход задолго до такого, как это сделал он сам.       — Не спится? — вопросил до боли знакомый голос.       Тот самый парень, которого Нейтан встретил в свою первую ночь, а после и у умывальников, да и вчера он успел его знатно напугать своим приходом во время отбоя.       — Хотел бы я задать тебе тот же вопрос, если бы изначально не задался другим. Ты чего тут делаешь? Разве все кадеты сейчас не на озере? — слегка ошарашенный, Нейтан прислонился к стене барака, определяя позицию собеседника только по его голосу из темноты.       — На озере, но я не слишком хотел купаться. Банные процедуры я уже провёл сегодня вечером. Зачем проводить их во второй раз?       — «Резонно», — подумал Страус, пусть и ответил совершенно иное. — Но ведь... всё произошедшее это не во благо кадетам. Это их наказание за...       — За тебя? — пусть Нейтан запнулся буквально на секунду, но собеседник моментально подхватил диалог, закончив за него. Страус раскрыл рот, не понимая, что ему нужно ответить на подобное. — Как я уже сказал, я сегодня уже принимал душ.       — Ты до боли странный и чудаковатый тип, — усмехнулся Нейтан, всё ещё смотря в темноту. — Векслер же наверняка проверил весь барак на наличие кадетов перед их построением.       — Ну, спрятаться под кроватью во время суеты не слишком сложно. Знаешь, вообще затеряться в толпе дело не шибко мудреное, просто подмечаешь момент, когда на тебя никто не смотрит. А на тебя никто никогда не смотрит, если ты просто не вызываешь у остальных никакого интереса. Не выделяешься. С тобой бы такое не прокатило, — он улыбнулся, пусть Страус этого и не видел, однако сама идея посеяла в его голове зерно сомнения относительно всего происходящего с ним.       — Сложно скрываться, если на тебя изначально повесили ярлык «другого» человека...       — Хмх. Позволь не согласиться. Как много людей знало о том, что ты из чиновников, пока ты сам всем об этом не раструбил? Пока не встал в позу и не начал воевать за своё право, положенное свободному человеку, которому здесь не место, Нейтан Страус?       Нейтан уже собирался раскрыть рот, однако нейронные связи в его мозгу работали быстрее. Он заново проанализировал события в голове, этот процесс занял некоторое время, однако собеседник был до крайности терпелив, выжидая вынужденную паузу.       — Откуда ты...       — Бр-о-о-сь... Не сложно сложить два плюс два. Кто дважды устроил заварушку у столовой? Кто никогда не откликается на построении и на уроках? Чью фамилию назвал инструктор Векслер полчаса назад? Тебе, может, и кажется, что всё это мелочи, но люди-то замечают. По крайней мере, некоторые, — тот некоторое время пошуршал коробком спичек, зажигая свечу, освещая пространство вокруг себя и обозначая своё присутствие.       Его лицо походило на физиономию человека, не лишённого собственных проблем. Он постоянно смотрел куда угодно, но только не в глаза Нейтана. Это заставляло задуматься, а Страус получил некий козырь.       — Сложно наладить визуальный контакт? — скрестив руки на груди, поинтересовался Нейтан.       — Твои глаза лживы, ложь отравляет, словно яд. Я не хочу им накачивать своё сознание. Глаза — это единственное, что может выдать человека, когда он лжёт. Обмануть вуалью честности и беспристрастия не получится. А ты лжец ещё тот. Разве не так?       Он не знал, что ответить. Даже не так — он боялся отвечать. Пережив все события сегодняшнего дня, Нейтан покачал головой, сильно пожалев, что лично начал данный диалог. Однако он здесь. И тот парень напротив, уже зажёгший свечу. А значит, он не против его присутствия.       — Только потому, что я солгал тебе во время нашего первого диалога? Боюсь тебя огорчить: не ты первый, не ты последний.       — Тебе стоит беспокоиться не обо мне, а обо всех тех, кто из-за тебя сегодня проводит ночные процедуры. Ты не задумывался, почему даже Гилис пошёл туда, хотя ему было это запрещено? — собеседник как-то странно наклонил голову в сторону, словно дитя, задающее неудобный вопрос взрослому.       — Потому что... он не хочет потерять доверие тех, кто его знает. Хочет показать свою непричастность ко всему этому и ко мне в том числе, пусть и... — он понял, что с этим парнем подобные фокусы не пройдут.       