Атака на Человечество

      Утренний свисток инструктора на сей раз показался уже не таким раздражающим — Нейтан даже попытался приравнять его к пению ранних птиц, однако получалось скверно, поскольку всё тело продолжало отдавать болью и каждое соприкосновение синяка с чем-либо только её провоцировало. Инструктор же прошёл мимо его кровати, даже не повернув головы. Вот она — солдатская жизнь во всей красе. Побои — это не знак избиения, а сугубо заслуженный первый опыт в подобных местах. Впрочем только одеваясь, он уже понял, что является предметом обсуждения номер один в лагере, пусть Пипин и не сказал ни слова, спускаясь с верхнего яруса. Тот молча оделся и вышел из казармы, тогда как слухи и сплетни продолжали щекотать ухо Страуса всё утро, пока к нему не подошёл вчерашний ночной знакомый.       — О тебе трещит весь барак, — утвердительно кивнул тот, взирая на собравшиеся мелкие группы за его спиной.       — И что говорят? — втискивая руку в рукав вчерашней рубахи, спросил Нейтан.       — Что ты полная тряпка, которая не может постоять за себя, — во все зубы улыбнулся Ян, подмигивая.       — Ожидаемо, — спокойно пожал плечами Нейтан, — не на них же накинулась группа агрессивных деревенщин.       — Мне кажется, если бы тебя это так сильно задело, ты бы ещё вчера побежал сразу к коменданту, а не пошёл в сторону леса ради… кстати, а зачем ты туда направился?       — Не важно, — громко выдохнул Нейтан, надевая потрёпанные брюки. — Впрочем, ничего не мешает мне обратиться к нему прямо сейчас, например.       — Конечно, если ты хочешь полностью разрушить свою репутацию в этом месте — валяй. Удерживать не стану, но и помощи тогда от меня ты никакой не дождёшься. Может, в следующий раз, когда встанет вопрос об их отчислении из-за твоего отсутствия, я даже буду лично присутствовать при общей потехе.       — Вот рано я решил назвать тебя союзником, — покачал указательным пальцем Страус, — должен был догадаться, что здесь что-то нечисто. Одним словом, если я не приму твоё предложение, значит, заимею ещё одного врага.       — Ни в коем случае! — сразу отмахнулся Ян. — Всё зависит только от твоего согласия, а насчёт Виктора это я так, шутки ради. Мне хоть и небезразлична его судьба, но он поступил как полный идиот, и выгораживать его я не собираюсь.       — Но и помощи никакой от тебя я более не дождусь…       — Быстро соображаешь, — улыбнулся Ян, снова подмигнув, — просто я знаю всю подноготную. Даже когда наши близкие совершают проступки, мы можем их осуждать, но душой и сердцем всегда остаёмся на их стороне, не находишь?       Но Нейтан не находил. В его ситуации вся душа и сердце боролись за один неприступный бастион — его собственную судьбу. Семья отвернулась от него, все близкие его предали, и не осталось никого в этих огромных стенах, кто бы мог поручиться за него, кроме дяди, которому он ещё доверял и искренне хотел верить, что тот ни к чему не причастен. Он уже думал написать ему разоблачающее письмо, где бы в несколько страниц описал всё то, что произошло с ним за эти несколько дней и главное — в полной мере расписал поступок отца, который невозможно забыть или простить. Но уже размышляя над первыми строками, Нейтан представил реакцию Питса при прочтении и его возможность как-либо повлиять на ситуацию. Какое влияние дядя имел на своего старшего брата? Доставлял ему прямые отчёты с поля боя? Рассказывал о своей деятельности в Разведкорпусе? Развлекал детей и играл с ними? Всё теряло смысл, когда дело доходило до действий. Питс мог проникнуться письмом племянника и полностью прекратить общение со старшим братом и его семьёй. Но в таком случае… К кому мог обратиться сам Питс в поисках понимания? К сослуживцам? Нейтан был уверен, что там всем глубоко плевать на личную жизнь сотоварищей. Главное для них — достижение целей, остальное оставалось за занавесом. Посему он решил ничего не писать, желая оставить Питса в неведении на максимальный срок, ведь дядя сам говорил, эмоции на поле боя — ненужная солдату вещь. Но тогда Нейтан понял это иначе — эмоции вообще нигде не нужны, поскольку именно они побуждают людей подойти, начать внимать твоим словам, слушать, спрашивать, беседовать. Так он считал. Нейтан внял совету по-своему, и это действительно работало до момента, когда он прибыл в лагерь, который в одночасье разрушил его годами выстроенную стену безэмоциональности. Воистину ужасающее место.       — Ближе к делу, — зевнул Страус с ещё присутствующий в голосе нотой сонливости, — ты ведь подошёл ко мне не просто так, верно?       — Так ты согласен? — сверкнул глазами Гилис.       — Ты ещё ничего конкретного не предложил, а плясать с бубном перед Керенгом я не стану, так и знай.       — Вот как знал, — ударил ладонями Ян, — ладно, в таком случае перейдём сразу ко второму предложению. На сегодня утренняя зарядка отменена, а первые занятия после завтрака для деревенских, где их будут учить читать и писать. Я надеюсь, ты под эту категорию не попадаешь?       — Очень смешно, — серьёзно отчеканил Нейтан, начиная осознавать, с каким клоуном ему пришлось связаться.       — Ладно, ты не в духе, так бы и сказал. В общем, я предложил Назару после завтрака остаться в столовой и сыграть партию в шахматы. И здесь я задам уже серьёзный вопрос — ты умеешь играть в шахматы?       — Да, конечно, — с улыбкой вспоминая уроки дяди, ответил Нейтан. — Практики у меня маловато, но как переставлять фигуры на доске, помню.       — Очень жаль, потому что Назар — профессиональный игрок. Я уже и не помню, когда в последний раз выигрывал у него.       — Снова собрался лизать сапоги своего господина? Прошу, избавь меня от этого, побереги наше с тобой время.       — Мне бы в пору обидеться на тебя за эти слова, — скрестил руки на груди Ян, — но я не осуждаю. У тебя, наверное, в жизни было очень мало друзей, раз ты этого не понимаешь.       — Вчера ты покушался на мою родословную, теперь ещё и круг общения решил притеснять?       — Нет, ну вы посмотрите, — развёл тот руками. — Я ему помощь предлагаю, так ещё и остаюсь виноватым при этом? А знаешь что? Плевать. Я и сам могу с ним сыграть.       — Ты хотел сказать, «проиграть»? — во все зубы ухмыльнулся Нейтан, понимая, насколько сильно ходит по краю, но именно это его и забавляло в диалоге — простодушие собеседника, хотя он понимал, что и палку перегибать не стоит. — Эй, эй, ну ты куда?! Ладно, ладно. Я тебя понял, но от меня-то что требуется?       — Ты не догоняешь? — взглядом проводил Ян группу новобранцев, которые нагло пялились на его собеседника. — Вместо меня на игру придёшь ты. Тебе не составит труда его найти, я перед игрой отлучусь в уборную, а к тому моменту в столовой уже никого не будет. И тут ты подсядешь.       — Как-то это… звучит не очень, будто я навязываюсь.       — Нет-нет, не переживай. Я обо всём позаботился. Вспомни, что я тебе сказал вчера, Назар желает примирения не меньше, чем ты. Ну, если ты этого хочешь, конечно. Но ты ведь сказал, что хочешь, верно?       — То, что я в этом заинтересован, ещё не означает, что хочу, — не выдержав, Нейтан самостоятельно ответил на взгляды второй группы подстрекателей, которая сразу сделала вид, что просто проходила мимо.       — Неуютно, правда? — внезапно напрямую спросил Ян, зная, что тот ему никак не ответит. — Именно поэтому тебе и нужен здесь кто-то, из-за кого ты не будешь замечать все эти раздражающие взгляды, — с грустной, лёгкой улыбкой пояснил он. — Если ты сумеешь подружиться с Назаром, знай, я тоже буду рад стать твоим товарищем.       — А если нет? — отстраняя взгляд от прохожих, Нейтан выстрелил прямо в лицо Гилису. — Начнёшь делать вид, что мы не знакомы?       — Хах, скажем, так: если Назар скажет мне выбирать, то ты заранее знаешь, чью сторону я предпочту, — почесав затылок, усмехнулся Ян.       — Да, сюрпризов от тебя ждать мне не придётся, — пожал плечами Нейтан.       Для него ситуация всё ещё оставалась не совсем понятной, и он до конца не знал, как правильно на неё реагировать. Если посмотреть с общего ракурса, Гилис не делал ничего плохого, только старался подружить двух поссорившихся дворянских детей, не сумевших поделить в песочнице свои важные тайные статусы. С другой стороны, именно данный факт Страуса и настораживал — Ян не просил ничего взамен, и в то, что он делает это сугубо из альтруистических соображений, Нейтан не мог поверить. Ему было порой тяжело заговорить с любым из гостей на приёме, а если требовалось ещё о чём-либо просить…       Впрочем, сам он ничего, кроме личного времени, не терял даже при провальном результате. С Яном он официально познакомился только вчера и сегодня мог спокойно расторгнуть их совместное сотрудничество. Отношения с Керенгом завершились ещё за день до всех событий, и если им удастся хотя бы разойтись, не тая друг на друга обиду, это уже будет небольшая победа, поскольку Страус достаточно быстро осознал, что врагов в этом месте нажить ничего не стоит.       — Ладно, хватит тут сидеть без дела. Иди на завтрак, когда всё будет готово, я тебя позову, — показав большой палец и подмигнув, Ян удалился.       Нейтан ещё несколько секунд оставался на месте, пока его внимание не привлёк уставившийся на него кадет, стоящий в дверях, которого он помнил по недавним бессмысленным диалогам. Несколько секунд Нейтан в полном непонимании смотрел ему в лицо, пытаясь тем самым выиграть игру в молчанку и заставить того отвести взгляд. Но кадету, кажется, было абсолютно всё равно! Он продолжал смотреть на Страуса, и ни один мускул не дрогнул на его лице. В какой-то момент Нейтана начало это раздражать, и он, поднявшись с места, двинулся в сторону выхода, но стоило моргнуть один раз, как кадета и след простыл. Не совсем понимая, что именно только что произошло, Нейтан направился в столовую, стараясь более не поднимать голову и никому не смотреть в глаза.

* * *

      Завтрак был так себе. Удовлетворяло только отсутствие большого количества людей. Нейтан по-своему удивился уровню безграмотности поступивших на службу кадетов. В лагере явно ставили в приоритет количество, а не качество. Впрочем, он в этом и сам уже успел убедиться.       «Наверняка, даже самого недальновидного новобранца можно обучить, если у того будет желание, — размышлял Страус, доедая свою порцию толчёного картофеля. — На завтрак пришло не больше трети кадетов. Я даже Марию сумел запросто найти за столом. Кстати… а кто именно к ней подсел? Шевелюра вроде знакомая, но я совершенно не разобрал лица. Неужели у неё уже появился здесь дружок? Если бы они не сидели ко мне спиной и не ушли столь быстро, я бы, возможно, и смог как-то разглядеть его… Хотя это же Мария, она где угодно может найти себе друзей. Даже вчерашняя блондинка. Она подошла к нам только потому, что Виктор хотел причинить вред Марии, которую она знала. Чёрт возьми, я, кажется, конкретно отстаю от неё…»       И внезапно его как стрелой пронзило. Оставив ложку в густой картофельной каше, Нейтана остолбенел от чувства, которые привели его к подобным мыслям. Отставание в социальном плане, принятие предложения от незнакомца ради возможности заиметь хоть какую-то связь с себе подобным, несмотря на то, что изначально он старался остерегаться абсолютно всех из аристократических семей. Когда ранее он бывал в таком положении, чтобы принимать подобные подачки? Волна депрессивных раздумий окутала его с головой, отодвигая боль от ушибов и голод на второй план. Разум жадно рыскал в поисках точки отсчёта, приведшей его к данному стечению обстоятельств. Единственное, что он не учёл: этих точек было несколько. Откровенное письмо Марии, находящееся неизвестно где, возможно даже прочитанное неизвестно кем. Принудительная ссылка в место, к которому Нейтан морально оказался совершенно не готов. Безутешные надежды и планы на побег, которые обрывались на самых начальных этапах реализации. А вишенкой на торте стало отсутствие личных вещей, возможно, уже давно растащенных отбывшими кадетами. Да и соусом ко всему шло негативное отношение большей половины людей из лагеря к его персоне, включая как кадетов, так и инструкторов вместе с персоналом. Удивительно, за какое короткое время он собственноручно успел настроить против себя такое большое количество людей, с которыми никогда ранее не встречался и с которыми вообще не хотел иметь ничего общего. А исходя из положения, с этими людьми ему теперь придётся провести ни один год, если только завтра за ним не прибудет карета военной полиции и его не арестуют за дачу ложных показаний. А там и вовсе обвинят в смерти Тимо и бросят за решётку.       Нейтан начал понимать, что теряет самоконтроль. Охватившая его со всех сторон паника приближалась всё ближе, не оставляя возможности сохранить самообладание. Он был готов прямо сейчас выбежать из столовой, пробраться в конюшни и, украв первую попавшуюся лошадь, попытаться вырваться из злополучных пут кадетского лагеря в одном-единственном рвении — добраться до письма Марии, вырвать его из рук отца, сжечь, разорвать, даже съесть, если понадобится, а там уже будь что будет. Хоть обратно в лагерь отсылайте, хоть под домашний арест сажайте. Главное, что никто и никогда не узнает, кто именно имеет непосредственное отношение к той роковой ночи. Нейтан Страус — не убийца и даже не жертва обстоятельств. Нейтан Страус — творец своей судьбы, которую все в угоду обстоятельствам творят вместо него. И от этого становилось ещё тоскливее на душе, настолько, что Нейтан оказался рад раздавшемуся сверху голосу.       — Ты словно в замешательстве. Задумался о чём-то? — решил уточнить Ян, прежде чем сформулировать свою следующую фразу.       — Разве это имеет значение? — прекращая самоистязание, переспросил Нейтан.       — Возможно, для тебя. Я бы не хотел, чтобы ты делал то, чего тебе не хочется, — присаживаясь напротив, чтобы поравняться с собеседником, заявил Гилис. — Я ведь не заставляю, ты понимаешь?       — Понимаю, — сдерживая последние порывы, проскрипел Нейтан, давая возможность тому осознать его состояние.       — На тебе лица нет, — констатировал тот, — слушай, я не думаю, что в данный момент это хорошая идея — пытаться вас помирить.       — Сейчас… дай мне минуту, — сжав кулаки, строго пригрозил Нейтан. — Я просто… выпью воды, и мне полегчает.       Ян внимательно наблюдал за каждым его движением, за каждым глотком, который он совершал. И даже когда стакан опустел, Нейтан продолжал жадно глотать последние капли, касающиеся его губ. Только после того, как он опустил стакан, Гилис предпринял попытку высказаться.       — Мне кажется, сегодня не самое лучшее для тебя время. Давай перенесём на завтра? Что скажешь?       