От дружбы до любви шесть дней

      Яков Фельцман набросился на Никифорова сразу, как увидел. Счастье, что в руках ничего тяжелее свистка не было – а то почивать бы Виктору в гробике, как Спящая Красавица. Но под горящим взглядом Плисецкого для Никифорова любые слова были как с гуся вода. Яков заметил, что матерится почти что в стратосферу, и махнул рукой. Типа, сам свою карьеру губишь.       Ноги дрожали то ли от продуктов распада алкоголя, то ли от взглядов, которыми Виктора одаривал Юрка. Облизывающими такими, горячими. Никифоров боялся, что их кто-то заметит, но, по-видимому, они передавались по очень узкому каналу и были предназначены только для него. И действовали они безотказно. В душ Виктор идти побоялся – мало ли, Юрка воспримет это как приглашение, а у него с собой и сухарей нет, если вдруг зайдет кто. Душевая-то общая как-никак.       Переодевшись и взвалив спортивную сумку на плечо, Никифоров почувствовал на себе взгляд зеленых глазищ. Обернулся – верно, Плисецкий ждал его под дверями ледовой арены.       - Куда намылился?       - Домой.       - Я с тобой.       - А дедушка?       - Отпускает. Передавал тебе привет.       - Прямо привет?       - Не совсем, - уголки губ Юрки дернулись в улыбке.       - Ясно, - кивнул Виктор. И вздохнул, взъерошивая еще влажную от пота челку: - Ну садись в машину, поехали.       Виктор думал, что они всю дорогу будут неловко молчать. Ага, сейчас. Юрке вздумалось поиграть с магнитолой и включить какую-то новомодную рэпчину, от которой у Никифорова вяли уши и ломался мозг. И сколько Плисецкий не насмехался над «старперским» вкусом Виктора, тот позиции не сдал. В итоге слушали через одну. Виктор уяснил для себя, что ровно пять минут назад один исполнитель ебал чью-то телку, а второй уронил Запад. Как он его ронял, в песне не раскрывалось. Плисецкий через несколько композиций стих и согласился, что раннее творчество Брайана Молко «еще ниче так». Обещания Виктора, что скоро он проникнется инди-роком, Юрка проглотил и никак на них не отреагировал.       До квартиры добирались чуть ли не под руку. Все-таки, если перефразировать кота Матроскина, совместное прослушивание музыки, оно объединяет.       Пауза и совместный затуп возник, когда они стояли друг напротив друга в спальне. Виктор напряженно смотрел, как Юрка молча созерцал широкий диван.       Что сказать? Или просто ждать? Надо что-то сделать, а не стоять столбом.       - Я больше не сбегу, Вить, - тихо проговорил парень, взглянув назад через плечо.       Виктор порывисто обнял Юру сзади. Руки, неподвижно лежащие на животе, вызвали нервную дрожь, как ото льда. Вот одна из них поднялась выше, задела чувствительный даже через футболку сосок. Юра зажмурился, с губ сорвалось неровное дыхание. Никифоров жарко дышал над ухом, теплый воздух взъерошил недавно подстриженные светлые волосы. Рука скользила еще выше, гладит шею, трогает подбородок, невесомо касается губ. Юрка покраснел и порадовался, что они стоят не в прихожей, где висит огромное зеркало. Тонкие пальцы обвели линию по-детски пухлых губ, и Плисецкий открыл рот, пропуская их. От прикосновения слегка шершавых подушечек пальцев внутри живота потеплело, и парень потерся спиной о Виктора, чувствуя его возбуждение сквозь двойной слой одежды.       Никифоров наклонился ближе к его лицу, легко поцеловал во вспыхнувшую щеку, провел теплыми губами из стороны в сторону. Легко придерживая за плечи, развернул к себе лицом и поцеловал в губы. Страстно, глубоко. Юрка застонал, чувствуя его язык и пытаясь отвечать. Виктор шумно задышал, лихорадочно оглаживая Юркину шею, плечи, спину. Неуловимым движением расстегнул толстовку, схватил за подбородок сильными пальцами, оттянул. Всмотрелся в лицо, а глаза у него – ямы. Вожделеющие, дикие. Поцеловал снова, всосал нижнюю губу, прикусил, а Плисецкому того и надо – застонал, пошло, зазывно, готовый растечься возбужденной лужицей прямо на блядские узкие никифоровские брюки.       Пальцы Юры, как деревянные, того и норовят оборвать пуговицы пафосной рубашки. Где это видано – на тренировку в костюме приходить. Петух манерный. И грудь у Никифорова гладкая, твердая, безволосая. Плисецкий гладит ее, целует горячую кожу, и Виктор чувствует, как прилила кровь к тому месту, что закрывают фиговым листиком.       Не ребенок. Не ребенок. Повторять, как мантру.       А Юрку уже повело, он дышит тяжело, и глаза шальные-шальные. Такие, что хочется завалить на бежевый ковер, содрать спортивные штаны и оттрахать, чтоб скулил и извивался. Но нельзя. Нужно постепенно.       Но не так постепенно, чтобы самому взорваться.       Виктор отстранился, совсем чуть-чуть, и сам снял рубашку, пока подарок Гоши от Армани не потерял всех пуговиц. Удовлетворенно заметил, как вспыхнули глаза Юрки. Нарочито медленно расстегнул ремень брюк. И удивленно выдохнул, когда Плисецкий кинулся к нему, прильнул, зацеловал с бешеной силой. Быстро учится, стервец. Не отрываясь от Юрки, Никифоров кое-как спустил брюки и стал стаскивать их, ногами, держа руки парня вдали от тела. Поцелуи были все жарче, мокрее, стыднее. Плисецкий краснел неимоверно – его руки были в стальной хватке Виктора, который навис над ним, вжал в диван и теперь бесстыдно разглядывал. На нем уже не было одежды, и Юрке не нравилась эта несправедливость.       