Нейтан хорошо знал подобных ему людей. Невидимые фантомы. Шпионы на балах, встречах, приёмах. Эти люди получали приглашения исключительно от тех, кто хотел выведать определённую информации о конкурентах. Услугами подобных людей не брезговали и сами Страусы. На их собственных вечерах среди официантов были специально засланные агенты, которые слушали и выведывали тайны определённых гостей. Но и со стороны приглашённых имелось неимоверное количество тех, кто пришёл покопаться в грязи. Ведь насколько хорошо работает язык у человека в нетрезвом состоянии, настолько же плохо у него работают интуиция и осторожность. Нейтан решил, что сейчас самое время раскрыть эту сторону натуры незнакомца, сыграв тем единственным козырем, который у него остался. Он мог сносить нападки старших по званию, но от какого-то зелёного новичка терпеть подобное он не намерен.       — И всё же. Если я и имел что-то против того, чтобы оставаться здесь, то ты, как мне показалось, имел абсолютно все шансы не оказаться в списке тех, кто не вылетит даже после провала экзамена на обращение с приводом. Ведь в ту самую ночь...       — Ты очень любишь создавать себе проблемы, Нейт, — улыбаясь, внезапно прервал его собеседник. — У тебя здесь и без меня много врагов, а ты... всё пытаешься найти ещё больше. Встревать в те дела, которые тебя абсолютно не касаются. Прежде чем лезть в чужое, может... стоит разобраться со своими собственными проблемами? — он говорил так чисто и открыто, словно ребёнок, попросту не умеющий врать и говорящий всё в открытую.       Такому сложно было не верить или что-то противопоставить, ибо казалось, что говоришь не с ровесником, хотя на первый взгляд он был не сильно младше Страуса.       — Видишь ли, я и не против разобраться с ними, но мне совершенно не нравится, когда собеседник заявляет мне о том, что я — лжец, эгоист, предатель и тому подобное. Срабатывает защитный механизм. Вы. Вы все, — он обвёл рукой весь пустой барак, — вы не лучше меня. Каждый печётся о себе самом в первую очередь. Я знаю это, потому что знаю людей. И знаю таких, как ты. Не тебе меня осуждать.       — Кто сказал, что я тебя осуждаю, Нейтан? — внезапно поменялся в голосе юноша. — Я лишь открыто заявлял о тех фактах, которые имеют место быть. Разве ты не лжец? Лжец. Ты не проблемный? Проблемный. Ты не изгой? Изгой. Но разве я хоть раз сказал тебе о том, что ты поступаешь неправильно?       И снова это молчание. Страус переваривал каждое слово и не мог так сразу ответить, пока собеседник совершенно спокойно располагался на своей кровати, рассматривая темноту за окном.       — А... кто ты вообще такой, чтобы хоть как-то судить или оскорблять меня? Хотя сам забрался под кровать, когда должен был…       — Ради тебя? — вновь спокойно повторил незнакомец, перебив Нейтана, что заставило его заскрипеть зубами.       — Хорошо. То есть ты тоже считаешь себя личностью, верно?       — Тоже? Каждый из нас себя ею считает. Просто мне не слишком нравится круговая порука. И общие наказания.       — Насколько я посмотрю, ты тут такой один… — Нейтан оглядел барак. — Не боишься стать изгоем вроде меня?       — Тот, кто не привлекает к себе никакого внимания, никогда им и не станет. Я ведь тебе об этом уже сказал.       — То есть, по-твоему, мне нужно просто не отсвечивать?       Собеседник покачал головой, слегка усмехнувшись, но без нот иронии, а так, словно он говорит с ребёнком, которому непонятны простые истины.       — У тебя это уже не получится. Ведь подобное… как эмоциональный всплеск, охвативший всех разом! Новый набор, поступление, сдача экзаменов! Что-то произошло, что затронуло каждого, и тут появляешься ты, который во время всей этой пляски выбивается из ритма, который люди только-только пытаются поймать. Потому что привычные действия всегда приносят спокойствие, а ты, — он схватился за матрас и стал пошатываться из стороны в сторону, — раскачиваешь лодку, как при сильном ветре перемен, которых сам и желаешь. Но не для всех. Только для себя. А ветер не выбирает, кому из рыбаков на реке насолить. А в этом случае все знают, кто его призвал.       Нейтан сжался, правой рукой обняв себя за плечо. Размышления на подобную тему не вызывали никаких эмоций, ведь он уже смирился со своим положением. Он был готов принять на себе роль изгоя, пусть это и сулило социальную изоляцию. Но он был готов к этому, поскольку… всегда этого в какой-то мере и желал.       — Пусть так, — пожал тот плечами, — значит, я останусь один. Другого выхода, по твоим словам, всё равно уже нет. Я стал причиной этого шторма и оправдываться ни перед кем не собираюсь.       — Кто говорил об оправданиях? — улыбнулся парнишка, не переставая качаться из стороны в сторону.       — А что ты тогда предлагаешь? Извинения? — усмехнулся Нейтан самому себе.       — П-ха-х! Ха! Ха! Нет, на это ты точно не способен. Или просто пока не готов. Но, — он внезапно остановился, на секунду задумавшись, — может… стоит начать просто говорить правду?...       