Не помирать же теперь, верно?..

Привет Я - Аня. Это конечно не важно и никак не повлияет на всё рассказанное, но вдруг после всего я останусь хоть в чьей-то памяти. У меня ханахаки. Это та дрянь, которая медленно убивает тебя цветами. Глупее смерти сложно и придумать. Да вот только мне абсолютно всё равно. Всё равно, что он не смотрит в мой сторону. Всё равно, что почти не разговаривает со мной. И мне точно всё равно, что я ему безразлична. У меня есть другие проблемы, которые будут важнее него. Например, годовые экзамены, которые решительно подкрадываются всё ближе. Или выбор профессии, что маячит впереди, но никак не хочет решиться сам собой. Или постоянные ссоры родителей. Болезнь подруги. Плохой сон. Депрессия. Постоянные головные боли. Мне нет дела до него. Я вспоминаю о нем разрешаю себе вспоминать о нем, только когда нападает очередной приступ кашля, который сильно напоминает ларингоспазм. Или резкий приступ воспаления лёгких в перемешку с ангиной, что раздирает горло. И гордость раздирает тоже. Стоять склонившись над туалетом невыразимо противно. Унизительно. Хочется наконец задохнуться от этих грёбаных лютиков. Сплевываю на белый кафель. Лучше бы уже розы. Говорят, от них можно погибнуть в течении недели, а если повезёт, то и дня за три. А как тут не сдохнуть, когда у роз шипы такие, что хоть на луну вой. Насыщенные алые цветы выйдут, а шипы застрянут в горле, можно просто захлебнуться собственной кровью любовью. Поговаривают, что у человека с белыми цветами самые чистые намерения. Бред всё это. Любой цветок, вырвавшийся из человеческой глотки омрачён багрянцем. И тут уж ничего не попишешь. Снова надрывно кашляю и сплевываю этот чертов лютик. Сегодня желтый. Был. Наверное. Сейчас довольно сложно сказать. Выкидываю последний цветок в унитаз и нажимаю на слив. Жалкое зрелище. Из этих цветов могла бы получится икебана. Или венок на могилу. От этой мысли становится так смешно, что я заливаюсь неудержимым хохотом. Прислонившись к стенке кабинки, медленно сползаю вниз, продолжая икать от смеха. Как трагично. Собрать венок на собственную могилу из цветов, которые вогнали тебя туда. Смех резко переходит в надрывный кашель и меня снова складываете пополам. Чёртовы лютики.

***

Спустя пятнадцать минут я уже спокойно сижу за партой и лениво щурюсь на первые весенние лучи. На соседнюю парту с грохотом падает рюкзак. Я чувствую, как в горле нарастает новый цветок. Вот же дрянь. До последнего верила, что не придёшь. — Ну как ты? — вроде как учтиво спрашивает он. Как же достало. В следующий раз, нужно смыть себя вместо этих цветов. Да так глубоко, чтоб в жизни больше не слышать это голос, полный сочувствия. — Жива. — Это радует. Как бы не так. Просто кто-то слишком добренький, чтоб без зазрения совести дать мне сдохнуть. Он неловко хлопает меня по плечу и растягивает губы в как бы поддерживающей улыбке. Угу, трупы и то лучше поддерживают. Лютик лепесток за лепестком раскрывается, и я чувствую как тяжелеет дыхание. Спокойно. Главное дышать медленно и размеренно. Я резко дёрнула плечом, скидывая его руку. — Поосторожнее. Я перевела на него хмурый взгляд и, кажется, в который раз подавилась вдохом. В глаза мне смотрит, скотина. Своими чертовыми каре-зелёными глазами. И не отводит взгляд. А в глубине стольно грёбанного сожаления, что хочется удавиться, хочется прямо сейчас задохнуться этими вонючими лютиками. Больно смотреть. А не смотреть ещё больнее. Вот только растительности в моих легких всё равно, что, может, это последний шанс на его глаза насмотреться. Следующий выдох сопровождаемся булькающим звуком. И вот я снова согнута пополам и пытаюсь найти в себе силы дышать ещё хоть чуть-чуть. Ведь есть для кого. Ведь на этом проклятом человеке мир клином не сошёлся. Только моё сердце. Чувствую как тёплые ладони мягко обхватывают мои плечи и почти без усилий заставляют меня встать. Правильно, нужно дойти до уборной. Нужно дойти хотя бы до раковины. Я медленно иду, с каждым шагом вспоминая для кого я живу. Для кого мне стоит продолжать пытаться сделать вдох. Выдох. Перед глазами поочередно встают дорогие мне люди. Мама с легкой усталостью на лице, лучшая подруга, которая будто излучает свет, друг, что легко улыбается мне. Хочется их увидеть, вот прямо сейчас. Да только передо мной грязная чуть пожелтевшая раковина мужского туалета (до него явно было ближе). Я тяжело сплевываю ещё один цветок. Красный. Кажется. Лучше бы уже легкие выплюнула вместе со всей этой оранжереей вместе взятой. Он всё ещё мягко придерживает мои волосы. А мне хочется разрыдаться в голос, потому что уже не только легкие, уже всё сердце проросло этими проклятыми лютиками и самое ужасное, что я готова провести так, задыхаясь в рваном кашле, остаток жизни. Лишь бы он стоял рядом и я чувствовала, что ему не безразлична. Закрываю глаза, сдерживая выступившие слезы собственное бессилия. - Иди, - голос хриплый, надрывный, будто и нет его вовсе, так, протяжное шипение. - Я могу ещё остаться. Давай я помогу. Он пытается придержать меня, чтоб я не свалилась на явно ослабевших ногах. Господи, да как ты, придурок, не понимаешь, что от тебя только хуже! - Не стоит. Я справлюсь. Иди на урок. Я скоро буду. Вымученно улыбаюсь ему через отражение в пыльном заплёванном зеркале. Улыбка на окровавленных губах выглядит жутко, но я хотя бы пыталась. Кажется, он оценил. Медленно кивнув, парень вышел и прикрыл за собой дверь. Так лучше. Вытираю кровь, умываюсь и снова перебираю образы. Я не дам этому себя убить. Я снова улыбаюсь своему отражению. Да уж, трагизм похлеще Шекспира. Обидно, что даже возненавидеть его не могу. Такое весь из себя понимающий, а сколько извинялся, что на мои чувства ответить не может. Да только бестолку всё это. Через неделю обнаружила у себя эту дрянь, а через две - он про неё как-то прознал. Я даже подозреваю, кто разболтал, да только на обиды сил уже никаких не осталось. Теперь вот ходит поддерживает, понимает. Бред да и только. Сильные стебли вновь стиснули горло, заставив согнуться так, что аж подбородок о раковину щелкнул. Резкий вдох дался с трудом. Пусть. Не любит и ладно. Не помирать же теперь, верно?..