Но Нейтан ничего не сказал. Да, он не был морально готов к чему-либо, особенно если дело касалось такой щепетильной ситуации, когда снова придётся продумывать шаги наперёд, выбирать слова, да и вообще подыгрывать собеседнику. Всё это теперь казалось ненужной шелухой, игрой, в которую он старался выиграть перед равным себе игроком. И это было довольно забавно ровно до момента, когда терялся интерес к победе.       — Я подобное выражение лица видел уже не раз. Я не могу осознать всё то, что ты сейчас чувствуешь, но прекрасно понимаю, что тебе сейчас не хочется абсолютно ничего, кроме уединения. Я не прав?       Нейтан снова промолчал. Ему оказалось стыдно признать правоту человека, которого он абсолютно не знал. Один. Большего всего на свете Страус сейчас хотел остаться один.       — Хорошо, молчи. Если тебе нужно время, пожалуйста, я настаивать ни на чём не стану, — поднимаясь на ноги, Гилис в последний раз окинул собеседника взглядом и услышал его ответ.       — Я в порядке, — тяжело выдыхая, Нейтан заставил себя слегка улыбнуться. — Просто размышлял над стратегией, чтобы обыграть этого новичка в шахматы, — поднявшись со скамьи, ухмыльнулся тот. — Показывай, куда идти.       Ян преобразился в лице, пускай его взгляд оставался направлен на нечто иное.       — Я тебе уже говорил, что здесь самообслуживание.       — Да брось…       — Нет-нет, — повёл он указательным пальцем, — если чему-то учиться, то с самых азов. Отнеси поднос, а затем я укажу тебе на нужный стол.       — Ты же понимаешь, — оглядываясь, уточнил Нейтан, — что здесь осталось не так много людей, чтобы я не смог сам найти Керенга.       — Тем не менее, пусть это будет твоей минимальной платой за мою помощь, — улыбнувшись, поднял брови Ян, указывая на поднос. Со вздохом Нейтан подчинился. Впервые за долгое время он решил проявить новую тактику — отвлечься от всего, что его гложет, на что-то иное, не имеющее никакой важности. Диалог с Керенгом был отличной возможностью избежать негативных мыслей, оккупирующих сознание. И сам Страус уже успел полностью для себя осознать, если они возьмут над ним верх, это неумолимо приведёт к нежелательным последствиям, за которые ему потом придётся расплачиваться вдвойне. Но если на время отбросить эту чехарду размышлений, переключившись на пусть нежеланный, но вынужденный диалог, возможно, это поможет сохранить ясность ума.       Отправив поднос в лоно металлической тележки, Нейтан послушался Яна, который указал ему на самый дальний столик столовой, где спиной к ним сидел уже знакомый по фигуре и причёске индивид.       — Он ждёт меня и, вероятно, удивится, когда к нему подсядешь именно ты. Может, даже возмутится.       — Может? Я бы точно возмутился, будь я на его месте. И что мне ему сказать в таком случае?       — Всё, что угодно, — похлопал его по плечу Ян. — Только не начинай с оскорблений, прошу тебя. Иначе вся затея быстро закончится заварухой. Удачи!       Хлопнув в последний раз, Гилис за доли секунды испарился, оставив Нейтана на собственное попечение. А когда он оставался один, мысли постепенно возвращались, нежеланно впитываясь в сознание, посему без лишних раздумий он направился к указанному месту встречи, даже не заметив, как уже стоял напротив поднявшего на него взор Керенга.       — Только не говори мне, что когда Ян предлагал кандидатуру наблюдателя, он имел в виду именно тебя, — убийственным тоном произнёс Назар, оглядываясь в попытках найти того самого виновника происходящего.       — Вообще-то я здесь в роли игрока, — сдержанно ответил Страус, — но если ты не желаешь иметь соперника в моём лице, можешь так и сказать, я пойму, — и он знал, что Керенг не откажет ему после такого дерзкого вызова, иначе это значило проявление трусости и страха, а настоящий аристократ на такое никогда не пойдёт, в особенности если дело касалось простой шахматной игры. Нейтан переключился на знакомую ему тематику диалога. Это успокаивало его разум.       — Хм… Что же, возможно, я наконец смогу получить большее удовольствия, чем интереса от своей победы над Гилисом, — Назар указал Нейтану на место напротив, и тот поспешно воспользовался приглашением. — Будешь представлять его сторону или сыграешь от своего лица?       — А ты позволишь? — навострил взгляд Страус.       — Если твоё стратегическое мышление такое же острое, как и твой лживый язык, мне будет даже интересно обыграть подобного оппонента. Играем по общим правилам с рокировками. Время на ход — около минуты. Устраивает?       — Более чем, — незаметно проглотив выпад, кивнул он.       — В таком случае, — Назар передвинул белую фигуру пешки вперёд, молчаливо замечая, что Нейтан не успел толком придумать стратегию игры, первым ходом допуская самую глупую ошибку новичка. — Я очень надеюсь, что это не первая твоя игра.       — Мне всегда не хватало практики, но в остальном я достаточно хорош в подобного рода развлечениях, — делая ход конём, Нейтан сумел съесть пешку противника, но сразу оказался уничтоженными слоном белой стороны.       — Развлечениях? Я не считаю эту игру развлечением. Она заставляет человека думать наперёд, планировать каждый будущий шаг и только будучи уверенным, совершать его, — дотронувшись до коня, Назар выбил из строя первую ладью соперника. Нейтан на подобный ход злобно щёлкнул зубами. — Отвлёкся, полагаю?       — Совершил тактический манёвр, — преобразив эмоцию в ухмылку, Страус сделал несколько поспешных ходов, забрав королеву противника. — Кажется, теперь будет не так просто, как могло казаться на первый взгляд.       — Не скажу, чтобы точно, но, — дотронувшись до ладьи, Назар передвинул её вперёд, после чего спокойным тоном заявил: — Шах и мат.       Нейтан не сразу поверил в услышанное. Решив проверить каждую фигуру на позиции, он не раз открывал рот, прежде чем что-либо сказать, но затем передумывал, находя неопровержимый доказательства невозможности подобного хода. В конце концов пришло осознание окончательного поражения перед соперником.       — Я не вижу выхода из ситуации, — констатировал Нейтан, понимая, что игра проиграна. — Признаю вашу победу.       — Естественно, признаёте. У вас нет выбора, Страус. Вы проиграли, — безмятежно утвердил Керенг, наблюдая то за доской, то за лицом оппонента. — И это самое главное, что ты, Нейтан, должен осознать, — начиная возвращать фигуры на свои места, добавил он. — Жизнь зачастую следует правилам, на которые мы не можем повлиять. Мы способны только наблюдать за последствиями. Воспринимать их или нет — дело каждого. Но иногда гораздо проще и правильнее попросту принять то, что жизнь тебе преподносит вместо того, чтобы идти ей наперекор. Сил не хватит, — поставив последнюю фигуру на место, выдохнул Назар, — или ума. У каждого человека по-разному. Ещё партию?       — Раз ты настаиваешь, — кивнул Нейтан, похлопывая себя по лицу для придания ему серьёзного выражения. — Учти, в этот раз я поддаваться не стану.       — Как тебе будет угодно, — отмахнулся Керенг, переворачивая доску так, чтобы Нейтану достался первый ход. — Я начинаю постепенно понимать тебя, — в долгом ожидании действия произнёс он. — Ты и в самом деле очень похож на господина Эмриха.       — Хуже оскорбления я ещё не слышал, — фыркнул Нейтан, совершая ход, желая прервать логические размышления собеседника.       — Поправь меня, если я не прав. Тебя насильно отправили в лагерь без твоего ведома. Скорее всего, на место твоего младшего брата в роли вынужденной замены. Ваш дом всегда имел тесные связи с военными… Если я не ошибаюсь, твой дядя тоже служит в армии, верно?       — У тебя осталось полминуты, — сжимая кулаки, строго заметил Нейтан.       — Не переживай, свой ход я уже рассчитал и просто пользуюсь возможностью, — ухмыльнулся тот, — и поскольку подобная авантюра никак не входила в твои планы, изначально ты решил, что всё это просто ошибка, а когда осознал реальность, попытался наплевать на всё и на всех, с бараньей упёртостью идя против системы, которая на протяжении ста лет успела так прочно укорениться в головах людей? — Назар передвинул фигуру. — Ты очень мало играл в шахматы, Страус.       Нейтан начинал чувствовать усталость. Не столько от игры, сколько от размышлений. Доводы разума обожгли его эго, твёрдо и слепо повторяющее одну и ту же фразу: «Ты всё делаешь правильно». Но нужно быть дураком или фанатиком, чтобы верить собственному голосу спустя несколько неудачных попыток следовать одной и той же тактике неповиновения. У него действительно никак не получалось взять ситуацию под контроль. Более того, каждая следующая попытка только отзывалась длинной чередой нежелательных последствий, будто этого было мало для очередной неудачи. И весь этот ком разом обрушился на голову Нейтана, и без того до ужаса напуганного, слабого, неготового к подобным изменениям. Он слышал каждое слово Керенга и понимал, что больше неоткуда взять защиты для собственного психологического состояния. Не хватало ни сил, ни возможностей противостоять этому выскочке, который так плавно разрезает его душу болезненным лезвием правды, от которого уже никуда не скрыться. Однако, по крайней мере, Нейтан мог продолжать убеждать себя, что он попытался сделать всё, чтобы не остаться на стороне проигравших. Но достаточно ли?       — Меня не должно здесь быть, — сквозь зубы ответил тот. — Меня подставили. Мои собственные родители, семья, слуги, даже моя невестка. Меня обманули абсолютно все. А я, словно наивный идиот, всем и всему верил до последнего, пока это не стало чересчур очевидным. Я заперт в этом лагере, в неволе не по своему желанию. И хуже всего остального — это осознание, что я ничего не могу с этим сделать. Официально. Я слишком много раз ошибался, доверяя не тем. Я… прошу у тебя прощения за то, что представился ложным именем. Но это тот урок, который я для себя усвоил — не доверять никому ради увеличения шансов выбраться отсюда. Какие-то проволочные ограждения и патрули меня не остановят. Я выберусь из этого места, а там будь что будет. Если я смогу добраться до родного поместья, я найду слова, способные убедить отца в ошибочности его решения отправить меня сюда. Я уверен, что смогу. Притворюсь смертельно больным, эмоционально нездоровым, психом, если потребуется.       Назар внимательно слушал и, даже когда время на обдумывание хода перевалило за минуту, а Нейтан так и не взялся на шахматную фигуру, он промолчал, орлиным взглядом взирая в лицо собеседника.       — Для того, кто не доверяет никому, ты слишком откровенен, — улыбнулся Керенг. — Настолько уверен, что я не могу пойти прямо сейчас к коменданту и за чашечкой чая рассказать обо всех твоих намерениях?       Нейтан понимал, что Назар играет с ним, пытаясь выставить себя в лучшем свете. Но тиски осознания бренности сжимались всё сильнее, и каждый вопрос Керенга, каждая мысль, направленная на прошлые события, заставляли его всё дальше отдаляться от реальности, отчего всё сложнее становилось держаться изначальной стратегии. Он понимал, что проиграл не только партию в шахматы, но и битву характеров, в которой ещё какое-то время назад имел явное преимущество. Но всё пошло прахом. Не по его вине. Ему даже не нужно было спрашивать, чтобы догадаться, кто именно разоблачил его.       — Прежде чем ты решишь, сколько сахара тебе класть в чашку, скажи мне, это ведь Мария рассказала тебе обо мне?       — Нет, — спокойно пожал плечами Назар.       — Значит, комендант?       — Страус! — громко прервал его Керенг, покачивая головой. — Ты меня, кажется, совершенно не слушаешь. А ведь это первое, что отделяет интеллектуально развитого человека от простака. Научись слышать, и тогда…       — Пожалуйста, — перебил его тот, — мне сейчас нравоучения абсолютно ни к чему. Я готов заткнуться и слушать тебя, если ты готов сказать мне нечто стоящее.       Назар помедлил с ответом. Он мельком глянул на шахматную доску и зачем-то сделал ход конём, пусть Нейтан так и не успел сделать свой ход.       — Забавная фигура — конь. Формально он имеет полную свободу действий, за исключением заранее выданных правил. Он может перепрыгивать через врагов и союзников по заданной траектории, и единственное, что может помешать ему встать на желанную позицию — союзная фигура. Но когда в поле никого нет, имея всего четыре правильных хода, он способен добраться до короля и уничтожить его, если тот останется блокируемый всеми своими солдатами, — Керенг наглядно показал теорию быстрого мата, попутно уничтожив первую перенесённую на поле боя пешку Нейтана. — Как видишь, такой исход битвы действительно возможен. Но лишь в одном случае, если соперник пассивен или невнимателен. Ты хочешь обогнуть выстроенные перед тобою трудности, забывая о том, что ни командир Йосо, ни господин Эмрих не будут спокойно сидеть и смотреть за тем, как ты проворачиваешь подобную авантюру. Как только придёт весть о твоём побеге, за тобой сразу отправят преследователей. А Йосо собственной рукой напишет письмо твоему отцу о том, что ты сбежал из лагеря. Твоё появление перед дверьми дома, если оно вовсе окажется возможным, не будет сюрпризом для твоего отца. Мало того, я уверен, он подключит все свои связи, чтобы тебя нашли и вернули сюда. Почему, спросишь? Потому, что так решил он задолго до момента, когда ты понял, что тебя подставили. Пойми главную суть: ты не первый и не последний из невольников, кого отправляют в армию под предлогом нелепой случайности. Многие нищие многодетные семьи совершают подобное ради возможности избавиться от лишних голодных ртов. Но…       Нейтан на мгновение перестал слышать. «Избавились», — слово, которое раз за разом повторялось в его голове, а он не имел никакой возможности контролировать свои мысли. Жизнь без забот и нужды, жизнь на родительские финансы — кого интересовала такая жизнь, кроме него самого? Но ведь он старался, из последних сил терпя все банкеты и сборы, на которых его представляли ранее незнакомым людям, даже улыбался им, кланялся, был вежливым и учтивым. Неужели этого не хватило для окончательного решения?       — …Ты меня понимаешь, Нейтан?       — Угу, — сухо кивнул головой тот, не услышав последних реплик.       — Ясно, — подметил Назар его настроение, возвращая шахматные фигуры на свои места. — Начнём сначала.       — Нет, — помотал головой Нейтан, — с меня хватит. Я устал, а прошла всего пара дней. Армия создана для людей, которые хотят служить своему королевству. Без минимальной мотивации здесь делать нечего.       — И вот в своём первом предположении ты уже допустил ошибку. Я не говорю, что армия — это шанс, но это в любом случае другая жизнь, в которую ты так сильно боишься окунуться, цепляясь за своё прошлое.       — Потому что мне нравилось моё прошлое! — стукнув кулаком по столу, выкрикнул Нейтан. — Я не скрываю — мне повезло родиться в такой богатой семье! Мне повезло не задумываться о том, что я буду есть на завтрак, обед и ужин! Я мог дни напролёт проводить, попросту ничего не делая, и быть счастливым!       — А был ли ты счастлив?! — вклинившись в его речь, приподнялся Керенг. — Скажи мне, Страус! Ты радовался каждому дню, словно новому рождению, будучи богатым, ни в чём не нуждающимся папенькиным сынком?! Тебе этого хватало для полного счастья?! Ты находил самого себя в той привычной жизни без забот, хлопот и стараний?!       И здесь Нейтан смолк, безответно уставивших в самый дальний угол столовой, который только мог обнаружить. Ему дико не нравилось, что какой-то второсортный аристократишка так глубоко лез в его личную жизнь, запуская свои грязные пальцы прямиком в его душу, сжимая её и, будто назло, хватая самые болезненные струны, максимально натягивая их.       — Мы все пешки, — без интереса ответил Страус, потому что нужно было что-то отвечать. — Такие маленькие, бесхарактерные, бестолковые, — Нейтан начал постепенно убирать фигуры с доски на стол, — не имеющие права голоса в силу возраста. Ищущие поддержки со стороны знакомых лиц, которые оказываются давно купленными семьёй, — оставив на стороне белых семь фигур: короля, даму, слона, коня и три пешки, он начал аккуратно убирать с поля боя фигуры оппонента. — Мы всё пытаемся достичь последней клетки шахматной доски. И из пешки наконец превратиться в значимую фигуру, олицетворяющую свою сторону. Сильную, уверенную, которая решит исход всей партии. Так сильно мы на это рассчитываем, — с чёрной стороны Нейтан оставил только короля, даму и восемь пешек, одной из которых походил вперёд вопреки правилу, согласно которому право первого хода принадлежало белой стороне. — Я вспомнил кое-что о тебе, Керенг. Вернее, о твоей семье. Моя мать рассказывала о вашем невообразимом потомстве, о том, как сильно твой отец жаждал отставить после себя как можно больше наследников. Что же, тебе тоже роком судьбы угораздило родиться преемником?       Назар улыбнулся. В кои-то век Нейтан не сумел точно понять, была это добродушная улыбка или злая насмешка, собеседник мирно вернулся на своё место, вытягивая руку вперёд.       — Похвально, что наша репутация доходит даже за стену Роза, — Керенг ухватил между пальцев две крайние чёрные пешки, — моя годовалая сестра умерла от болезни, а твой младший брат… — затем он дотянулся до белой пешки и ухватил её мизинцем и безымянным пальцем. — Тимо погиб во время тренировок с УПМ. Из расчёта один к трём у меня есть больше шансов выиграть эту партию, — Назар мельком ухмыльнулся, откладывая фигуру за границы доски.       Нейтана внезапно окутала необъяснимая ярость. Он хотел сорваться с места и врезать оппоненту со всей силы, но тот вовремя прервал его, раскрыв рот.       — Твоя козырная карта не помогла, если ты вдруг решил, что я самый молодой член своей семьи. Нет, это не так. Есть двое мальчиков, которые родились после меня. И я, в отличие от тебя, не стал жертвой семейных репрессий. Но погоди размахивать кулаками, дослушай меня до конца, пожалуйста, — подобрав белую и выдвинутую вперёд чёрную пешку, Назар продолжил: — Ни ты, ни я — не пешки. Мы — личности. Как и любой другой человек в этом месте. Но мы все действительно подчиняемся одному общему закону. Мы все можем двигаться только вперёд, как заведено в шахматах, в самом законе мироздания.       — Эти законы прописаны для энтузиастов, Керенг. Для идейных, понимаешь? Я безыдейная личность, я… — Нейтан резко запнулся, осознав, насколько сильно перешёл черту формального общения.       Но так сильно не хотелось останавливаться — жажда высказаться трепала его душу, заставляла отключить мозг и просто говорить, говорить, говорить. Всё, что накопилось внутри. Даже такому человеку, как Керенг, которому он нисколько не доверял и доверять никогда не собирался. Последние нити самоконтроля обрывались у него на глазах, от этого становилось ужасно невыносимо и противно признавать свою слабость перед себе подобным.       — А кто просит тебя быть идейным? — усмехнулся Назар, выставляя обе фигуры на середину доски, друг напротив друга. — Ты удивишься, но многие идут в армию именно от бессмысленности своих жизней. Они просто не способны найти этот смысл самостоятельно, оттого и нуждаются в том, чтобы его указали.       — Но ведь я уже начал постепенно интегрироваться в мир политики, торговли и деловых интриг. Просто для меня это было настолько…       — Противно? — внезапно продолжил за собеседника Керенг.       — Да! — громко отвечая, Нейтан развёл руками. — Я словно плыл против течения, столько усилий мне требовалось пережить один светский вечер. Я понимаю, что был не самым лучшим наследником, но весь этот фанатичный фарс из дорогих костюмов, напудренных до невозможности лиц и постоянных сплетен… Я буквально чувствовал каждый ядовитый взгляд на своей спине, он пронзал меня, отравлял, а я так наивно полагал, что могу отстраниться от всех, пропускать всё мимо ушей. Но это невозможно, когда тебя под руку ведут представлять сотни незнакомых тебе лиц, которые взирают на тебя, пожирают своими взглядами, и никто из них, в том числе и я, не понимает самого главного — что вообще я здесь делаю. Кто я такой, чтобы быть на этом месте? У Тимо это получалось само собой, ему даже не приходилось прилагать никаких усилий — он всегда был окружён публикой. Ордо, мой старший брат, заранее проложил тропу и просто шёл по ней. А я… Я ничего никогда не умел. Ничего не ждал, ничего не желал. Хотел лишь, чтобы меня все оставили в покое, и всё…       Последний ремешок сдержанности оборвался на последних словах, когда Нейтан пустил всё на самотёк, но по крайней мере ему стало чуточку легче, будто этот самый ремень удерживал не только его самодовольное «я» ото всех, но ещё и огромный груз отчаянного непонимания, злости, тоски и даже жалости к самому себе. Он не искал у Керенга утешения, потому что знал, что этот человек не допустит ничего подобного, ибо сам он никогда бы на подобное не решился.       — В таком случае, — Назар спокойно выдохнул, скрещивая руки на груди, — мне кажется, мы сумеем найти общий язык.       Нейтан поднял на него взор.       — Я серьёзно. Изначально, когда я только узнал о твоей принадлежности к Страусам, я решил, что ты просто очень плохой посредник, не умеющий правильно вести торговые и дипломатические дела. Впрочем, наверняка на тот момент ты считал, что подобное противостояние закончится на одной интеллектуальной схватке. Я даже думал рассказать обо всём коменданту, чтобы подпортить твоё портфолио. Но сейчас… Я вижу, что ситуация гораздо сложнее, чем мне казалось на первый взгляд. Мой промах.       — Мария сказала тебе моё имя, верно? Никто другой просто не мог.       — Не вини её. Она не могла сама зайти в мужской барак и, конечно, не догадывалась, что ты устроил такую масштабную игру в угадайку. Когда она спросила, не знаю ли я Нейтана Страуса и здесь ли он, осознание пришло само собой. Она честная, добропорядочная дворянка. Это видно по одному её лицу.       — Да… наверное… — Нейтан понял, как сильно он утомился от беседы. Напряжение, которое только возрастало, внезапно спало, как если бы некто заблаговременно обрезал проволочную нить, не допуская катастрофы. А ведь запал мог сдетонировать в любой момент с обеих сторон.       — Мы слегка сбились с темы, — почесав нос, продолжил Керенг. — Я услышал тебя, Нейтан Страус. Но услышал ли ты то, что я хотел донести до тебя?       — Армия…       — Да, — строго кивнул тот, — я понимаю, ты считаешь, что абсолютно не подходишь для этого места. Но теперь, видя полную картину, я могу тебе прямо сказать, что ты лучший кандидат на место новобранца кадетского корпуса.       — Что за чушь… — разочарованно помотал головой Нейтан. — Я не годен для военной службы. Всё, что мне надо, это вернуться обратно, а там уже как-нибудь приспособлюсь…       — Хм, поправь меня, если я ошибаюсь. Нейтан, — возложив ладони на стол, Керенг устремил свой взгляд прямо на собеседника, — ты уже нежеланный возвращенец. Даже если тебе удастся сбежать отсюда, даже если ты благополучно вернёшься домой, ты думаешь, что подберёшь правильные слова, которые позволят тебе остаться? Даже если так. Отбросим детали. Ты начнёшь заново вкушать плоды своего дворянского статуса, но какова цена, которую придётся за этот статус заплатить? Ты говоришь, что привыкнешь, но, Страус, сколько лет ты живёшь с осознанием того, что всё это тебе чуждо? Что мишура из масок, гнусных речей и тотальной лжи претит тебе до невыносимости. Ты уже не мальчик, которому можно вбить в голову родительскую волю. У тебя уже сформировался закоренелый характер и главное — собственное мнение о происходящем. Слишком поздно пытаться приучить себя к тому, что так тебе ненавистно.       Нейтан молчал. Он не находил нужных слов для ответа, поскольку всевозможные слова были бы ложью.       — Ты тешишь себя надеждой, что всё станет как прежде, когда ты вернёшься домой. Никогда уже не станет, Нейтан. Очнись, взгляни на всё происходящее трезвым взглядом. Твоя семья решила, что ты должен отбывать здесь свой срок. За какие грехи — могу только догадываться. Но я хочу тебе сказать одну главную вещь и надеюсь, ты меня услышишь. Армия — это не тюремное заключение. И это даже не наказание, — Назар спешно начал убирать все шахматные фигуры с доски, оставляя всего две пешки, до сих пор стоящие рядом. — Нейтан, что ты видишь?       — Две пешки, — тихо констатировал тот.       — Ты очень узко смотришь, Страус. Что ещё ты видишь?       — Доску…       — И какая она?       — Пустая?       — Именно, — кивнул Керенг. — Ты считаешь, что армия — это тюрьма со своими правилами и порядками. Отчасти, так оно и есть — все мы всю жизнь следуем предписанным нам законам. Не убивать, не воровать и тому прочее. Но, что самое главное, — Назар дотронулся до чёрной пешки, символизирующую Нейтана, и неожиданно сдвинул её вправо, наблюдая за реакцией оппонента. — Что я только что сделал?       — Нарушил правила игры? — предположил Страус.       — Нет, — улыбнулся Назар, — а знаешь почему? Потому что здесь, в том самом месте, где мы сейчас находимся, абсолютно другие правила. Они есть, безусловно. Некоторые из них сходятся с теми, что ты соблюдаешь всю свою жизнь. Соответственно, есть и новые. Но здесь нет тех законов, которые так оказались привычны нам. Может, ты и не можешь ходить назад, как и раньше. Но зато сейчас ты можешь пойти вправо или влево, или… опа! Перепрыгнуть встреченную фигуру, которая блокировала твоё продвижение всё это время. Понимаешь, к чему я веду?       — Ага, — машинально кивнул Нейтан, — армия не сковывает, она открывает новые возможности.       — Ты очень скептически относишься к данному выводу — у тебя всё на лице написано. Но позволь вставить свою ноту. В плане ненависти ко всему аристократичному обществу и образу жизни мы с тобой очень похожи. Я, как и ты, не мог выносить день ото дня подобной шелухи, а на каждом приёме я старался забиться в самый тихий и тёмный угол, только чтобы меня не нашли. И, в отличие от тебя, я чересчур долго размышлял над тем, как можно это всё прекратить по собственной воле. И, набравшись знаний, смелости и ненависти, я высказал своё желание служить на благо человечеству в рядах солдат королевства. Поверь, я многое испробовал. Но семья всегда является якорем в любых твоих собственных начинаниях. Она не отпускает тебя до того самого момента, где законом не прописано твоё добровольное отлучение. Но даже когда я здесь, моя семья всё равно умудряется пользоваться моим статусом вне моей воли, на вечерах рассказывая о моём безгрешном чистом желании вступить в ряды защитников человечества во благо собственному статусу. Тебе это знакомо, Нейтан?       — Более чем, — поникнув головой, ответил тот.       — А ведь мы не безгрешны, Нейтан…       — Не безгрешны… — подтвердил Страус.       — Поэтому я советую тебе остыть и хотя бы попробовать эту новую, неизведанную жизнь, которой ты так страшишься. Дай этому месту шанс, а сбежать ты всегда успеешь, может, даже ещё лучше поймёшь, как это сделать, пробыв здесь некоторое время. А может… затем вовсе и не захочешь возвращаться к тем, кто, по твоим словам, тебя предал.       Молодой повеса начал осознавать, как при молчании изменяется его собственное мнение. Он прекрасно осознавал, что именно ему предлагает этот напыщенный пижон, который уже не казался таким самодовольным, властным и эгоистичным. Зеркало, в котором Нейтан, стоя перед самим собой, видел Керенга, начало безудержно трещать, а затем и распадаться на маленькие осколки, вихрем кружащиеся вокруг, которые притягивались к нему, облепляли тело. Оболочка, так сильно сдавливающая со всех сторон, жутким образом жгла кожу, резала волосы, раздирала глотку, забивала нос и глаза, заражала мозг. Это было не самое лучшее предложение, которое он мог услышать, но почему-то чертовски заманчивое, успокаивающее и убаюкивающее бдительность. Нейтан старался до конца сопротивляться потугам, но подсознание мгновенно бросало его в прошлое, на пышные балы и просторные залы, к не запоминающимся лицам без выраженных отличий, кроме одного — ироничного, почти издевающегося. Моргнув, он перенёсся за обеденный семейный стол, где также не узнал знакомых ликов. Все их физиономии покрыла чёрная, как смог, смола, не сумевшая захватить только область почти нарисованных губ, изгибающихся разными способами, иногда в грусти, иногда в улыбке, но зачастую просто прямых, равнодушных. Ещё секунда, и вот он стоял перед двумя знакомыми личностями, крепко держащимися за руки. Он сумел распознать их только по росту — так сильно он у них разнился. Нейтан всегда обещал брату, что тот успеет вырасти к армии, а девушке, что она перестанет расти к их свадьбе. Но почему даже такие близкие ему лица он не мог разглядеть досконально? Почему они, как и все остальные, оказались пропитаны чёрной эссенцией безразличия? Найти ответ оказалось куда проще, чем признать его.       — Ты предлагаешь мне отказаться от своей семьи? — заявил Нейтан, посматривая на фигуры вне шахматной доски. — Начать новую жизнь с чистого листа?       — Нет. Я не златоуст и не семейный психолог, в глубине души желающий отомстить всем аристократическим семьям. Здесь тебе придётся решать самому, как правильно поступить. Скажу лишь только, что, если решишься на подобный шаг, в будущем будет гораздо проще. И у тебя для этого есть все причины, даже объяснять ничего не надо. Поверь, гораздо хуже, когда родителям не всё равно. Вот там идёт самая настоящая проверка решимости. А когда тебя уже ничего не связывает…       Но Нейтан помнил о письме, покоящемся в недрах семейного особняка; фактически, это был его последний сдерживающий фактор перед согласием на предложение оппонента. И самое худшее заключалось в том, что он никак не мог ему об этом сказать, даже если бы Керенг сумел помочь найти выход и из этой ситуации. Поэтому пришлось идти на хитрость и маленькую ложь.       — Есть… одна вещь. Очень важная, оставшаяся дома. Я должен её вернуть. Любой ценой должен в самые короткие сроки. И я не знаю, как это возможно, поскольку у меня не хватит смелости написать кому-либо с просьбой вернуть личную собственность. Это то единственное, что не даёт мне полностью забыть о родном поместье.       — Хм… Если это то, что принадлежит тебе лично по праву…       «Не то, — подумал про себя Нейтан. — Я дал неверные условия. Но как можно объяснить, что вещь необходимо вернуть в самые кратчайшие сроки, да ещё и понимая, пользовались ей или нет. Впрочем, о последнем я и так совершенно скоро узнаю. Но эти дни ожидания, эти ужасные дни... Я осознаю, что оставаясь наедине с самим собой, не могу думать ни о чём другом, кроме как об этом злополучном письме. Если отец прочёл его… если он узнал…»       — В принципе, — выходя из минутных раздумий, заговорил Керенг, — для такого случая существуют посредники. Семейные, разумеется. Люди, которые поддерживают связь с тобой и твоей семьёй, но не лезут в ваши личные отношения. Например, у меня сложились хорошие отношения с главной гувернанткой нашей семьи. Если бы я хотел получить какой-то личный предмет и никак не втягивать в эту родню, я бы однозначно попросил именно её.       «Дядя, — промелькнуло в голове Нейтана. — Ну конечно, я могу написать письмо дядюшке с просьбой при следующем посещении поместья забрать конверт Марии, если он всё ещё запечатан. А если нет? Что тогда? Да и когда дядя в следующий раз решит навестить поместье…» — пустившись в долгие размышления, Нейтан и не заметил, как проигнорировал предложение собеседника.       — Наклюнулась идея? — решил уточнить Назар.       — Что-то вроде, — кивнул Страус, — совершенно непредсказуемый, но, возможно, жизнеспособный вариант.       — У тебя в самом деле так мало друзей вне круга семьи? — из любопытства поинтересовался тот.       — Друг — это очень громкое слово. Но нет, ты ошибаешься. Есть парочка, просто размышлял о том, кому именно стоит поручить данную просьбу, — Нейтан тяжело вздохнул.       — Понимаю. Личные вещи на то и личные, не каждому решишься их доверить.       — Разве что не по своей воле? — усмехнулся Страус, привычно доставая свои карманные часы в знак подтверждения, с огорчением осознавая, что пальцы нащупали лишь пустоту кармана. Сердце невольно сжалось. Хотелось кричать и рыдать одновременно.       — В каком смысле? — сдвинул брови Керенг.       — Ах, эм… Ну, например, я уже успел побывать и в роли обокраденного, и в роли оскорблённого, и даже в роли избитого в этом лагере. Честно говоря, причин оставаться здесь у меня не больше, чем у собаки выбегать в лес к стае волков. Вроде и схожи внешне, а по натуре всё равно разные.       — Хм… а если подробнее?       — Ну, если тебе это так интересно. Сначала кто-то украл все мои вещи из чемодана, которые «умницы» охранницы оставили рядом с казармой, даже не додумавшись занести их внутри. А ещё…       — Что?! — вдруг раздался знакомый голос со спины, отчего Нейтан, озираясь, вздрогнул.       — Гилис, — спокойно произнёс Керенг, — а ты тут какими судьбами?       — А я это, — тот показал металлическую ложку, — завтрак ещё не доел.       — И как долго ты его ешь? — обвиняюще вопросил Керенг.       — Да… долго, да. Принятие пищи — дело индивидуальное, каждый сам решает, сколько времени ему…       — Ты это Векслеру скажи, желательно в моём присутствии — очень хочу посмотреть, как он надерёт тебе уши за подобное самовольство.       — Так я же не говорил про ежедневное расписание! Я так, только сегодня решил потратить больше времени на завтрак, чтобы днём быть в лучшей форме!       — Ага, конечно. Посмотри на лицо этого человека рядом с собой? Как думаешь, он рад это слышать?       Ян бегло взглянул на озлобленное выражение лица Нейтана, размышляющего, с какой руки засадить тому меж глаз, а потому поспешил объясниться.       — Так ведь я даже не за этим прервал вашу джентльменскую беседу! Просто услышал про пропажу господина Страуса, и вот, как по совпадению, вчера я отобрал целый тюк одеяний у своих сорванцов, которые сказали, что им всё это выдали на складе. Но я-то головой думаю и сразу понял, что они откуда-то это барахло… кхм, простите, нужности прихватили. Половину я отобрал, но уверен, у них ещё осталась пара вещичек, припрятанных по углам. Поэтому, если господин Нейтан сможет словесно мне подтвердить, что это его вещи, я сразу ему всё передам. Можно прямо сейчас, но не ручаюсь за полную комплектацию. Желательно этим вечером, сейчас подкараулю этих бесстыдников после уроков, устрою им сладкую жизнь и выбью из них всё до последнего.       — Э… Извини, Ян, но я хотел бы тебя прервать ради возможности уточнить одну маленькую деталь, — медленно пробираясь пальцами по спинке стула, как многоножка, Нейтан крепко ухватил Яна за рубаху. — А ничего, что воровство — это преступление? И за подобную деятельность всех виновных должны не то что исключить из кадетских рядов, а посадить в темницу под замок желательно на несколько лет, чтобы те впредь не думали тянуть свои грязные руки к чужому.       — Ам… Их-то? — игнорируя захват, переспросил Гилис. — Да куда их в тюрьму! Чему они там научатся? Наоборот, станут закоренелыми преступниками, ворами или даже убийцами, исходя из того общества, в котором они будут пребывать. Я понимаю твоё негодование, но прошу тебя понять. Не сравнивай их воспитание со своим. Если у тебя оказались люди, способные объяснить различия между хорошим и плохим, то в их случае всё гораздо сложнее. Они просто не видят границ. Пока что! Поэтому я и стараюсь их контролировать по мере своих возможностей.       — Значит, плохо стараешься, — Нейтан оттолкнул от себя собеседника так, что тот бухнулся пятой точкой на стол, едва не опрокинув его со всем содержим.       — Что же, — улыбаясь, Назар аккуратно хлопнул в ладоши. — Кажется, одна из проблем разрешилась сама собой.       — Можно было и полегче… — почёсывая копчик, пожаловался Ян. — Но я бы хотел с вашего позволения присутствовать до самого конца, поскольку ещё одна из проблем затрагивает и мои интересы.       — В самом деле? — заинтересовано поиграл бровью Керенг. — И какая именно?       — Та, в которой «господин» Нейтан оказался в роли избитой дворняги, — пододвинув стул к общему столу, уточнил Гилис. — Я уже попытался объяснить ему, что здесь доносы не в чести. В любом случае он…       — Подожди, — взмахом руки перебил того Керенг, — это похвально, что тебе не безразлична судьба нашего общего знакомого. Но для начала я хочу спросить его самого. А стоит ли отныне наше время тех свеч, которые так и остались не зажжёнными? — Назар аккуратно перевёл вопрошающий взгляд на лицо Страуса, и тот моментально уловил суть вопроса.       Нейтан снова замолк. Керенг продолжал невзначай подталкивать его к принятию решения, к которому тот совершенно не был готов. Возводимую долгое время стену он пытался изо всех сил поддерживать, не желая так скоро никого впускать в лоно своих проблем. Но вот появились первые заинтересованные свидетели, пока только словом желающие помочь в одиночной борьбе, но требующие открытия врат в душу. Потерянный, лишённый ясного понимания смысла своего пребывания в этом месте, Нейтан осознал, что мир разделился на врагов и союзников, чётко диктовавших свои правила. Но он не желал играть ни по чьим правилам. Изначально выбранный им путь связывал прошлое и настоящее в узел, и не было никакой возможности его развязать, можно лишь выборочно отрезать нить, на которой и строилась вся история «до» и «после». А Нейтан до невозможности боялся чужого посягательства на свою прошлую жизнь и продолжал со страхом смотреть в будущее. Но факты оставались на стороне оппонентов, с двух сторон осаждающих крепость его эго. Он мог попытаться продолжить войну в одиночестве, но насколько его хватит в этом месте? Теория и практика уже показали, что он не приспособлен к общению со здешними ячейками общества, и ни одно правило, ни уставное, ни человеческое, здесь не работало. Каждый позволял себе столько вольности, сколько хотел, и имел на это право, больно ударяя по ладони Страуса, тянувшегося к подобной прерогативе.       Однако оставалось ещё одно — самое горькое для человека, родившегося в аристократической семье. Принятие помощи означало поражение. Ведь это Нейтан пришёл к Керенгу, а не наоборот. Моральное унижение, которым последний сможет воспользоваться, когда ему будет угодно. Встать под покровительство кого-либо значило признать его власть. И с этим Нейтан уже ничего не мог поделать. Ему даже показалось, что изначально в лагере уже давно все друг друга знают, они соединены невидимыми узами, и только он один является чуждым элементом, отречённым, но от которого нельзя так просто избавиться, даже когда он сам жаждет избавления. Он мог продолжить играть в свои игры, раз за разом испытывая удачу в попытках побега, но как долго инструкторы и охранники будут это терпеть? Он уже оказался избитым один раз, никто из старших чинов не спешил за него заступаться или даже пытаться разобраться в этом деле. А что будет, когда им надоест ловить его из раза в раз, и они предпочтут одну профилактическую трёпку остальным наказаниям? Этот лагерь — его тюрьма. Пока он из неё не выберется, никто никогда не узнает ни об избиениях, ни о вынужденном заточении. И срок заключения — три долгих года. Слишком много, чтобы вытерпеть. Слишком мало, чтобы измениться. Избегая одного заточения, он оказался погружён в другое — в более публичное и масштабное. А значит, было необходимо адаптироваться. И первое, что он мог сделать прямо сейчас, получить надёжную опору, пусть даже и придётся во всём ей потакать. Выживания значило гораздо больше, чем всё остальное. Да и если сложить все за и против, предложение сулило некоторые интересные возможности.       «Если я останусь здесь, возможно, это будет лучшим решением. Может, по крайней мере, из-за этого отец задумается, прежде чем обвинять меня в смерти брата в случае раскрытия письма. Осознает моё желание блюсти его требования, и тогда я смогу провести эти годы в учебном лагере в роли кадета, а не преступником в тюрьме. Велика ли разница? Полагаю, очень скоро я сам это узнаю... надеюсь, очень существенная, Керенг».       — Я согласен остаться здесь на некоторое время… — на выдохе произнёс Нейтан, разом отпуская своё прошлое, перекладывая его в долгий ящик, о котором бы он сколько ни хотел, но забыть не сможет, пока конверт не окажется в его руках. Но на это требовалось много времени, а если рубить сгоряча, то можно наломать кучу дров. Будучи ранее ослеплённый уверенностью в собственной правоте, он почему-то не замечал эти ясные, понятные любому детали. Он давал своё согласие не только Керенгу, в первую очередь он договаривался с самим собой, что нужно потерпеть, освоиться, разобраться здесь и уже дальше начать разрабатывать план действий.       — Хорошо. Рад слышать, что все эти речи оказались не напрасны, — по лицу Назара прошлась мимолётная улыбка, — В таком случае, о моменте с избиением поподробнее. Я слышал о вчерашней заварушке у столовой, но не придал этому особого значения. Так в ней участвовал наш пресловутый герой дня?       — Угу, — угрюмо кивнул Нейтан, — в роли избиваемого.       — Провокатора, — сразу поправил того Ян, — да-да, я успел всё разузнать за сегодняшнее утро. Говорил же, знаю всю подноготную. Нейтан спровоцировал конфликт, а Виктор с дружками только и рады были выпустить пар на случайном выскочке. Надо же было такому случиться… В общем, дело дошло до драки. Хотя это действительно походило больше на коллективное избиение, нежели бойню на равных, — Гилис моментально развёл руками, принимая нейтральную позицию, — Виктор и его шайка поступили по-дурацки, спору нет. Но я пытался объяснить Нейтану, что если он заявится к коменданту и настучит на всех, то потом вовсе не оберётся проблем с теми, кто захочет за Виктора отомстить, и это в лучшем случае, если выкинут его одного. А если нет? Сколько здесь новобранцев из нашей деревни, готовых затаить обиду по любому случаю? Они же не дадут ему прохода.       — Вашей деревни? — переспросил Страус, переводя взгляд на Керенга.       Он помнил об их принадлежности к одному месту жительства, но хотел лично увидеть реакцию собеседника.       — Опустим ненужные на данный момент детали, — отмахнулся тот, — я понял ситуацию. Но здесь меня больше интересует другое. Нейтан, ты говорил о своей третьей проблеме, будучи оскорблённым. Осмелюсь предположить, это не связано с кадетами, верно?       — Каменный инструктор… кхм… вернее, этот… мужлан, такой не слишком высокий, коротко стриженный, но силы хоть отбавляй. Он ещё у меня экзамен на УПМ принимал. Совсем из головы вылетела его фамилия.       — Векслер? — предположил Ян.       — Точно, о нём ещё этот ваш Виктор говорил.       — У-у-у… — протянул Гилис. — И как же тебя угораздило с ним поссориться?       — С первой встречи не сошлись характерами, — прямо сказал Страус.       — А! А то я сразу подумал, когда он тебя, висевшего вниз головой, начал отчитывать, что вы бранитесь, как старые родственники. Он, кроме тебя, ни по фамилии, ни по имени никого не называл. Лишь «Ты» да «Оно», — скорчив гримасу, пожал плечами Ян. — Я ещё тогда подумал, что ты здесь в роли плохого актёра выступаешь.       — Что ты несёшь? — прикрыв лоб ладонью, потребовал объяснений Нейтан.       — Нет, ну а что такого? Тебя же прицепили к тросам, начали поднимать вверх, ты, словно статуя, замер, даже не моргал, при этом равновесие удерживал просто идеально, даже не шелохнулся. Тебя поднимали, Векслер уже начал на пальцах отсчитывать обратное время, и на последних секундах ты раз и устремился вниз. Ну я и подумал, что тебя сюда послали как экспонат, мол показать всем, как надо проходить экзамен, а когда что-то пошло не так и Векслер начал на тебя орать, называя по имени, решил, что ты просто не справился с задачей, испортив весь эксперимент.       — Я ничего такого не помню, — усмехнулся Нейтан, покачивая головой. — Я упал практически сразу, как меня начали поднимать. И голос этого… Векслера — первое, что я услышал после того, как очутился головой вниз.       — Да, конечно. Скромность украшает, понимаю. Но если у тебя есть способности к УПМ, мне кажется, армия — отличное место, чтобы их раскрыть в полной мере, да и…       — Погоди, — вновь прервал того Керенг, — мы совершенно отдалились от изначально заданной темы.       — Да, прости, — прыснув в сжатый кулак, Ян прервал поток речи.       — Получается, у тебя есть проблемы в отношениях с Векслером и Виктором? Верно? А что до коменданта? Ты уже успел с ним повидаться?       — Успел…       — И?..       — Всё вышло… немного неоднозначно.       — В каком смысле?       — В прямом, — на выдохе высказался Страус, — я фактически объявил ему войну.       — А ты не простой человек, Нейтан, — усмехнулся Керенг, — точнее, ты для самого себя не ищешь простых путей. Мы здесь всего пару дней, а ты уже успел настроить против себя половину лагеря. Это заслуживает уважения. Глупо, но заслуживает.       — Я тогда ещё многого не знал и не понимал. Точнее, понимал, но отказывался в это верить, — пояснил он, желая выбить для себя частичку понимания или даже сострадания.       — Что же, твои объяснения вполне приемлемы. Но это всё равно ничего не значит, ты во многом повёл себя по-хамски по отношению к людям, которых никогда не знал. Видишь ли, несмотря на то, что в тебе бушует твоя голубая кровь, армия — это то самое место, где тебе лучше забыть о своих врождённых привилегиях и начать относиться ко всем, кроме офицеров, как к равным себе. Я не прошу тебя считать здесь всех аристократами, но опуститься до их уровня тебе всё же придётся. Как никак, мы будем есть, спать, учиться и тренироваться вместе.       — Тоже верно, — заметил Гилис, — но и они тоже пока ещё не до конца понимают, в каком месте оказались. Прямо как ты. Нужно дать им время осознать и принять это.       — Хорошо-хорошо, убедил, глупый вопрос. Ты предлагаешь что-то конкретное?       — Разумеется, — скривил уголок улыбки Керенг, — с инструктором Векслером говорить бесполезно. Это человек-кремень. Но даже его углы можно сгладить, поскольку он не самая главная шишка этого лагеря. Понимаешь, к чему я веду?       — Мне нужно подружиться с комендантом? — боязно предположил Нейтан.       — В точку. И не просто подружиться, а заслужить его доверие, которое ты уже успел просадить. Но у тебя есть небольшой козырь. Ты — невыездной. А значит, что подобные дружеские отношения будут полезны не только тебе, но и господину Йосо, в частности, как избавление от лишней головной боли. Но здесь я вижу возможность убить двух зайцев сразу, — Керенг поиграл пальцами, в конце сжав их в крепкий замок, — когда ты пойдёшь к коменданту, начни свою речь с полного рассказа о том, что произошло у столовой.       — Э?! — внезапно вмешался Гилис. — Погоди, я ведь только просил его ни о чём не докладывать наверх…       — Нет, ты меня не дослушал. Я действительно не советую сдавать Виктора, несмотря на его дурную голову. Но рассказать об этом всё же рекомендую. Более того, честно и подробно. Скажи о том, что ты являлся инициатором, провоцируя остальных, а те не сдержались. Во-первых, это будет честно. И этими пояснениями ты заслужишь к себе минимальный интерес коменданта. А во-вторых, сам предложи ему решение данной ситуации. Мол, ты прощаешь своих обидчиков и не держишь на них зла, так как сам погорячился с ненужными остротами. И, поскольку ты не претендуешь на рассмотрение этого дела в официальных кругах, вдобавок ко всему извинись за своё поведение в начале и попроси дать тебе второй шанс оправдать себя.       — Угу, да, понятно, — кивнул Страус. — Полностью унизиться перед высшим руководством ради… чего, напомни?       — Ради своей собственной выгоды, разумеется. Нейтан, провернув подобный трюк, ты выиграешь сразу две войны. Для начала ты избавишь себя от постоянного надзирателя в лице Векслера. Возможно, не сразу, всё зависит только от тебя. Но, полагаю, комендант поведает ему обо всём, и тот будет к тебе более снисходителен. Повторюсь, возможно, не сразу. Поэтому тебе и стоит в ближайшие дни вести себя тише воды ниже травы. Но когда ты убедишь этих двоих, что проблем от тебя им более не дождаться, они сами с удовольствием развяжут петлю, затянутую вокруг твоей шеи. Поверь мне, ты не единственный проблемный рекрут в этом заведении. И в заключение: ты обезопасишь своё пребывание тем, что тебе не будут преграждать дорогу Виктор и его дружки. Или ты думаешь, что они так быстро забудут о своей первой жертве? Удивлён, что тебе вообще удалось спокойно позавтракать сегодня. Эти ребята, как и любая социальная группа, никогда не прощают подобные ошибки, в особенности, после их первого эмоционального выплеска. Совсем скоро эмоции накопятся вновь, и кто, как не ты, окажется их целью для очередного попущения.       — Загвоздка, — вытянул палец вверх Ян, — всё, конечно, хорошо, но даже если он выгородит крестьянских лоботрясов, откуда они поймут, что им не просто повезло, а это именно Нейтан специально попросил офицеров не влезать в данные разборки?       — А как ты сам думаешь? — улыбаясь, Керенг перебросил свой взгляд на лицо говорившего, при этом так спокойно и рассудительно хлопая ресницами.       — А, понял, — закивал тот, — понятия не имею, как я объясню то, что мне удалось подслушать разговор командира и Нейтана, но суть уловил.       — Ты можешь придумать что угодно, эта деревенщина поверит в любую сплетню, которую ты расскажешь. Они так устроены: их коллективный разум готов воспринимать любую, даже неподтверждённую информацию. Им куда более важно осознать, как правильно на неё отреагировать, нежели задуматься над тем, является ли она достоверной, — выдохнул Керенг, покачивая головой. — Я, конечно, не буду говорить, что, кроме обыденной проверки на концентрацию и равновесие, давно пора ввести как минимум экзамен на грамотность, но таковы наши реалии. Правительство считает, что солдатом можно сделать кого угодно. Это потому, что ни один из советников короля ни разу сам не проходил военную службу, разумеется.       — Ну, скажешь. Я бы, может, и сам завалил этот твой экзамен, и что тогда? — воспротивился Гилис.       — Тогда я бы по окончании курса лично придушил тебя своими собственными руками, — прямо указал ладонями Керенг.       — Наезд понял, вопросов не имею, — моментально отбрыкался Ян, — по крайней мере, меня не отправили на курсы для детей, а?       — Мне кажется, это сугубо моя заслуга, не твоя лично.       — А кто бы спорил?       — Господа, — вмешался в диалог Нейтан, — я вас услышал, в частности, тебя, Назар. И вот мой ответ. Я не стану выгораживать деревенских под эгидой возможных с ними доброжелательных отношений после того, что они со мной сотворили. Может, по мне и не видно, но у меня болит каждая кость. Я медленно передвигаюсь, незаметно хромаю, потому что мне больно, понимаете? Уж, прости, Ян, я изначально полагал, что затеянная встреча сулит мне скорейшую расправу или поддержку перед недругами, но никак не заключение союза с их стороной. Для меня они дикари, невежественные, бездумные варвары, живущие по своим законам, которые я не собираюсь ни понимать, ни принимать. Таково моё решение. Принять вынужденную военную службу я согласен, но прощать их — выше моих сил и…       — Гордыни? — перебил того Керенг, улыбаясь. — Говори начистоту, Нейтан, если решил довериться нам.       — И это в том числе, раз напомнил.       — Всегда рад. Но я специально употребил подобное слово, чтобы ты не упустил одну важную деталь. Позволь, я тебя кое-что поясню. Виктор, его шайка, остальные кадеты лагеря — все они — личности. И в будущем, вполне возможно, игроки, которые будут сидеть напротив тебя, подобно мне. Каждый из них имеет свою судьбу, нравственные ориентиры и цели, в том числе. И ты никогда не знаешь, в какой момент сам станешь пешкой под их руководством. Как и любой другой человек здесь. Поэтому советую относиться к нему, как к равному себе игроку, даже если он вовсе не умеет играть в шахматы, он заслуживает твоего минимального уважения, потому что сам ты никогда не можешь знать, какой путь прошла пешка, прежде чем стать королевой. Понимаешь, к чему я веду?       Нейтан подождал, решив ничего не отвечать и сухо переводя тему.       — Я не имею ничего против предстоящего плана, но хочу заранее предупредить, что он имеет шансы на провал. И это касается моих личных аспектов…       — Личных… аспектов?       — Погоди, Гилис, — заткнул того взмахом руки Керенг. — Ты что-то не договариваешь, да, Страус?       — Нет, я говорю о том, что я никогда в жизни не потерплю унижения, если ко мне не будут проявлять уважение. Так я устроен, так меня вырастили. Если Йосо, или Векслер, или Виктор заставят меня лизать им сапоги ради словесного прощения, ситуация однозначно выйдет из-под контроля, и слово, данное тебе, Назар, уже не будет играть никакого значения.       — Хах, — усмехнулся тот при упоминании своего имени, — Нейтан, я тебе поражаюсь. Ещё позавчера мы говорили с тобой на таких тонах, что я, признаюсь, даже боялся перейти черту формальной дозволенности. Это уже потом, когда узнал о твоём обмане, развязал себе руки. Но это не значит, что они развязаны у Виктора и Йосо. У первого, конечно, дурь в башке, но и он должен прекрасно понимать, что если перегнёт палку, может вылететь отсюда по одному официальному приказу. А у него здесь кто-то из родственников, если я не ошибаюсь, да, Ян?       — Точно так.       — Вот. Свой авторитет он держит ради уважения своей стаи, но я уверен, если встанет вопрос о его отчислении, то, вполне возможно, взор обратят и на его родных. Конечно, это палка о двух концах, и такой индивидуум, как Виктор, никогда не додумается, что за его отчисление семья может начать мстить лично тебе и в будущем точно так же вылететь из рядов. Но вот что я могу тебе точно сказать: Виктор здесь добровольно, а это уже о чём-то, да говорит.       — То есть он боится исключения?       — Как минимум он бы никогда не пошёл на данный шаг по своей воле. То, что произошло у столовой, напротив, полностью опровергает данный факт. Но давай сделаем скидку на то, что ему было важнее сохранить лицо перед своими соратниками, нежели задумываться о возможности исключения. Амбиции, раз уж на то пошло. К слову, Ян, ты не знаешь, чём именно обусловлено его желание пойти на военную службу?       — Не имею ни малейшего понятия, — дёрнул плечами Гилис. — Не забывай, я не состою в их шайке, так что к подобного рода информации не имею доступа.       — Ладно, это вторичное. Двумя словами, не переживай, Нейтан. Уверен, подобный союз с Йосо и Виктором куда более важен им, нежели тебе. Но не зазнавайся, без этого тебе здесь придётся несладко.       — Ага, я начинаю улавливать суть. Однако остаётся ещё один, последний вопрос, ответ на который я не могу найти, — Нейтан поднял голову, поворачивая её между собеседниками. — А в чём ваша собственная выгода? Что вы можете получить от того, что человек, вроде меня, останется на службе? Ты, Керенг, и без того гоняешь чаи с комендантом. А ты, Гилис? Тебя, конечно, волнует вопрос исключения Виктора, но на тебя-то это никак лично повлиять не должно, исходя из твоих отношений с ним. Так зачем всё это?       Ян с Назаром в замешательстве переглянулись, после чего последний решил задать откровенный вопрос.       — Нейтан, ты уверен в том, что у тебя на самом деле есть друзья?       — Что?       — Друзья, — повторил Ян, — они у тебя есть? Ты знаком с понятием дружбы?       Дружба — это слово казалось для Нейтану слишком расплывчатым, чтобы дать ему мгновенную интерпретацию, отчего решил не отвечать на последний вопрос.       — Друзья у меня есть.       — И это не семейные узы, — сразу заметил Керенг, кажется, повергая Нейтана в полное замешательство. — Но, если тебе будет проще, давай обойдёмся тем, что мы просто хорошие парни. Мы ведь хорошие парни, Ян?       — Мы хорошие парни! — подтвердил тот. — Отзывчивые и понимающие!       — Видишь? — усмехнулся Назар. — Мы просто люди, Нейтан, которые пытаются помочь нуждающимся. Кто знает, может, однажды и ты станешь таким же? Или, по крайней мере, сумеешь помочь нам, если в тебе взыграет совесть?       Странным показались Страусу две вещи. Керенг не встал на стол и не начал пританцовывать от заключительной победы в реванше, а так незримо мягко намекнул об условиях взаимной помощи, если она понадобится и даже если Нейтан соизволит на неё откликнуться. Слишком невыгодное предложение для дельца, слишком.       Не дожидаясь ответа, Керенг констатировал:       — Однако как же быстро летит время, — выглядывая в окно, он заприметил группу возвращающихся с занятий кадетов. — Если ты не решишься сбежать сегодня после обеда, я надеюсь, мы сможем об остальном поговорить за ужином или после него.       — Конечно, — принял во внимание Нейтан.       — Или, если у тебя больше не осталось сомнений, ты можешь прямо сейчас пойти к Йосо и высказать ему всё, что думаешь, — прямо предложил Назар, озираясь на острый взгляд Страуса. — Тем самым ты сможешь себе выиграть ещё пару часов отдыха вместо того, чтобы лицом к лицу встречаться с Артуром. А я готов поспорить, эту битву характеров ты проиграешь. Что у нас после обучения безграмотных, Ян?       — Построение и перекличка. Далее первые занятия по изучению воинского устава, затем…       — Я всё понял, — прервал того Нейтан, — сегодня можете меня считать отсутствующим «по уважительной причине», — заявил он, поднимаясь с места. — Я не буду благодарить вас до момента, пока не произойдёт встреча.       — Удачи, — в один голос произнесли оба собеседника, обстреливая спину Страуса взглядами.       — Что думаешь? — переводя взор на товарища, вопросил Керенг.       — У него хорошие шансы, — пожал тот плечами, — несмотря на всё, комендант не может выкинуть его из лагеря, а значит, куда проще договориться, нежели поддерживать идею противостояния, в которой Нейтан заранее окажется в проигрыше. Но предусматривая твоё согласие, поспешу заметить, самая последняя крыса кусает больнее всего, Назар. И это не афоризм, это факт.       — Я не буду спорить с человеком, который в этой жизни повидал крыс больше, чем я женских корсетов…       — Нейтан способен укусить очень больно в самый нужный момент. Даже тех, кто к нему ближе всех остальных.       — Я понимаю, но откуда такая уверенность? Не значат ли твои слова то, что ты знаешь чуть больше меня? Например, о том, почему госпожа Леинсберг более не в ладах со Страусом?       Ян слегка размял шею, наблюдая, как первые линии кадетов расходятся по своим баракам.       — Не имею ни малейшего понятия о том, о чём ты говоришь.       — Неужели? В таком случае, ты можешь объяснить мне, откуда в тебе нашлось столько смелости отдать ему своё место за шахматным столом? Я тебя ни о чём подобном не просил.       Немного опешив, Ян почесал затылок.       — Я пошёл ва-банк, решив, что одному тебе прозябать в этом месте слишком скучно и… Нет, пожалуйста, не смотри на меня так и не заставляй говорить то, что ты хочешь услышать.       — Порой мне кажется, что мой сапог будет поумнее тебя, Гилис, — Назар неоднозначно покачал головой, — но иногда тебе действительно удаётся меня удивить. Более того, с той стороны, откуда я совершенно не жду сюрпризов.       — Это значит, что ты не расстроен, раз я решил так самовольно поступить? Навязать его тебе в компаньоны?       — Если бы ты только знал, насколько, Ян.