Правда. Чем для него являлась правда? Опасностью, в первую очередь. Говоря правду, он подвергал себя риску, что кто-то мог воспользоваться его честностью, обратить её против него, после чего запросто запятнать, оклеветать как угодно. В случае Страуса, расскажи он правду о Тимо — его могли посчитать соучастником убийства. Скажи он правду Керенгу с самого начала — поставил бы себя под удар, в этом Нейтан сам убедился уже после. Правда — та вещь, которая даёт преимущество над тобой, и рассказывать её кому-либо, кому ты не доверяешь, как самому себе, — слабость. А Нейтан не доверял абсолютно никому. Оттого и правдой ни с кем не делился. Потому что не хотел терять ни лицо, ни контроль, даже загнав себя в подобную ситуацию. Всегда лучше всё отрицать, нежели признавать свои ошибки. Ведь признание ошибок — это демонстрация собственной слабости, глупости, скудоумия. Но упрекать себя в этом Нейтан бы не позволил абсолютно никому. Потому что знал: он умнее всех остальных, хитрее, проворнее, даже коварнее, если надо. По крайней мере, он в это искренне верил. Ведь если кто-либо пошатнёт его статус, ему придется смириться с тем, что он более не является личностью, индивидуум, и все оставшиеся за плечами годы его жизни, все страдания, уловки, вся ложь, к которой он прибегал, не имеют абсолютно никакого смысла. А человек его происхождения не имеет права сомневаться в собственном величии, в собственной правоте. Так как в этом не сомневался Керенг. Гилис и остальные, вынужденные выстраивать круг общения из-за того, кем они родились, могли продолжать играть друг с другом, но Страус? Нет. Только не он. Ему повезло. Он знал и понимал это. Просто сейчас наступило такое время, когда его вера в своё превосходство проходила проверку на практике. И он не мог ударить в грязь лицом, ведь всегда жил по этим законам. Знал больше, умел лучше, мыслил иначе. Так зачем говорить правду и принижать себя до роли жертвы, если ты видишь себя в роли не жертвы, а непонятого гения? Это не ты всем должен, это тебе все должны, потому что изначально ты выше всех остальных. Так просто произошло. Один человек умнее другого. И Нейтан не собирался ни терять первенство, ни делить его с ему подобным, ни опускаться до уровня собеседника напротив — пусть и не глупого, но не способного достичь его высот простолюдина. Поэтому Нейтан лишь усмехнулся на вопрос.       — Делить правду с вами? Мне? Прости, но вы родословной не вышли. Я не собираюсь раскрываться тем, кого не знаю. Я всё ещё представитель своей семьи. Каждое моё слово — слово носителя фамилии Страус, поэтому...       — Ты так хочешь отсюда сбежать? — улыбнулся оппонент, наконец подняв взгляд и посмотрев в глаза Нейтану.       Нейтан хотел сразу ответить, поскольку его перебили уже в который раз, но запнулся, пребывая в секундном замешательстве.       — То есть об этом знает уже весь лагерь?! — резко возмутился Страус.       — Ага! Значит, я прав?! — улыбнулся во все зубы оппонент, щёлкая пальцами обеих рук и направляя указательные в его сторону.       «Чёрт, с ним требуется быть крайне осторожным», — подумал тот про себя, а затем впал в ужас от произошедшего.       Как? Откуда? Один из дружков Керенга или Гилиса? По возрасту не подходил. У Гилиса есть друзья, о которых не знал Нейтан? Вероятно, но этот не походил на кого-то из их числа. И что делать-то в данный момент? Попытаться солгать? Но с этим типом будет гораздо сложнее. Уйти от ответа тоже не вариант — это лишь уверит собеседника в собственной правоте. Момента, пока он смотрел в это глуповатое на вид лицо, не хватило, чтобы придумать достойный ответ. Наоборот, он лишил возможности начать все отрицать, время для этого было упущено. Требовалось сказать что-то, даже самое глупое, но то, во что бы оппонент поверил. А что можно сказать в такой ситуации после подобного провала? Каждая секунда промедления стоила слишком дорого…       — И это говорит мне тот, кто поступил сюда по связям с помощью своего дядюшки? Серьёзно? Да посмотри на себя! Я уверен, ты даже экзамен на УПМ не сдал! Тебя просто приписали сюда! Из-за твоего знакомства с теми, кто тут заправляет! И это ли диалог, построенный на правде, который ты мне советовал?! — повысив голос, сыграл своей последней картой Страус.       И... кажется, это был его выигрышный билет. Кадет внезапно смолк, но затем разразился истерическим смехом, который разлетелся по всему бараку.       — Ха-ха-ха-ха! Какая хорошая попытка! Ты так стараешься, Нейтан! Так стараешься! Даже если принять во внимания твои обвинения, я здесь ради служения человечеству! Потому что я этого хочу! Мои желания не затрагивают других. В то время как твои — очень даже! Из-за тебя мне приходится пропускать ужин, лезть под кровать во время раздачи тумаков! Кто из нас больше похож на жертву и изгоя в данный момент? Как же упорно ты продолжаешь перенаправлять диалог в нужное тебе русло, Нейтан!       — Ненормальный, — заключил Страус, резко потушив стоящую между ними свечу и на ощупь отправившись в сторону своей постели.       Когда диалог проходил не по плану Нейтана, он предпочитал ретироваться, если была такая возможность. Здесь и сейчас он не чувствовал никакой вины перед этим невменяемым выскочкой, потому что изначально знал, что стоял выше его. Выше кого бы то ни было в этом лагере. Не по чину, а по статусу. Этот разговор позволил ему только укрепиться в роли отверженного обществом крестьян, бедняков и сумасшедших, которые в малом количестве встречаются среди первых двух слоев населения. Сейчас он встретился с одним из них. Незачем тратить своё время на душевнобольного, который мнит себя провидцем.       — Нейтан! — вдруг произнёс тот, останавливая собеседника на полпути и прекрасно зная, что тот его слышит в пустом бараке.       Передвигаться в темноте было также крайне затруднительно, приходилось практически идти от койки к койке, считая их по пути, пусть Страус и не имел абсолютно никакого понятия о том, какая койка была его по счёту.       — Если не собираешься делиться правдой, то, по крайней мере, поменьше думай! Твоё сердце тебе подскажет лучше твоего разума!       «Это именно то, на что вы, грязные бедняки, и не способны. Вам легче принять решение, основываясь на своих чувствах, абсолютно не думая головой, ибо вам не ведомо подобное. Поэтому вас так много, потому что вы ни черта не задумываетесь ни о чём, живёте сегодняшним днём, и будь что будет. Вас не интересуют ни прошлое, ни будущее. Только настоящее. На ваше счастье, над вами стоят те, кто более серьёзно задумывается об этом за вас. Иначе бы вы все перерезали друг другу глотки, воюя за деву или за стадо... чернь, не понимающая проблемы элиты... для того вы только и созданы, чтобы пойти на корм Титанам... нет вам другого применения. И ведь всё же. Простого зова короля вам достаточно, чтобы записываться добровольцами ради поддержки власти его величества. Нашей власти — его последователей. Вы никто и ничто. Добровольная грязь под нашими ногами, и кто ты такой, чтобы осмелиться мне перечить?! — Нейтан зло посмотрел в темноту на то место, где находился его бывший оппонент, ожидая его реакции. Однако этого не последовало. — Уделал», — подумал Страус, ощущая, что это слово, всплывшее в его мыслях, прекрасно вяжется с уже вышесказанным. В мыслях...       Нейтан вдруг осознал, что за весь свой поход до кровати не проронил ни слова. Бараки не наполнялись его голосом, ведь он не помнил, чтобы открывал рот и напрягал голосовые связки. А значит, всё сказанное им пролетело исключительно в его голове. Но почему? Что произошло? Почему он не сумел поставить очередного выскочку на место, используя факты? Кроме того, привилегии!       И вдруг он вспомнил причину. Слова, сказанные самому себе после выхода из кабинета Йосо. Он более не Нейтан Страус, сын Эмриха Страуса, главы торгового дома и гильдии Страус. Он забыл своё место и свой статус. Нынешний ранг. Снова. В который раз. Но не так просто, если вообще возможно, отказаться от всех привилегий. Ведь он продолжал думать и рассуждать, как аристократ. Он знал больше остальных. Был умнее их. И неужели теперь необходимо отказаться от всего этого и давать право какому-то, пускай неглупому, но безымянному крестьянину учить его жизни и читать нравоучения?!       — Да кто ты вообще-то?! — заорал Нейтан, но был перебит раздавшимися по ту сторону хлопками из темноты.       — Вот, Нейтан! — продолжая аплодировать, громко ответил голос. — Вот такая правда мне нравится гораздо больше! Злись! Ненавидь! Кто я такой? Я никто! И ты — тоже! Ты удивишься тому, как схожи наши судьбы! Но не сейчас! Сейчас тебя должен заботить куда более важный вопрос! Ведь слабый изгой всегда бежит из общества, под которое неспособен адаптироваться. Ненавидит всех и вся в своём окружении, даже не предполагая, что сам-то он... не слишком отличается от всех остальных. Стоит только попытаться, захотеть понять. Но ведь так не хочется, да, Страус? Так не хочется думать, что ты равен другим, а порой и ниже их?       Нейтан ухватился за ближайшую койку, будучи готовым вырвать деревянную стойку собственными руками и пустить её прямиком в глашатая. Однако физическая сила ему этого не позволила. Он понимал, что не сможет попасть в него или воспользоваться силой при такой темноте. Он не видел оппонента, отчего его слова звучали, как некий порицающий его глас Бога, в которого сам Страус никогда не верил и верить не собирался. Однако конфликт закончил донёсшийся с той стороны барака голос:       — Твоя ненависть — это честно. У тебя есть на неё право. Ненавидеть. Но вот дилемма... а кого именно стоит ненавидеть больше? Тех, с кем ты оказался в одной лодке, или тех, кто загнал тебя в эту лодку?       — Всех!!! — заорал Страус, грубо ударяя кулаком по деревянной балке, которая совершенно не поддалась, но он ощутил желанную боль, вынуждающую оставить попытки получить хоть что-то от этого куска мебели.       — Ха-ха! Ответ истинного циника! Доброй ночи, Нейтан! И не тряси койку, она-то уж точно не виновата во всех твоих бедах! Ха-ха!       Голос стих. Как и любой шум, словно по приказу. Он стоял посреди пустого мрачного коридора, понимая, что бочка его эмоций оказалось переполнена. И часть её содержимого вылилась наружу.       Нейтан прекрасно умел сдерживать себя. Более того, был научен этому с детства: скрывать эмоции на людях, не поддаваться на провокации, чётко отстаивать свою позицию, а если проигрываешь, ретироваться так, чтобы это не выглядело как поражение. Но сейчас всё было иначе. Нейтан снова чувствовал, что проиграл, и ключевым словом было «снова». Он уже столько раз подвергся психологическому давлению за последние дни и просто не понимал, почему его умение держаться на публике и жизненная стойкость не позволяют ему как-либо правильно ответить на вопрос или даже сбежать от диалога, никак не запятнав свою честь.       Впрочем, ответ пришёл достаточно быстро, учитывая то, что он был произнесён буквально минутой ранее его собеседником. Он словно ветер, раскачивающий лодку. Все его действия так или иначе отражались и будут отражаться абсолютно на всех, и не известно, когда они, по велению Векслера, будут влиять и на самого Страуса.       Если не решить проблемы сейчас, неизвестно, во что это выльется позже. Хоть он и под покровительством Йосо и его никто не посмеет тронуть, без Гилиса, который уже выбыл из игры, теперь будет поистине сложно делать что-либо. Как минимум в одном этот сумасшедший был прав. Люди всё замечали, когда это касалось непосредственно их. Векслер не просто так устроил показательную порку. Упиваясь торжеством справедливости и собственной победой, он не предвидел, что всё это в будущем оттолкнёт Нейтана на мили от социума. А побег?... Эту идею он желал осуществить, гоняясь за надеждой не сбиться с пути, которая рассыпалась после слов инструктора и его шавки. Ему не сбежать отсюда. С этим стоило попросту смириться, принять как должное. Никто уже даже не верил в его побег. То были грёзы и мечты. Может, удастся это провернуть, но определённо не сразу. Когда он изучит все патрули, достанет оборудование, подготовит маршрут домой. А если учитывать, что ему так и не вернули его вещи и что у него ни гроша в кармане, насколько могла растянуться данная авантюра? Куда вероятнее, что его обезвоженным найдут патрульные и вернут обратно в лагерь. А что это значило? Очередная поголовная порка, значение которой никто никогда не поймёт, но виновника которой все будут знать. Ведь любой из них может уйти отсюда в любой момент, притворившись или выдумав должную причину. На этом можно было бы сыграть, но кто вместо того, чтобы пойти за ним, не выберет более гнилой помидор, чтобы швырнуть в потенциального дезертира?       Боль отдавалась в руке, и Нейтан, согнув её в кулак, внезапно вспомнил, как ещё утром так же сильно удерживал письмо брата, строки которого так и не успел прочесть, и это ударило по нему больше, нежели общее положение его дел. Резко захотелось напиться, чтобы позабыть абсолютно обо всём произошедшем в этот день. Но у него не было алкоголя, и он не знал, где тот хранится в лагере. Однако он неожиданно вспомнил, у кого из официальных лиц лагеря он мог иметься. Две девушки, несшие свой пост в ту ночь, будучи крайне дружелюбными особами, предложили ему временное избавление от всех проблем. Конечно, отношения с ними были не самыми лучшими, но стоило извиниться перед одной за сегодня, перед второй — за вчерашнее, да ещё и с хорошей миной при плохой игре, и они не смогут не простить его, в особенности при условии, что он не собирается сбегать, лишь скрасит пребывание двух добровольных узниц в их клетке, попутно распивая самое разное.       «Да, решено», — заключил он для себя, как вдруг издали послышался неясный трёп.       Метнувшись в свою постель, Нейтан прислушался. Голоса. Мужские. Но всего несколько, явно возвращалась малая группа людей. Они о чём-то беседовали друг с другом, по мере приближения их слова становились чётче и яснее.       — Ты уверен, что он спит?       — Да точно тебе говорю, столько времени прошло! Так, тише, уже на подходе...       Затем были слышны почти бесшумные шаги людей, судя по звукам, огибающих здание с другой стороны, специально, чтобы войти со стороны койки Нейтана. Значит, определённо шли за ним. Голосов он не разобрал, однако чем ближе они подходили к двери, тем отчётливее были их перешёптывания, доносившиеся до слуха.       — Пипин, ты уверен, что тут его койка?       — Абсолютно, мы же соседи, чёрт возьми.       А вот этот голос, это имя он вспомнил уже определённо. Кулаки сами сжались. Их отношения и без того висели на волоске, но сегодняшняя перепалка, видимо, стала последним гвоздём, вбитым в полузакопанный гроб. Хотелось встать и встретить их лицом к лицу, но противников явно больше, а так он мог воспользоваться эффектом неожиданности против этого громилы. Можно было, конечно, уповать на поддержку товарища по бараку, но после крайне невнятного и неоднозначного диалога об этом Нейтан мог только мечтать. Самому. Придётся справляться с этим самому.       — Ты уверен, что нам не влетит? — испуганно вопрошал второй голос.       — Всё продумано. У нас алиби. Мы были на озере. Векслер никогда не признается в том, что кого-то упустил из виду. А значит, все подозрения падут на кого-то другого.       — То есть на девчонок?       — Нет, может, на охранников.       — А им-то это зачем?       — Слушай, ты же уже подписался, а? Неужели так просто оставишь это дело? Где же хоть капля твоей гордости, Саймон?       А вот это имя, которым он уже единожды назывался, Нейтан помнил определённо точно. Голос уже выветрился из памяти, но сейчас он и правда показался ему более знакомым, чем когда-либо. Даже забавно. Им определённо стоило поменяться ролями, ведь Пипин ни в какую не походил на организатора операции. Он был прекрасным исполнителем. А вот Саймон мог продумать всё гораздо хитрее. Но, видимо, они знали друг друга не слишком долго. Возможно, даже не знали совсем до этого самого вечера.       Зарывшись с головой под одеяло, он отчётливо слышал, как скрипнула дверь. Самым сложным в таком положении было не выдать себя тревожным дыханием и сильной дрожью во всём теле, готовом в ближайшую минуту ощутить нежеланную боль, к которой Страус абсолютно не привык. Оттого казалось, что его сейчас выдавало абсолютно всё.       — Что это вы задумали? — раздался новый, женский голос на невидимой сцене.       Ответа сразу не последовало, исходя из чего можно было сделать вывод, что это не просто кадет женского пола, случайно проходивший мимо мужского барака в такое время. Да и сам голос вновь оказался знакомым...       — Мы просто, — начал оправдываться Пипин, — мы собирались...       — Трое мальчишек с завязанными в узел мокрыми полотенцами. Мне даже интересно, что именно вы можете придумать в данный момент.       — Мадам Крок, мы лишь хотели сменить полотенца, не более, — вмешался в диалог Саймон, явно думая на ход вперёд.       — Да, и поэтому на корточках обогнули всё здание, а не зашли с восточной стороны. Наверное, чтобы точно не разбудить двух ваших товарищей. А в узлы зачем связали? Чтобы легче было нести? Не отвечайте, мальчики. А то ещё окажется, что вы иронии не понимаете в вашем положении.       Вся троица замолчала. Их взгляды метались от одного предмета к другому, но головы были опущены, словно у детей, коих застала мать при попытке выкрасть что-либо из амбара.       — Я воистину поражаюсь тому, что жизнь вас ничему не учит. На что вы надеялись? Нет, не отвечайте. Ничего умного или внятного я от вас, идиотов, всё равно не услышу. Получили одно наказание сегодня и решили сразу застолбить за собой на завтра. Вы может того, мазохисты?       — Мы просто!...       — Молчать я сказала! — грубо топнула ногой инструкторша, повелевая. — Если вы не поняли слова инструктора Векслера, я вам их повторю, раз не доходит с первого раза. Каждый акт насилия против кадетов будет искупаться общим наказанием, независимо от тяжести причинённого потерпевшему вреда. И если вы ещё не поняли, мальчики, имелись в виду не только физические упражнения. Дойдёт вплоть до исключения и даже тюрьмы.       Саймон сглотнул так громко, что даже Нейтан почувствовал его страх, и на губах возникла улыбка от того, что система не по его воли вдруг стала ему самым близким союзником из всех.       — И чтобы до вас уже точно дошло в этот раз, развязывайте полотенца, обтирайтесь ими и живо возвращайтесь обратно на озеро, пока Векслер не заметил вашей пропажи. Было бы неплохо узнать ваши имена и фамилии, но сочтёмся на том, что внешне я вас запомнила. Попадёте хоть в одну передрягу — вам несдобровать. Уяснили?       