От дружбы до любви шесть дней

      - Жопа. Полнейшая беспросветная жопа, - зло выдохнул Юра в открытое на кухне окно, в которое отчаянно хотелось курить. Но нельзя – в соседней комнате смотрит телевизор дедушка, да и Яков пиздюлей отвесит за нарушение режима. И не продадут еще. Ему ведь всего пятнадцать лет.       Гребаные пятнадцать лет, которые Плисецкий ненавидел. В таком возрасте хочется слишком много, и почти все из этого нельзя. Нельзя купить сигареты. Нельзя бродить по ночам по улицам. На вечеринки – только если со старшими.       Ах да, и еще слишком рано думать об отношениях. Ну, по словам дедушки. А если не только думаешь, но и представляешь себя рядом с одним определенным человеком? А тоже нельзя. Потому что он старше. И потому что это парень. Мужчина. Виктор, мать его, Никифоров.       Юра злобно сюрпнул апельсиновый сок из картонного пакетика. Внизу в дворе дома замяукал особо любвеобильный кот. Парень перевернул пакетик. Вот гадство, сок закончился.       Плисецкий достал смартфон, открыл приложение. Виктор где-то тусуется: опять фотографии из серии «а я просто взгляну на вас, вы пропадете, а мне и дела нет».       Плисецкий сжал зубы и откомментировал в Директ: «Что, старик совсем, что лица не видно? Морщины?» Ответ пришел незамедлительно: «Ахах, я просто слишком шикарен для такого».       Позер херов. Слишком шикарен он. И ведь правда же.       Злясь на себя, на инстаграм, на сообщение и на весь мир, Плисецкий отправил злобный смайлик Никифорову и спрятал телефон в карман домашних теплых штанов. «Слишком шикарный для такого» Никифоров тут же отреагировал – мелкая вибрация смартфона из кармана разожгла любопытство. А, нахуй. Юрка не стал проверять. Пусть Никифоров не думает, что на нем свет клином сошелся, что ему все сразу на блюдечке с голубой каемочкой. Пошел он.       Виктор Никифоров. Вечная жажда внимания, холеные улыбочки, мастерские прогибы, что потом являются со снами, жаркими и стыдными. А потом – ну как не послать такое величество на три веселых буквы прямо в лицо? Потому что невозможно, до боли в челюсти, сводит зубы. Потому что спокойно с ним говорить не выходит, вечно ощущается, как над ним, Юркой издеваются. И еще эта снисходительность в тоне. Со своим Кацуки так, видать, не разговаривает. С ним он якшается, сюсюкает, увещевает. А ему, Юрке – только улыбочки да сообщения эти блядские. Ну и иногда брошенное вскользь «куртку подай» или «носок тяни». И еще «уймись».       Если бы можно было так легко уняться.       А он весь извелся. Подростковые гормоны устраивали бешеные пляски папуасов каждый раз, когда вблизи улыбались яркие голубые глаза, когда Никифоров очередной раз откидывал светлую челку – как в советском фильме с Мироновым, что Юрка с дедом смотрел. А самым большим испытанием была ежедневная растяжка. Он старался приходить или пораньше, или попозже, чтобы не видеть, держаться как можно подальше… Но это ж Виктор, мать его за ногу, Никифоров. Ему органически необходимо являться, как девятый вал, сметая за собой восхищенные взгляды и визги девчонок, что очередями стоят у ледовой арены. Дай ему волю, он бы и сидя на унитазе автографы бы раздавал да у писсуара фоткался. Сучий Виктор Никифоров. Юрка ненавидел его почти так же сильно как и хотел. Или хотел почти так же, как и ненавидел? Плисецкому было не до анализа, просто так хотелось взять и уебать по одной наглой синеглазой морде. За то, что красивый такой. За разницу в двенадцать лет. За то, что он, хер моржовый, натурал, что бы там про них с Кацуки не говорили – Юрка сам был свидетелем минимум десятка бурных романов и таких же бурных расставаний с очередной певицей или моделью. Ну и авансом, вприкуску, так сказать – за то, что Плисецкий из-за этого блядорожего блондина вынужден был признать, что у него, пятнадцатилетнего, стоит на мужиков. Взрослых двадцатисемилетних мужиков.       И от этого Юре очень хотелось курить. Прямо в черное московское небо. Но – Яков, дед и ебаные пятнадцать лет. Какой-то очень хуевый возраст получается. Ничего нельзя, и слишком многого хочется.       Юра выбросил пустой пакетик из-под сока в почти полное мусорное ведро, достал из холодильника с магнитами нарезку колбасы и принялся меланхолично жевать. Достал смартфон. Полюбовался на прищуренную миниатюрку Никифорова, настойчиво спрашивавшего, куда он, Плисецкий, делся. Назло решил не отвечать. И вообще, с хера ли он, вместо того, чтобы моделей зажимать и набухиваться, ему строчит?! Извращенец старый. С чего ему Юрка вперся?       Юра злобно саданул ногой о батарею. Получилось громко – дедушка, который уже лег спать в своей комнате, заворочался и захрапел.       «Йо. Не спишь?» - Юра быстро набрал Миле, у аватарки которой был зеленый кружок.       «Не. А что?»       «Не могу уснуть.»       «Любовь не греет?» - ехидство сочилось даже через экран. Мила – единственная, кто знает, что у Юрки проблемы с Никифоровым. Точнее, проблемы с восприятием этого самого Никифорова.       «Пятнадцать лет – это хуево», - не ответил на вопрос Юра. «Хочу скорей жить один».       «Понимаю».       Плисецкий помолчал, глядя в экран. Мила не писала. Может, не знала, что спросить. Такие разговоры у них случались. Она знала, о чем хочет поговорить Юра. Знала и то, что разговор никуда не зайдет. Юра будет доказывать, что разница в возрасте ничего не значит, вон сама Мила тоже его старше и ничего, а потом в ответ на понимающую улыбку окрысится, заорет матом и убежит. Потому что дружба – это другое. Потому что ориентация – это другое.       Потому что пятнадцать лет – очень хуевый возраст, как ни крути.