* * *

      У комендантской было тихо. Эта тишина заблаговременно успокаивала, но Нейтан подходил к двери с совершенно иным чувством. Он не желал спокойствия, хотел, чтобы здесь всё кипело, бурлило, чтобы никто не заметил ни его прихода, ни диалога, ни ухода. Сделать всё быстро и чисто, а главное, правильно. Но когда сами стены тебя слушают, внимают каждому слову, говорить приходится с умом и осторожностью. Но Нейтан понял, что идёт туда совершенно неподготовленным. Он знал, какие у него цели, знал обговорённую с этими двумя типами задачу, но почему-то совершенно не размышлял о деталях, как делал это обычно. Перед подобным диалогом он мог часами приводить свою голову и мысли в порядок, направляя раздумья в правильное русло. Но не сейчас. В данный момент мысли Нейтана представляли собой клубок, из которого в разные стороны торчали нитки. Следовало заранее размотать его, уложить каждую верёвочку в нужную полочку и доставать её по мере необходимости, но Нейтан продолжал строго идти вперёд, не желая никуда сворачивать, не дожидаясь подходящего момента и даже не пускаясь в самокопание или долгий мыслительный процесс, к которому он так привык, потому что делал это абсолютно всегда и со всеми.       Произошедшее утром заставило его осознать одну вещь, к которой он только начинал приспосабливаться. Можно быть проигравшим, но не униженным. Ранее Нейтан всегда считал оба этих фактора равноценными. Личные поражения он воспринимал не иначе, как оскорбления, а потому всегда пытался их скрыть, если таковые имелись на его счету. Смерть Тимо была ярким примером. Но с приездом в лагерь он уже даже перестал считать количество моментов, когда его брали за волосы и окунали в грязь лицом. А он продолжал терпеть. Молча скрывать подобные факты, коим являлось даже само его пребывание здесь. Наедине с самим собой обдумывая все планы, он убеждал себя, что пока он думает об этом, он не побеждён до конца. Он проиграл битву, но война только начиналась. Даже недавние события на лесной дороге не заставили его усомниться в правильности многих поступков, правда тогда ещё решал не он, были люди, бравшие на себя смелость огородить его ценной моральных и даже физических рисков. Но здесь и сейчас он был один. Никто не собирался решать его проблемы, никому даже не было до него никакого дела. Он не до конца понимал намерений Керенга и Гилиса, но по крайней мере эти намерения не принесли ему ничего плохого, не считая случая, когда Назар разоблачил его, а после и истинные причины пребывания Страуса в лагере. И несмотря на помощь, которую он ему оказал, Назар фактически ничего не потребовал взамен.       «Человек, равный мне по статусу, находясь в выигрышном положении, делает нечто подобное… это просто немыслимо, это невозможно», — размышлял Нейтан о случившемся, когда как должен был думать об абсолютно ином.       Но он не хотел. И главной причиной тому являлся внезапный приступ азарта, даже возбуждения. Он столько ночью размышлял о том, какими именно оскорблениями и даже, возможно, перепалкой должна была закончиться его встреча с Керенгом, что абсолютно не подумал о том, как правильно вести себя, если диалог сможет пройти в удачном для них обоих русле. И это застало его врасплох, но одновременно и дало возможность думать на ходу, принимать решения без глубокого самоанализа и в заключении получить положительный практический опыт от беседы. Диалог, окончившийся поражением, принёс больше пользы, чем осложнений. В это Нейтан никак не мог поверить, а посему решил убедиться в этом ещё раз, повторно ради закрепления идеи.       — Стоять, — жестом руки приказал охранник, которого Нейтан, погрузившись в раздумья, вовсе не заметил. — Кто такой? К кому направляешься и с какой целью?       — Нейтан Страус. Хочу поговорить с комендантом, — тихо и блекло ответил тот.       — Хах, — почему-то ответ позабавил служащего. Наверное, потому, что тот успел оценить состояние Нейтана, — ну давай, если командир не занят очередным обалдуем.       Навязчивое подстрекательство Нейтан пропустил мимо ушей, молча заходя внутрь. Путь к кабинету Йосо он помнил, сложностей с этим не возникло. Подойдя к двери, он поднял руку, чтобы постучаться, но внезапно обомлел от ужаса.       «Что я делаю? Куда я иду? К кому? Иду договариваться с дьяволом об условиях помилования моей души… Что происходит? Как я дошёл до этого? Куда мне надо идти? Я должен бежать. Бежать из лагеря. Зачем? Меня отправили сюда силой, без моего ведома. Заговор. Это заговор, именно. Зачем бежать? Куда? Домой. Зачем? Письмо. Письмо, я должен забрать письмо. Разорвать, нет, сжечь! Сжечь письмо. Почему? Там написано. Всё написано. Тимо. Смерть Тимо. Никто не должен узнать. Отец. Отец не примет. Плевать. Плевать на отца. На армию. Письмо, главное — письмо. Я начну новую жизнь. Начну, как только письмо сгорит в пламени. Письмо. А если прочёл? Огонь не поможет. Он узнает. Он знает. Он будет знать. Что тогда? Обратно в армию? Армия. Я не годен. Я не прошёл. Три года. Армия. Векслер. Виктор. Назар. Ян. Кто они? Кто меня окружает? Замкнутый круг. Зачем я здесь? Ради семьи? Что семья? Предатели. Не хочу такой семьи. Мария. Семья. Не хочу Марию, не хочу семьи. Один. Хочу быть один. Всегда. Свобода. Хочу свободы… хочу быть… хочу…»       — Нейтан? Нейтан Страус? — женский голос оборвал его цепочку раздумий. Он аккуратно повернул голову на зов. — Ты уже пять минут здесь стоишь, с тобой всё в порядке?       «Кто она? Я её знаю… Я помню. Армия. Да. Она из армии. Я в армии. Да, я помню её… нас это связывает».       — Ирма? — не осознавая, как имя само сорвалось с его языка, решил уточнить Нейтан.       — Ты запомнил! — она мило улыбнулась. — Да, это я. Надеюсь, тебе не слишком досталось от мадам Крок в ту ночь?       — В ту самую ночь? — переспросил Нейтан.       — Ам… Ну, когда мы вместе проводили время у ворот, помнишь? Через пару минут после твоего отбытия явилась начальница. Знатно отчитала нас. Разумеется, она встретила тебя, но я надеялась, что тебе от неё влетело меньше, чем нам.       Нейтан выглядел слишком потерянным, чтобы сразу ответить на вопрос, но постепенные разъяснения возвращали его память в былое русло.       — Ничего страшного со мной не произошло, — кивнул тот, понимая, что так и не опустил кулак, которым намеревался постучать в дверь, и Ирма охотно обратила на это внимание.       — Фух, рада это слышать, прямо гора с плеч! Тогда… послушай… могу я попросить у тебя прощение за Мелиссу? Она просто редко сдерживает эмоции, и то, что произошло, является самым грубым нарушением устава, но… Нейтан, пожалуйста, прости её, она не со зла, просто… её так просто вывести из себя, — на этом Ирма сбавила тон, — она бы никогда в жизни не причинила тебе никакого вреда, понимаешь? Прошу тебя, не докладывай об этом коменданту, умоляю. Без неё мне…       Только сейчас Нейтан вспомнил, какой у него имелся поразительный туз в рукаве. Та охранница, выстрелившая в него, а затем наградившая острой пощёчиной. На этом можно было сыграть, если ситуация накалится до предела. И почему он не сделал этого ещё утром?       «Тогда мне нужны были ответы касательно только меня, на всё остальное мне было плевать», — ответил он сам себе, наконец, поворачивая голову в сторону собеседницы.       — Если сочту нужным, — сразу поменялся в голосе Страус, его даже позабавило, как быстро изменился молящий взгляд Ирмы на какой-то необъяснимо нейтральный, холодный, чёрствый и грубый.       А самое забавное было то, что, если бы она его не попросила, он бы в ближайшее время об этом и не вспомнил.       — Командир за дверью, кадет Страус, — чётко заявила она, встав по стойке смирно. — Заходите или?..       Нейтан ещё не до конца решился, делать ему это или нет, но острый взор охранницы дал ясно понять, что она не уйдёт, пока он не постучит или не отступит. От безысходности Нейтан перестал думать вовсе и просто стукнул пару раз по двери.       — Войдите, — прозвучало по ту сторону дверей.       Ирма безрадостно фыркнула в спину Найтана и двинулась по своим делам, когда как для последнего данное слово стало последним гвоздём, забиваемых в гроб его надежд и притязаний на свободное существование Нейтана Страуса.       «Сейчас или никогда…» — произнёс про себя тот, прежде чем надавить на дверную ручку и войти внутрь.       Встав спиной ко входу, несколько секунд он ещё продолжал вопрошать себя, что именно он тут делает, пока голос не прервал его.       — Ах, господин Страус, — учтиво и до крайности вежливо произнёс Йосо, впрочем, никак не удивившись приходу гостя. — Прошу, проходите. Выглядите не очень. Где стул, вы уже знаете, если захотите им воспользоваться. Ваш уход вчера показался мне весьма скорым, и, поскольку мы так и не достигли соглашения, я предпочту вернуться к обращению на «вы», если вы не против.       «Пустозвон», — подумал Нейтан, прежде чем двинуться за стулом, но затем резко передумал, посчитав, что Йосо, быть может, уже в курсе перепалки у столовой, а так он покажется более гордым в глазах коменданта. Если и признавать поражение, то хотя бы с высоко поднятой головой.       — Стул вам не нужен? Ваш выбор, — откинувшись на кресле, сложив руки на поясе, комендант был готов внимать словам капитуляции.       — Господин Йосо, — встав перед ним, запустив руки за спину, Нейтан смотрел на него сверху вниз, и это придало ему некой уверенности. — Вам, должно быть, известно о потасовке, произошедшей вчера вечером возле столовой. Это так?       — М-м-м, нет, мне никто ничего не докладывал. Что же произошло?       — Вчера дюжина принятых на службу новобранцев избила человека в моём лице, без какого-либо права совершив самосуд за то, что якобы из-за меня роту инструктора Векслера лишили ужина. Вы можете подтвердить последнее?       — Хмх, инструкторы имеют власть наказывать как всю роту, так и отдельных её членов, если на то имеются существенные причины, — «отдельных членов» Йосо выделил долгой паузой между словами. — Если вас интересует, дозволено ли подобное наказание, то мой ответ — да. Лишение пищи — одна из подобных мер.       — Хорошо. А каковы могут быть реальные причины, чтобы инструкторы применяли данный способ?       — Это уже зависит от их видения ситуации. Каждый инструктор наделён правом выдавать наказания, учитывая уровень провинности человека или отряда в целом.       — То есть, по-вашему, не следование мной дневному армейскому расписанию при том, что я не являюсь солдатом и не желаю им быть, является удовлетворительной причиной для лишения приёма пищи тех, кто ими добровольно хочет быть?       — Но ведь вы солдат, господин Страус.       — Только потому, что вы так сказали.       — Так написано в досье. Вы прибыли в лагерь, вы прошли отбор. Вы являетесь членом кадетского корпуса. Документы невозможно оспорить, они подтверждены подписью и печатью. Вы кадет южного начального военного учебного заведения. Моего заведения.       Нейтан начал понимать, что идея зайти с фланга не увенчается успехом. Прикрываться бюрократией Йосо сможет сколько угодно, одними словами этого не оспорить.       — Что же, предположим, инструктор Векслер мог иметь право выдать подобное наказание. Однако дать прямой указ избить меня он не имел никакого права.       — Конечно, нет. Подобная расправа вне компетенции армейского устава.       — В таком случае…       — Назовите мне имена, господин Страус, — неохотно отрывая спину от стула, подбирая со стола остроконечное перо, Йосо перевёл взгляд на собеседника.       Нейтан в свою очередь не ожидал такой реакции, заранее решив поиграть на ситуации гораздо дольше.       — Подождите, я хочу сначала поговорить о том, что является причиной и следствием. Инструктор Векслер должен был понимать все возможные исходы ситуации, когда заявил, по чьей вине всех лишают ужина. Он прямо настроил всех лишённых кормёжки кадетов против меня.       — М-м-м… да, — коротко кивнул Йосо, явно озадаченный дедукцией Нейтана, — а что вас так удивляет, господин Страус?       — То, что это незаконно. Вы обращаете всех людей против одного, подпитывая их желание к скорейшей расправе над виновным.       — Господин Страус, я напомню вам, что вы состоите в рядах армии. Мы находимся в состоянии войны с Титанами, где человек не всегда способен противостоять гиганту один на один. Именно поэтому мы делаем это вместе, сообща, помогая и поддерживая друг друга. И именно поэтому инструктор Векслер имел право наказать всю роту по вине всего одного человека, который подрывает общий порядок и деятельность армии. Неработающую деталь механизма обычно следует заменить, но не в вашем случае, Страус. Вас необходимо исправить, выпрямить, и, если инструктор пошёл на крайние меры, значит, у него имелись на то причины. Вопрос лишения ужина кадетов является неактуальным, но его последствия нарушают армейский устав, и поэтому я повторю свою просьбу — назовите имена, кадет Страус.       Оказать влияние, сыграть на незаконности оказалось невозможным. Смотря на лицо Йосо, Нейтан забыл об огромной пропасти, разделяющей их миры. Если происходила шумиха в аристократических кругах, даже с участием одного-единственного человека, вся общественность вставала на уши, велись обсуждения, споры, дискуссии, в то время как в армии всё шло от коммуны и её представителей. Стадо новобранцев, находящихся в подчинении инструкторов, а перед ними комендантов, и дальше, и дальше по цепочке, пока дело не доходило до главнокомандующего или короля. Но перед этим стоило пройти невообразимое количество инстанций, кучу людей, каждый из которых мог взвалить на себя ответственность, только бы не тревожить тех, кто повыше. В случае с Нейтаном всё произошло слишком тихо, чтобы придать случай огласке. Да и где найти людей, желающих тратить на него своё время?       — Вы говорите об исправлении, мистер Йосо, но не задаётесь вопросом, насколько сильны повреждения моей детали? — улыбнувшись, Нейтан слегка стукнул себя по колену, отчего разом рухнул на соседнее. — Может, меры Векслера и были соответствующими, но их последствия слишком несправедливы.       — Имена, господин Страус. Если вы их не знаете, мы построим всех кадетов в одну линию, и вы назовёте каждого причастного к потасовке.       — А если я совру? — улыбаясь, начал подниматься Нейтан.       — Мы опросим всех свидетелей в подтверждении ваших слов.       — А если я буду настаивать?       — Господин Страус! — отбросив перо, Йосо громко хлопнул по столу ладонями, заставив Нейтана вздрогнуть от неожиданности. — Хватит тратить моё время — оно достаточно дорого. Вы прекрасно знаете это, как и то, что я не имею права отпустить вас отсюда. Если будет необходимо, мы привлечём ко всему военную полицию, раз вы так этого хотите. В конце концов, я оставлю всё на них, но вас из лагеря я не выпущу. Если только ради дачи показаний в трибунале.       Процесс оказался запущен. Йосо постепенно выходил из себя, теряя контроль над собой и ситуацией. Оставалось только добиться необходимого исхода.       — Было бы очень неплохо, мистер Йосо, учитывая моё нынешнее состояние… Вы, разумеется, этого не замечаете, но у меня с десяток побоев сокрыто за рубахой и штаниной. Мне действительно больно не то что передвигаться, даже просто стоять перед вами, это уже вызывает у меня трудности.       — Вы прекрасно стоите на обеих ногах, если захотите.       — Если захочу! — подметил Нейтан. — И тут я задаюсь вопросом, а не могли ли кадеты переусердствовать, и не вызовет ли это осложнений для моего здоровья в будущем? Последствия не всегда обнаруживаются скоро. И если вдруг выяснится, что я больше не могу управляться с УПМ или, более того, сама моя жизнь будет под угрозой из-за моего физического состояния… Я даже не знаю, что и думать. Наверное, мне всё-таки придётся написать отцу о том, что армия и его решение приблизили меня к смерти. Я знаю, что вы хотите сказать. Мол, мой отец это выставит в том свете, который ему наиболее благоприятен. Но лично вы, господин Йосо. Вы говорили, что я не первый аристократ, посланный сюда поневоле? А как отразится на вашей карьере то, что я стану последним, если не переживу подобного в следующий раз?       Йосо вдруг замолчал, а Нейтан решил, что это лучший момент для финальной атаки.       — Для вас, конечно, ничего не изменится. Ваши подчинённые и кадеты будут думать, что ничего не произошло. Но те, кто выше вас, начнут часто вспоминать ваше имя, когда поймут, что вы неспособны совладать с проблемами иного характера, кроме как самых обыденных. Будет звучать дерзко, но, полагаю, ваше финансирование тоже пострадает, поскольку высшие круги перестанут доверять вам подобные задачи и…       — Вы пришли разглагольствовать или предлагать что-то конкретное, Страус? — наконец посмотрел в его глаза Йосо.       И тогда Нейтан всё понял. Он победил. Впервые за долгое время он вышел победителем из битвы с самым грозным соперником из всех. Лишение ужина кадетов должно было стать хорошим уроком для Нейтана. Его должны были возненавидеть, морально презирать и унижать, возможно, даже усложнять его жизнь, подстраивая неприятные шалости, которые рано или поздно вынудили бы Страуса пойти на попятную, сломили бы его и заставили бы пойти на примирение с комендантом, соглашаясь на его условия. Но одного все они не учли. Нейтану было плевать на то, как к нему относится общественность, пока это не перерастает в физическое насилие. Являлся ли Векслер прямым куратором подобного приказа, Нейтан в точности не знал, но, по словам Керенга и Гилиса, это было крайне маловероятно. Но это был его просчёт, за который теперь приходилось расплачиваться его начальнику.       — Да, у меня есть несколько предложений, — Нейтан медленно нагнулся вперёд, закусывая губу от боли из-за изменения положения спины, но выдержал. — Для начала вы пошлёте кого-нибудь за тем конвоем, что отбыл вчера с новобранцами, которые не прошли отбор. В нём остался мой багаж, мои личные вещи. Я хочу, чтобы их вернули. Любыми способами. Даже если кто-то осмелился открыть его и прибрать всё содержимое себе. Это вполне правильная просьба, вам так не кажется?       — Я бы хотел услышать все просьбы, прежде чем озвучить своё решение, Страус.       «Ему это не нравится, это видно, не стоит перетягивать нить судьбы, может и оборваться», — подумал Нейтан, прежде чем озвучить следующее требование.       — После этого я бы хотел, чтобы вы дали мне возможность отправить срочное письмо своему дяде без прохождения цензуры, если вдруг на меня у вас «отдельные» правила.       — Я вас понял. На этом всё?       — Последнее, — уточнил Нейтан, слегка поднимая указательный палец, — я знаю, что это будет, возможно, самым нежелательным, поскольку будет выходить за рамки привычного процесса обучения, что выделит меня среди других кадетов, однако у меня есть право просить и даже требовать от вас это. Дослушайте до конца, прежде чем перебивать меня, — Нейтан слегка размял шею, сконцентрировав взгляд на чайном фарфоре, приятно расположившемся на шкафу. — Полагаю, вам примерно известна история моей семьи или по крайней мере её самые чёрные стороны. В газетах обычно пишут только об этом. Не так давно имел место быть инцидент с моим младшим братом, который… закончился трагично для него самого. Это… повергло в шок не только мою семью, но и меня самого. — Нейтан взял специальную паузу, передавая слово Йосо.       — Да, я читал об этом. Бедный мальчик, в его возрасте умереть такой страшной смертью…       Йосо преувеличивал, нисколько не обратив внимания на маленькую откровенность собеседника. Нейтан знал, что писали газеты. Долгие месяцы он следил за каждой строчкой жёлтой прессы, пока событие не забылось и новые смерти, заговоры и преступления не затмили смерть брата. По официальной версии, он свернул шею, в одиночку упражняясь с УПМ ночью в лесу. И, разумеется, особую роль сыграло его желание поступить в армию и служить родине. С этими деталями история приобретала желанный публике патриотический характер. Нейтан перевёл взгляд на лицо пожилого командующего.       — Из психологических соображений я пообещал самому себе, что никогда в жизни не возьмусь за это проклятое устройство, погубившее моего младшего брата, — Нейтан попытался выпустить трогательную слезу, но как-то совершенно не выходило, отчего и дрожащим сиплым голосом он решил пренебречь. — Я готов простить своих обидчиков за содеянное и не поднимать шумиху вокруг этого дела, если вы официально отстраните меня от занятий с УПМ, господин комендант, — на этих словах Йосо поднялся с места и направился в сторону фарфора, на который с таким интересом ранее поглядывал Нейтан. — Назовите причиной моё ухудшившееся состояние здоровья после потасовки. Скажите, что я более не годен к полноценной службе, но всё равно буду вынужден пройти её до конца.       — А вы согласны закончить курс обучения? — внезапно остановившись, поворачиваясь корпусом к собеседнику, уточнил Йосо.       Нейтан встал в своё привычное положение. На этот вопрос следовало отвечать чётко и прямо, не только для коменданта, но и для себя самого.       — Так точно, — строго кивнул Страус, — я согласен. В том случае, если все ранее перечисленные мною просьбы будут исполнены.       — Что было в карете? — вопросил Йосо, тем самым повергнув Нейтана в короткий шок.       Он был готов услышать всё что угодно, только не подобное. Оставаясь в замешательстве, он слегка раскрыл рот от удивления. Значит, он согласен? Как? Где же дебаты, споры, где диалог на повышенных тонах? Нейтан вещал свои требования, говорил, что хотел, попутно выискивая момент, куда можно приплести грешок темноволосой охранницы, а тут оказалось…       — Тёмный пустой чемодан и кожаный саквояж бежевого цвета, — не раздумывая, отчеканил он.       — Хорошо, — кивнул тот, возвращаясь на своё законное место. — Обычно письма отправляются раз в месяц. Но если для вас это срочно…       — Без цензуры, — напомнил Нейтан, строго указав на это пальцем.       — В виде исключения, — повторно кивнул Йосо, а затем смолк, видимо ожидания реакции Нейтана.       — И… третья просьба? — плавно подвёл тот.       — Ах, да. В связи с последними событиями и раскрывшимися обстоятельствами кадет Нейтан Страус более не способен принимать участие в практических занятиях с устройством пространственного маневрирования. Однако теоретическую часть он всё же обязан посещать. В угоду его добровольному желанию стать солдатом я дал согласие на подобное решение. Полагаю, вас это устроит, кадет Страус?       Эти слова прошлись по его телу как заточенных лезвия кинжалов, разрывая плоть, выпуская всевозможные душевные крики наружу. Но Нейтан сдержал их, ухватившись обеими руками за раны и молча кивнул. Где-то глубоко в душе он желал услышать отказ, мотивацию к привычным действиям и даже причину оправдания перед Керенгом с указом на то, что его план не сработал, и теперь он волен поступать так, как хочет. Но всё прошло идеально. Даже слишком, к его сожалению.       — На этом, полагаю, мы закончили?       Нейтан опустил голову, и Йосо посчитал это согласием.       — В таком случае, не смею вас более задерживать. Скоро всеобщее построение, а затем начнётся ваш первый настоящий день в учебном лагере. Желаю удачи, Нейтан Страус.       Не поднимая взора, тот встал со стула и вышел из кабинета. Прямо сейчас ему хотелось убраться из этого места как можно дальше. Приметив, что рядом никого нет и что Ирма не подслушивала их диалог, он поспешно вышел наружу.