Троица моментально закивала.       — Ну и чего ждёте? Приказ выполнять!       Выдохнув, Нейтан вылез из-под одеяла и отдышался. Тело невероятно расслабилось от мысли о мнимой защищенности его как потерпевшего и жертвы. Не самый почетный статус, но, по крайней мере, его обезопасили от физических расправ. Это придавало уверенность в возможности сосуществования с этим озлобленным стадом, которое пусть и очень хотело, но не имело права наброситься на него и разорвать. Впрочем... как показало произошедшее, подобная безумная и даже глупая вероятность продолжала существовать. Отчего и нельзя переходить эту невидимую красную линию.       Быть одному. Тише воды ниже травы. Не реагировать на слова окружающих, сколь бы острыми и правдивыми они ни были. Держать себя в руках и не поддаваться на провокации. Но на сегодня с него уже достаточно происшествий. Более не осталось никаких сил. Раз Крок следила за казармой, то к постовым ему точно не пробраться. Может, так даже лучше. В клетке, но зато безопасной. Даже как-то по-привычному, по-старому. С этими мыслями Нейтан прикрыл глаза и, расслабленный, моментально провалился в сон.

* * *

      Войдя к себе в комнату, Артур глубоко выдохнул. Поставив лампу на стул, он повернулся к вешалке, начиная стягивать с себя форменную кожаную куртку, которая слегка жала в плечах. Завтра он обязательно поменяет её на новую, более свободную.       «Вернее, уже сегодня», — подумал тот, почесав голову.       Он осмотрел одежку, дабы убедиться, что нисколько её не запачкал и кладовщик примет её в подобном состоянии. Уже задумался, где и как стоит её постирать, если вдруг обнаружит случайное пятно.       — Трое твоих на...       Словно кот, он резко обернулся и вытащил кинжал из ножен, припрятанных на ремне под рубашкой, наставив лезвие на полупрозрачный силуэт перед собой, который в аристократической манере сидел на его кровати, закинув ногу на ногу и обнимая верхнее колено ладонями. Секунда недопонимания и тревоги прошла, и Векслер выдохнул.       — Боже правый, Анна... ты напугала меня до чёртиков...       Та склонила голову вбок, не отнимая взгляда от опускающегося кинжала.       — Ты же знаешь, что по уставу мы не имеем права хранить при себе личное оружие? — вкрадчиво, но без ноты осуждения вопросила та.       — В уставе всё прописано чересчур размыто и непонятно. Много условностей и минимум конкретики, — сунув лезвие в ножны, он демонстративно вытащил их вместе с ремнём и повесил на крючок рядом с курткой. — И тем не менее, ты хотела что-то сказать?       Анна сосредоточила взгляд на выражении лица партнёра, но затем просто пожала плечами, сделав вид, что ей всё равно:       — Трое твоих наказанных сбежало с озера, чтобы по-своему проучить Страуса, пока ты этого не видел. Полагаю, за ту самую трёпку, что ты им сегодня задал. У них были завязанные узлом мокрые полотенца, и они специально обогнули здание, чтобы зайти с западного входа. Наверняка потому, что Страус спит ближе к той стороне.       Слушая её, Векслер сделал несколько шагов к чайнику с кипячёной водой и отпил из него, сделав пару глотков до момента, пока Анна не закончила предложение.       — Имена? — моментально спросил Векслер. — Ты их знаешь?       Она только покачала головой:       — Один из них точно из моей роты. Но прошло ещё слишком мало времени, чтобы я запомнила каждого поимённо.       — Хорошо, — закивал тот, возложив ладони на бока. — Завтра во время утреннего построения обойдёшь каждого. Лица-то ты их запомнила?       — Запомнила, — смиренно кивнула Анна.       — Так в чём проблема?       — В том, что я не буду этого делать, Артур.       Векслер на секунду усомнился, правильно ли услышал. Подойдя к деревянному стулу, на котором ранее покоилась лампа, он опустил её на землю, а сам стул развернул в сторону Крок, усевшись на него на достаточно отдалённом расстоянии, но так, чтобы видеть эмоции и выражение её обезображенного лица.       — И почему, позволь узнать? Ведь именно этого вопроса ты от меня ждёшь, полагаю.       — Нет, Артур. Мне было бы гораздо легче, если бы ты просто принял это как должное, — она тяжело вздохнула и эротично, насколько это было возможно для женщины, потянулась плечами вверх, разминая их. — Потому что произошедшее доказывает то, что твой метод наказания не работает. Он просто неэффективен. Ты не можешь контролировать всех и каждого. И вот тебе реальный пример.       — А что... что ты вообще там делала? У мужских бараков в такой час?       Анна слегка прикусила губу, но утаивать ничего не стала:       — Хотела проконтролировать и убедиться, что твой метод сработал как надо. Видимо, не зря. Это ты тут первый год, но не я, Артур.       — Да, ты это уже говорила, — резко хлопнул тот в ладоши. — Ты сделала то, что посчитала нужным. Я сделал то, что посчитал нужным. Более того, ты не веришь в мои методы и отказываешься называть мне имена тех, кто вставил меня палки в колёса. К чему мы придём в таком случаи, будучи взрослыми людьми?       — Именно, что ни к чему, пока ты не перестанешь делать то, что тебе захочется, прикрывая это фразой «посчитал нужным». Это было абсолютно ненужным, Артур. Достаточно одного диалога с одним кадетом. Но ты посчитал, что принудительно вовлечь в эту проблему абсолютно всех будет лучшим вариантом. Зачем?... Это... это Йосо тебя заставил?!       — Издеваешься, что ли? — изменился в голосе и посерьёзнел Артур.— Директор тут не при чём. Сугубо моя инициатива.       — Тогда почему ты до сих пор не поговорил со Страусом один на один?       — Потому, что это ни к чему не приведёт, Анна. Разговоры работают только временно. Показательными являются деяния и их последствия. Я совершил деяния. Теперь жду последствий.       — И чего ты ждёшь, в таком случае? Что парня посчитают изгоем? Как ему это поможет влиться в общество?       — Увидишь, Анна. Когда у человека не остаётся выбора, он либо мирится с происходящим, либо идёт на крайние меры. Оба варианта меня устраивают.       — Ты... ты хочешь, чтобы он?..       Артур развёл руками в разные стороны:       — Всё зависит только от него самого. Как я сказал — я готов к обоим вариантам.       Анна замолчала, опустив взгляд на собственные колени. Она молчала достаточно долго, и Артур не спешил мешать ей.       — Дело инструктора — наставлять на правильный путь, а не калечить психику своих подчинённых.       — С этим фруктом иначе не получится. Лишь уничтожив его первоначальную систему ценностей, я смогу хоть как-то повлиять на него. На данном этапе диалог с ним невозможен.       — Возможен, Артур, — улыбнувшись, она подняла на него взгляд, — ты просто не знаешь, что ему сказать, верно? Боишься того, что он не внемлет твоим словам, а тебя постигнет поражение. Я права?       Тот ничего не ответил. Лишь глянул в окно, замечая, что час уже достаточно поздний и пора бы прикрыть ставни, чтобы не задавали завтра поутру лишних вопросов.       — Задавать подобные вопросы мужчине — значит, сомневаться в нём. Решай свои дела как хочешь: диалогом, любезностями, хоть пьянкой. Но в мои методы попрошу не лезть. Армия и без того прогнила насквозь. Детёныши «благородных» кровей попадают в Военную Полицию, вопреки результатам заключительных экзаменов. Недальновидные патриоты записываются в Разведку и подыхают как мухи, а более смышлёные идут в Гарнизон в надежде иметь возможность напиваться и поскорее обрести минимальные привилегии. И знаешь, из-за кого всё это происходит? — хлопнув ставней, он развернулся. — Из-за таких, как ты, Крок, которые хотят поддерживать систему, ничего в ней не меняя и не прибегая к радикальным мерам. Из-за твоего желания угодить всем подобная несправедливая тенденция будет продолжать жить, и ничего не изменится даже спустя сотню лет после нас.       Анна не прекратила улыбаться, только грустно опустила голову вниз, проговаривая:       — Ну давай напомни мне о моём возрасте. Ты ведь этого хочешь, Артур?       — Нет, — строго отрезал инструктор. — Нет. И ты прекрасно знаешь почему. Я с тобой не согласен. Но это не меняет моего отношения к тебе.       — Конечно, Векслер. Ведь так здорово иметь доступную, но молчаливую, — встав со своего насиженного места, она направилась в сторону выхода. — Знаешь, Артур. В своё время я успела наесться этим самым патриотизмом, который не принёс мне ничего, кроме страданий. Поэтому отвечу на твой вопрос прямо... да, я знаю, из-за кого и как всё это происходит. И буду рада, если смогу сохранить несколько десятков ребят в безопасности за стенами. Поступай как знаешь. Но помни: на одно твоё действие всегда найдётся противодействие. Спокойной ночи.       Уходя, она аккуратно закрыла дверь, чтобы не разбудить никого из коллег. Векслер машинально потянулся двумя пальцами к нагрудному карману, однако рука прошлась по прямой, опускаясь вниз. И верно. Ведь он успел снять свою кожаную куртку, а никакого кармана в рубахе и быть не могло. Опустив голову, он прикусил внутреннюю часть щеки и направился к своему комоду. Открыв верхнюю полку, он достал из-под одежды бутылку закупоренного молодого красного вина и бегло оглядел закрытую с той стороны дверь. Он понимал, что сегодня она точно не вернётся. А поскольку заснуть после подобного эмоционального диалога он не способен, выход напрашивался один.