* * *

      Изменения в жизни — вещи необратимые. Иногда они приходят с возрастом, опытом или осознанием. Но Нейтан не хотел взрослеть раньше времени, не набирался навыков и желал осознавать свой положение , исходя из первичных факторов. Ему казалось невозможным принять то, что жизнь способна за подобный короткий период измениться настолько, что он сам перестанет понимать, как такое могло произойти, потеряет нить событий, а вместе с ней и способность ясно предполагать и правильно расставлять приоритеты. Всё случившееся окатило его волной неизвестного, неосознанного выбора, который ему приходилось делать в почти безвыходной ситуации. События минувших дней оказали на него безусловное влияние, но даже тогда он осознавал, что имеет все карты на руках и только от него зависит, как именно он разыграет следующую партию, из которой сложится его дальнейшая судьба. Сделав последний подобный выбор, он заимел неоднозначного союзника, от которого оказалось больше проблем, чем пользы. Но тогда это была вынужденная мера, касающаяся благополучия обеих сторон. Более того, этот союзник имелся и по сей день, только сама актуальность становилась под вопросом. Нейтан понимал, что Мария не со зла упомянула ту ночь в последнем письме, желая поддержать его решение вступить в армию. В её голове создалась и укрепилась идеальная картина того, что Нейтан готов искупить свои грехи военной службой, в этом он был категорически убеждён с самого начала. И пусть она человек фантазий, но она не глупая, поэтому решила лично удостовериться в правдивости слов своего отца. Вот только когда пишешь, эмоции зачастую поглощают разум, и Нейтан не мог понять, какие именно мысли преследовали Марию, когда она решила упомянуть о смерти Тимо, полностью разоблачающей не только его, но и их общее положение. Насколько самонадеянной нужно быть, чтобы решиться написать подобное. Где ныне письмо — неизвестно. Прочёл ли его Эмрих или Джозеф, или даже Дитрих — неизвестно. Одна сплошная, убивающая аура неизвестности, ожидания день ото дня плохих новостей или сразу полицейской инспекции. Нейтан не знал, как сможет выдержать это, но как минимум он продолжал заверять себя, что сумел оттянуть заключение сделкой с комендантом и негласным принятием решения отца. В глубине себя он отчаянно искал подтверждение того, что если согласится остаться здесь на добровольной основе, то и актуальность написанного в письме потеряет свою значимость. Эмрих Страус действительно любил своего последнего сына, и это было заметно во всём. Но живой нежеланный отпрыск на необходимом ему месте всё же лучше мёртвого и желанного. Этой философии придерживался Нейтан, когда давал своё окончательное согласие. Или… имело место быть иному выходу?       Многое он сегодня сделал в запале эмоций, которые сумел в нём поджечь Керенг, и в этом запале Нейтан провёл вполне успешные для него переговоры с Йосо, как минимум вернув свой статус полноправного кадета, с небольшой надбавкой в виде возвращения вещей, срочного письма и отмены уроков с УПМ. И всё равно казалось, что это было похоже на сделку, где он, в роли торговца, рядился за свою судьбу с самим собой. А он никогда не хотел быть таковым, порыв прошёл, он более не тот человек, что был несколько минут назад. Сейчас ему казалось всё до ужаса глупым и неприемлемым, возвращались мысли о побеге, о вольности, о непредвзятости ситуации. Свирепел эгоизм, точила когти социофобия, рвал и метал нарциссизм.       Он остановился. Развернулся. Пошёл в сторону штаба. А затем снова остановился. Снова развернулся. Начал вертеть головой. Туда, сюда, обратно. Спереди, сзади. Везде казались тени несуществующих людей, отголоски нереальных голосов, слежение за ним незрячих, с выколотыми глазами физиономий. Психоэмоциональный кризис наконец настиг его. Непонимание, что правильно, а что нет. Сотни, тысячи, миллионы мозговых резисторов пропускали через себя нескончаемый поток информации, не успевая правильно формулировать из неё идею, отчего произошла перегрузка сознания, и Нейтан застыл в облике пространственной аномалии, привидения, несуществующего ни внутри тебя, ни в реальности. Закрыв глаза, он попытался успокоиться. Мир не так страшен, когда не видишь его. Подул ветер. Он ощутил его всем телом. А ещё голову изрядно пекло. Значит, он всё ещё существовал. Значит, мир существовал. Это только он вообразил, что всё кончено. Глубокий вдох. Спокойный выдох. Пройденный путь, знакомая стратегия, не первый раз Страус принимал подобное решение, менявшее его жизнь. Болезнь девушки. Разговор отца и дяди. Смерть брата. Прибытие в лагерь. Нет, это далеко не конец. Просто наступил этап выбора, когда не существовало альтернатив.       Люди постоянно ищут себя между розовым и голубым, подсознательно считая себя не такими, как все — индивидуальными личностями, забывая, что все эти цвета происходят от красного и синего, а если углубиться в примитивность, то от белого и черного. Можно хотеть казаться серым — золотой серединой, вот только что первые, что вторые будут только пользоваться этим, никогда не воспринимая всерьез. Отчего в один момент приходится делать выбор.       Нейтралитет Нейтана не принимался уже абсолютно никем, и даже вмешательство внутреннего успокаивающего голоса, повторяющего: «Всё это только на время, пока не получишь достаточно информации, пока не найдёшь лазейку и не выберешься отсюда», уже не казался таким обнадёживающим. Было слишком поздно оправдывать свои поступки незнанием и самоуверенностью. Момент оказался упущен, договор был подписан, не следовать ему означало получение ещё большего наказания, чем моральная или телесная трёпка. Потеря доверия со стороны высшего начальства при одном единственном порыве выйти за пределы лагеря повергала все следующие годы обучения в сплошной невыносимый ад, узаконенной дедовщиной и молчаливым согласием авторитетных лиц, позволяющих черни делать с ним всё, что только вздумается.       «Не хочешь переночевать в лагере?» — голос Йосо, его первые слова, сказанные Нейтану, вынуждавшие на согласие.       «Давай заходи быстрее. Иди молча, ничего не говори!» — слова Мелиссы, охранницы, подчёркивающие статус его здесь пребывания.       «Ты тоже в списке, Нейтан! Ты прошёл экзамен!» — радостные вопли Пипина, раскрывающие всю сущность этого места.       «Если ты решишь оставить всё как есть, значит, так оно и будет», — предложение Яна, выбор, который заведомо предопределён.       «Дай этому месту шанс, а сбежать ты всегда успеешь», — уговоры Назара. Выдуманной им второй альтернативы никогда не существовало.       «Тебе не интересно всё, что касается армии», — напоминание Тимо, которое он когда-то сказал ему.       Противоречия в совокупности с неопределённостью. Невообразимый потуг душевного краха, раздвоение внутреннего несогласия, несообразность и невозможность принятия реальности таковой, какой её все преподносили. Нейтан не должен был стать солдатом. Его этому не учили, в нём этого не воспитывали. И тем не менее он здесь, в лагере новобранцев, и это то, что ему придётся принять, несмотря на характерное замешательство. Он сделал выбор. Заключительный и окончательный. Отказался от себя.       — Разве может мне быть не интересно то, чем я я здесь занят? — спросил Нейтан у пустоты, поднимая голову на палящее солнце, чуть прикрывая веки. — Ведь теперь… я поданный его величества... короля... Не так ли, Тимо? Не этого ли ты так хотел, братец? — поднимая распятую ладонь вверх, прикрывая свет солнца от своего лица, он сформировал указательный жест, устремляя пальцем в само небо, пронизывая его, устремляясь к самому сердцу звезды.

* * *

      Артур готовил чай. Ставить наполненный водой и листьями чайник над камином, аккуратно раскладывать металлические чашки и ложки, расположив небольшой мешочек сахара посередине стола вместе с лакомством в виде лимона, тайно реквизированного с кухни, и парочки сладких кренделей, приготовленных ещё с утра офицерам, которые он специально не ел, решив приберечь для позднего ужина, — ему это нравилось, всё должно было располагаться равномерно, так, чтобы каждый из них мог дотянуться до сахара и заранее нарезанных кусочков кислого фрукта. Он не был эстетом или гурманом, но знал, что ей это принесёт удовольствие, а сервировка являлась только предлогом его любимого дела — наводить порядок, будь то офицерская столовая, кадетская рота или армия. Не потому, что он боялся хаоса во всём и во всех — просто так было легче контролировать людей и ситуацию. Возможно, именно из-за этой черты его и взяли в инструкторы.       Чайник начинал трещать от горячего пара внутри — Артур снял его и поставил на стол. Сам он любил горячий чай, но предпочёл дождаться гостью с ещё пустыми чашками. Вся эта сцена походила на маленькую уютную минутку атмосферности для тех, кто ещё не хотел забывать жизнь в городе, недостаточно привыкнув к голым бревенчатым стенам, выгребным ямам в туалете и ночной тишине. Для городских жизнь мало когда полностью останавливалась: лавки закрывались в самое позднее время, любезно передавая эстафету ночному кутежу и гуляньям. Жизнь обычного городского лавочника или рабочего зачастую шла по кругу и состояла из работы, кабака и постели. И даже не всегда своей: никогда не знаешь, в какой именно койке проснёшься утром. Жизни более целомудренных аскетов выглядели ещё скучнее — дом, работа, работа, дом, и никакое внешнее вмешательство не могло и не должно было разрушать эту привычку жить так, как жили все вокруг. За этим пристально следили военная полиция и солдаты гарнизона. Именно это скучное однообразие и заставило её записаться в ряды кадетов, она считала армию единственно возможным выходом из этого круговорота. По крайней мере, так она сказала в прошлый раз, а сегодня уже он должен был ответить на идентичный вопрос, но время неумолимо двигалось вперёд, а её всё не было.       «Быть может, она решила, что всё это ни к чему?», — подумал про себя он, дотронувшись пальцами до чайника.       Тот, не издав ни звука, позволил на несколько секунд вторгнуться в его личные металлические границы, постепенно нагревая пальцы до нестерпимой боли. Но затем Артур услышал раздавшиеся в коридоре шаги. Отдёрнув ладонь, успев пару раз дунуть на кончики пальцев, он поднялся с места, когда дверь на кухню отворилась.       — Долго ждёшь? Прости, обход занял больше времени, чем я предполагала. Женские дела, сам понимаешь… — быстро произнесла мадам Крок, снимая с себя светло-коричневую куртку. — Никогда не понимала, зачем её делать такой короткой, погляди, она мне еле до боков доходит.       — Наверное, именно поэтому она и является частью полевого снаряжения. Для остального у нас есть шинели, — усмехнулся Артур, делая несколько шагов вперёд, желая отодвинуть для неё стул, но она только жестом остановила его, указывая, что вначале собирается повесить куртку на спинку. — Я налью чай.       — И как обычно, ты всё подготовил в лучшем виде, — расстёгивая верхние пуговицы белоснежной, но слегка пыльной рубашки, Крок села туда, где располагалась её кружка. — И даже лимон прихватил…       — Вчера ты говорила, что это полностью меняет вкус чая. Я решил проверить твои слова на практике.       — Конечно-конечно, и вовсе ты не хотел этим меня удивить…       — Нисколько! Мне правда было интересно узнать, — налив себе и ей по полной чашке, Артур вернулся на своё привычное место за столом. Анна уже успела положить дольку фрукта на поверхность своего напитка, и учтиво протягивала вторую Артуру. Тот просто поднёс свою чашку.       — Итак, видела, сегодня ты оказался гораздо более благосклонен к своим подчинённым.       — Не лишать же их ужина два дня подряд? — решил узнать ей точку зрения инструктор.       — Угу, разумеется… или причина была всё-таки в другом? — улыбнувшись уголком губ, уточнила Анна.       — И это тоже, — отпив горячего напитка, Артур несколько раз прополоскал им рот и лишь затем проглотил. С виду казалось, что он пытается опробовать вино или другой спиртной напиток на вкус, но никак не чай. — Ты права, я чувствую вкус лимона и сахара одновременно. Довольно странное ощущение.       — Но тебе нравится?       — Определённо. Похоже, на кухне с каждым пересчётом миссис Бенери будет недосчитываться целой партии.       — Не слишком злоупотребляй её добротой, она женщина видная во всех смыслах, но я слышала, что даже мужу она посылает самые крохи армейских излишков, — посмеиваясь, Анна грубо выдавила весь лимонный сок из очередного ломтика. — Итак, что же произошло?       — Я сам не поверил, пока лично не увидел его идущим в учебные классы вместе с остальными, — начал улыбаться Векслер, повторяя действия собеседницы.       — Не может быть… Как ты сумел его уговорить?       — Я? Я вообще ничего не сделал. Всё утро я был сосредоточен на отстающих, даже на какое-то мгновение забыл о его существовании. Уже после, когда начались общие занятия, решил проверить, и вот… на тебе. Идёт, словно ни в чём не бывало. Тихо, смотря в пол, будто молча извиняясь перед всеми. Говорю тебе, я ожидал чего угодно, только не этого.       — А что Йосо?       — А что Йосо? — пожал тот плечами. — Я зашёл, спросил, но он сам перебил меня, уточняя, решён ли вопрос со Страусом. Ну, я и сказал, мол, да, вчерашняя голодовка отразилась на его совести, и сейчас он наравне с остальными проходит теорию. Тот кивнул, а когда я уже хотел уйти, поднял его досье и сказал, что Страуса решено освободить от физических занятий с УПМ. Я тогда этого совершенно не понял, учитывая его явную симуляцию во время теста на профпригодность. Но Йосо заявил, что это приказ сверху, поэтому…       — Ты просто молча ушёл, не задавая никаких вопросов?       — А что я мог, Анна? Я здесь первый год, а в армии не принято перечить начальникам и страшим по званию.       — Я не виню тебя, я всё понимаю. Но на будущее, — она сделала глоток и указала пальцем куда-то между его глаз, — Йосо просто обожает, когда ему задают вопросы. Таким образом, для него это является неким обменом информацией. Из вопросов он понимает, что тебе небезразлично то, что происходит, а ответы помогают ему самому понять, насколько он осведомлён об общей обстановке в лагере. В его лагере, — затем она подлила себе немного кипятка из чайника. — Но не стоит расспрашивать его абсолютно обо всём. Всё-таки стоит понимать, что он человек занятой, да и это выходит за рамки лично твоей ответственности и противоречит военной этике.       — И что ты предлагаешь?       — Зайди к нему завтра утром. Расспроси более подробно про Страуса и указ. Так, ты покажешь, что тебе небезразлична эта проблема и что сам ты против этого заключения. Ты ведь против?       — Я-то? — усмехнулся Артур. — Ещё бы. Я не терплю, когда кто-либо или что-либо идёт вразрез с изначально заданными правилами и общепринятым порядком. Даже если это касается исключений, как аристократы. Может, Йосо и думает, что этот парень — главная проблема лагеря, но таких заноз, как он, у меня на каждый палец руки хватит. Взять того же Селина с его шайкой дегенератов. Или, например, Баклер, которого все унижают за его вес, или Виктора, или...       — Послушай, — улыбнулась Анна, аккуратно помещая свою ладонь поверх его, которой Артур обхватывал ручку своей кружки, — первые дни после поступления самые сложные. У них всех начался новый, зачастую не до конца осознанный период жизни. Многие друг друга не знают и не могут найти поддержки в братьях, сёстрах, старых друзьях или новых знакомых. Такие начинают свой путь одиночками и зачастую остаются ими до самого выпуска. Но эти самые одиночки порой являются лучшими из всех, просто потому, что они научатся не зависеть ни от какого мнения, кроме… тех, кто является выше их, учителей и инструкторов. Поверь мне, если Страус действительно останется в лагере, то очень скоро он начнёт искать дружбы не среди своих однокурсников, а…       — Я вижу, к чему ты клонишь, — открестился от совета Артур свободной рукой, — но я считаю это невозможным. Этот малый старается играть по своим собственным правилам, он слишком неконтролируемый, и я уверен, его сегодняшнее смирение совершено ради возможности выиграть время, чтобы снова подложить мне свинью.       — Возможно, — убирая руку, слегка раздосадованно произнесла Анна, — но я сужу исходя из опыта работы с людьми, некоторые из которых в прошлом, возможно, имели привилегии выше наших с тобой. Но всё это в прошлом. И даже таким, как Нейтан, придётся приспосабливаться, а иначе…       — Вот именно, Анна. А иначе что? — развёл руками инструктор. — Я могу его вышвырнуть? Нет. Приказ сверху. Я могу его довести до полнейшего изнеможения? Заставить сдаться и принять мою безоговорочную власть? Тоже нет. Приказ сверху. Чёрт, я даже не могу обучать его, как всех остальных. Почему? Ах, приказ сверху. Я не чувствую своё главенство над порученными мне людьми, понимаешь? Я предпочитаю равноправие, без исключений. За ним следуют порядок и дисциплина. Если у кого-то априори будет больше прав, чем у другим, остальные начнут задаваться вопросом: почему он, а не я? Йосо плевать на эти детали, он не понимает, как устроено общество тех, кто только что прибыл на службу, и поэтому раскидывается приказами направо и налево, прикрываясь одним и тем же. У меня связаны руки…       — Со вторым я бы поспорила, нужно только найти правильный подход, причину и уровень нагрузки. А в остальном... Если тебе с ним так сложно, передай его на моё попечение, — с улыбкой предложила та, выпивая последнее содержимое кружки.       — Ну уж нет, это моя личная борьба, моё противостояние. Иначе как вообще я могу называть себя инструктором, если не умею решать проблемы с кадетами? Если хочешь, забирай Баклера, вот что-что, а с жирными у меня вообще разговор короткий. Кросс утром, после обеда и перед сном.       — Ох, как завёлся, поглядите на него — инструктор кадетского корпуса Артур Векслер во всей красе. Ни доли сострадания, ни намёка на жалость. Как скоро тебя возненавидят абсолютно все кадеты в твоём подчинении?       — Я и не прошу никого из них любить меня. Уважать и строго соблюдать устав — вот мой единственный указ, и я жду подчинения от всех без исключений.       — Ах, сколько в тебе ещё энергии! Буду рада видеть, как ты истратишь всю её абсолютно в никуда, а затем поймёшь, что диалог куда более важнее, нежели конкретные действия, ибо последние не приведут тебя абсолютно ни к чему, кроме ответной ненависти и зловредности.       — Вот и посмотрим, чьи методы более действенные, — ухмыляясь, Артур резво допил содержимое, вытирая рот рукавом рубахи.       — Принимаю вызов, — усмехнулась Анна в ответ, начиная уже поглаживать его неподвижную ладонь на столе, — и на данной ноте, когда ты столь заведён, задам последний вопрос… сегодня у тебя или у меня?

* * *

      Он стоял напротив главного здания управления. Вечерняя комендантская встретила его так же, как и всегда, абсолютной тишиной. Казалось, внутри уже все прекратили работу и пошли на вечерний отдых, но он знал, что это не так. Один кабинет всё ещё оставался функционирующим, и его там ждали. Учитывая события всего дня, не могли не ждать. Он подошёл к парадной и мирно улыбнулся охраннику.       — Я к коменданту Йосо.       Стражник окинул его взором с ног до головы и, различив приметную физиономию, открыл двери.       — Благодарю, — тот вошёл в лоно здания, не задерживаясь ни секунды, направляясь в кабинет коменданта. Постучав несколько раз и получив разрешение войти, он так и поступил, при этом запирая за собой.       — Ах, Назар, а я как раз тебя ждал, — прячась за рюмкой спиртного напитка, заулыбался Йосо.       — Приятно знать, что хоть где-то меня ждут, — ответив взаимной улыбкой, Керенг преодолел расстояние между ними и разложил нетронутый сегодня стул, скрытно расположившийся за книжным шкафом. Назар явно знал о его существовании заранее.       — Уж сегодня-то особенно приятно. Я всё размышлял, замешан ли ты в этом лично или нет, но твоё появление, полагаю, отвечает на все мои вопросы.       — Как видите, всё заняло гораздо меньше времени, чем мы предполагали, — улыбаясь, Керенг попытался распознать, что именно пьёт комендант, разглядывая бутылку на столе. Красное вино, однозначно. Любой другой напиток стоил неимоверно дорого даже для начальника лагеря.       — Да, и это похвально, хотя Страус явился сам не свой. Мы поговорили. Внезапно… любезно, пускай ранее я рассчитывал на совершенно иной диалог. Но, кажется, он был настроен воистину серьёзно. Словно потерял любую надежду и приполз ко мне, уже смирившись со своей судьбой.       Керенг на секунду улыбнулся результату, но главного в этом диалоге ему продолжало не хватать — деталей.       — Могу я узнать, в чём именно заключалась суть диалога? — перебирая пальцами, поинтересовался тот.       — А, не бери в голову. Главное то, что ты решил мою проблему, разве не так? — улыбаясь во весь рот, поднял наполненную рюмку Йосо. — Не беспокойся, скоро обо всём сам узнаешь, раз ты в этом замешан.       — Я бы предпочёл узнать лично от вас, — меняясь в лице, потребовал Керенг настырным голосом. — Сугубо исходя из идеи, что это принесёт пользу моему пособничеству интеграции Нейтана в общество кадетов, ибо это не тот человек, которому можно просто объяснить причины и следствия, он…       — Да-да-да, знаю. Его мы уже обсуждали. Но подобное останется за завесой, потому что тебе не следует узнавать от меня то, чего ты сам рано или поздно узнаешь от него. Я понятно выражаюсь?       — Полностью, — кивнул Керенг, пока его пальцы продолжали дрожать.       — Чудно, — выпил очередную стопку Йосо и моментально подлил себе ещё. — А теперь я хочу узнать, как именно ты сумел убедить его остаться в лагере?       — Если честно, ключ к разгадке его личности лежал на поверхности, и я сумел им воспользоваться.       И тут Назар закусил губу. Он понял, что сделал неверный ход, фактически перевернув свои карты лицевой стороной и буквально подталкивая коменданта к следующему конкретизирующему вопросу.       — И кто же этот ключ?       — «Кто-же»? — спросил себя Керенг, понимая, что в данной ситуации ему уже не отвертеться, невозможно приписать результат только собственной хорошо развитой дедукции. Йосо всё знал наперёд и не просто так посоветовал ему обратиться к той, кто так или иначе связана с Нейтаном.       — Мария, — слетело с губ Назара, — как вы и говорили, Мария рассказала мне очень многое о Страусе, что и позволило мне вести с ним диалог на моем поле. Я не знаю, почему эта девчонка с такой лёгкостью открылась мне, но смею предположить, что всё это связано с конфликтом в их отношениях.       — Ах, даже так? Получается, Леинсберг-старшая не в ладах со своим суженым? Хм… я имел абсолютно противоположные сведения, — в непонимании Йосо опрокинул ещё стопку вина.       — Всё изменилось с их прибытия с лагерь. Пока что я так до конца не смог раскрыть истинную причину её поступления в армию. Ранее я полагал, что это связано с вынужденным прибытием Страуса, но исходя из последних событий…       — Последних событий? — скорчил гримасу Йосо.       — Да, они поругались. Причём очень серьёзно. Я не знаю точных причин, но это остаётся фактом. Мне ещё предстоит выяснить главные обстоятельства, но перед этим я хочу вас спросить о главном. Страус что-либо говорил вам о потасовке за столовой?       — Хм, и почему тебя так это беспокоит?       — Я стараюсь понять, что из его слов было правдой, а что ложью. В будущем это поможет мне проще предугадывать его действия и манипулировать им.       — Разумно, Назар. Ты явно пошёл в своего отца, — заулыбался Йосо, когда как собеседник не ответил ни долей эмоций. — Да, он что-то говорил о том, что его избили за отказ инструктора Векслера выдать ужин кадетам из-за отсутствия их товарища на лекциях. Но затем он добавил, что если я приму его условия, то он согласится забыть об этом инциденте. К слову, он имел место быть, или?..       — Исходя из моих сведений — да, так что можете не беспокоиться насчёт манипуляции фактов, но какие условия, господин комендант? Это очень важно для меня…       — А не навязал ли ты сам ему их, Керенг?       — Нисколько. Но это поможет мне…       — Да-да, я понял. В общем, условия были достаточно приемлемы. Вернуть его багаж, который уже был при мне. Там долгая история. Затем отослать одно письмо, не подвергая его цензуре. Глупец, он даже не знает, что в кадетском лагере нет закона о проверки писем, но я предположил, что это сыграет мне на руку, не будет невесть что писать бог знает кому. И ты по этому поводу не проболтайся, хотя... он сам скоро это поймёт. А последним условием было… отказ от уроков с УПМ. Сказал, что это как-то связано с его психологической травмой и погибшим братом. Я слышал некие новости, но никогда не…       Керенг перестал слушать своего покровителя, вспоминая обрывки сведений из газет, которые оповещали о смерти Тимо Страуса и о причинах, которые привели его к столь ужасной участи. Тогда он понял, почему перестал получать письма от товарища по идее. Подобное решение Нейтана казалось не менее логичным, чем сама правда его психической проблемы и невозможности служить в рядах армейцев по той причине, что он неспособен использовать снаряжение солдата, а не все его умозаключения и выстроенные на пелене отчаяния нежелания быть тем, кем ему предписывали являться. Ситуация ныне оборачивалась совершенно иной стороной для Керенга, который изначально выбрал неправильный подход, но почему-то всё равно оказался победителем.       — …И тогда он сказал, что забудет о потасовке с этим... ну, как его, в общем, с теми, кто устроил ему взбучку. Откупился малой кровью, скажем так. И тем не менее, ты справился с задачей, Назар. Ты справился, и я благодарю тебя за это.       Керенг продолжал ещё несколько секунд сидеть в раздумьях, пока голос разума не потребовал ответить хоть чем-то.       — Надеюсь, моя помощь учтётся при подсчитывании конечных баллов на поступление в военную полицию.       — Ох, можешь не сомневаться, мой дорогой. Ты подаёшь отличный пример человека, который хочет сохранить это место и всю армию в целом. Уверен, из тебя выйдет отличный полицейский, если ты окажешься столь же умелым в обращении с клинком, как и с языком.       Назар учтиво улыбнулся и поблагодарил за доверие. Внутри его разгоралась сладкая мысль о том, что так или иначе он в должной степени отыгрался за ложь Нейтана и не питал к нему особых дружеских чувств, кроме самых малозначимых. При этом они с Яном всё же предложили свою руку помощи после разноса Нейтана в борьбе характеров, а значит, пусть с гордостью, но он принял поражения. Теперь оставалось только ждать результатов его работы, одновременно прилагая всевозможные усилия на учебном фронте.       — За твою победу, Назар, — налив в из ниоткуда взявшуюся рюмку вино, Йосо пододвинул её к нему.       — Благодарю вас, сэр, — улыбнувшись, Керенг изначально намеревался растянуть удовольствие, но всё же залпом опустошил рюмку, желая более ни о чём не говорить и ни о чём не думать.       Путь его нового жизненного этапа был проложен, и это одна из важных, но далеко не единственных вещей, которая связывала его с Нейтаном, первым человеком в лагере, которого он обманул и которому помог одновременно.