Никифоров понятливо хмыкнул и быстро стянул с парня спортивные штаны. На этот раз вместе с блядскими белыми носками. Плисецкий сам, как мог, избавился от футболки. Виктор дернул Юрку за щиколотки, притягивая к себе. Усмехнулся, видя, как покраснел парень – хотя куда уж сильней. От бесстыдности позы Плисецкому хотелось провалиться куда-нибудь подальше, но он помнил данное обещание не сбегать. Поэтому остался, постарался расслабить подрагивающие, бесстыдно расставленные ноги.       Виктор навалился сверху, оперся на локти, аккуратно отвел упавшую на лоб Юрке белобрысую прядку. Поцеловал в уголок губ, чувствуя напряжение:       - Мой хороший…       - Бля, Вить, я тебе не Маккачин, давай уже, - пробурчал Юрка. И зря пробурчал. Пес, до этого мирно валявшийся в углу, заслышав свое имя, подбежал, весело виляя хвостом, и с интересом уставился на хозяина.       Виктор прыснул. На глазах у собаки заниматься сексом с Юрой совершенно не хотелось.       - Маккачин, место!       Ноль реакции.       - Брысь отсюда! – заорал теперь уже Плисецкий. Странно, но подействовало. Цокоча коготками, пудель удалился.       Никифоров затрясся от смеха.       - Ты у меня собаку увел, засранец.       - А ты меня сейчас девственности лишишь.       - Фэир трэйд.       - Пизди меньше, - вполголоса пробормотал Юрка, снова потянувшись за поцелуем.       От ощущения тесно прижавшегося мальчишеского тела Виктор почти сдурел. Юркин поцелуй вернул стократно, накрыл ладонью оба члена, сам охуел от того, что творит. Плисецкий охуел не меньше – от новизны ощущений. Нетерпеливо заерзал, притянул голову Виктора совсем близко, сорвал еще один лихорадочный поцелуй.       Никифоров уперся лбом в горячий лоб, взглянул вниз, где их бледные животы практически соприкасались. Осторожно большим пальцем тронул головку Юркиного члена, мазнул по выступившей блестящей капельке. Плисецкий дернулся, но Виктор продолжил неторопливо поглаживать далеко не маленький член, тереться об него своим. Когда он почувствовал, что еще чуть-чуть, и парень не выдержит, замер, выжидая. Легко поцеловал Юрку в лоб. Тот что-то промычал, судя по всему, матерное. В голове у Виктора гудело, слов он не разобрал. Погладил худые поджарые ягодицы, судорожно сжавшиеся от прикосновения прохладных пальцев.       - Не сжимайся, а то будет больно.       И умолчал, что больно все равно будет. Юрка доверчиво кивнул.       - Я сейчас.       Если бы тюбик со смазкой и презервативы лежали не в ящике в ванной, а за пару километров, то Никифоров стал бы чемпионом шестикратно – на этот раз в беге.       Дрожащими пальцами – вот что ты, Юрка, творишь, засранец – надел презерватив, обильно смазал член. Плисецкий уже не отводил глаз – смотрел, пристально, жадно. Виктор всмотрелся – страха в зеленых глазищах не было. Хорошо.       - Расслабься, - прошептал он в полуоткрытые губы, вернувшись на диван.       - Хорошо, - доверчиво, страстно.       Ох ты ж и уебок, Витюша.       Дырочка маленькая, узкая, еле нащупаешь. И сюда он собирается… Виктор гладил ее по контуру, давая время привыкнуть к прикосновениям. Юра молодец – изо всех сил расслаблялся, так, что казалось, у него в голове играют напевы буддийских монахов. Когда Виктор проник указательным пальцем, монахи завыли громче. Когда добавил средний – взвыл сам Плисецкий.       - Тихо, сейчас будет лучше, - увещевал Никифоров, краснея и бледнея от напряжения, сдерживаясь по самое не могу. Он помнил свой первый раз в качестве пассива, и старался не навредить. Скользил смазанными пальцами, сгибал и разгибал фаланги. Когда посчитал, что достаточно, предупредил:       - Потерпи. Сначала будет неприятно.       - Да ясен хуй, блять, это всем изве…. Ооааа! Нихуясе, - только и сумел выдавить.       - Уже полбеды.       - Это ты так своего мелкого… ай!.. Витюшу называешь? – язвительно вопросил Юрка.        Поганец, даже с членом в заднице выведет из себя. Никифоров сдерживался, как мог, чтоб не засадить Плисецкому по самые гланды. Он не ответил, продолжил двигаться. Пара секунд – и он был полностью в Юрке. Вихрь ощущений захватил и унес вместе с обрывками мозговых извилин. На инстинктах Виктор задвигался, взад-вперед, взад-вперед. Плисецкий стоически терпел, эрекция спала.       Никифоров взглянул вниз и выругался про себя – еблан-эгоист, про Юрку не подумал. Виктор накрыл его член ладонью и стал поглаживать. Парень задышал чаще, Никифоров заметил это и слегка изменил угол. От нового толчка глаза Юры расширились, пухлые губы очертили правильное «О». Виктор продолжил, с каждым толчком срывая все новые и новые стоны с губ парня. Минута, другая – и Плисецкий громко закричал, даже не застонал, кончая себе и Виктору на живот. Никифоров моментально вышел из Юрки, сдернул презерватив и несколькими быстрыми движениями довел себя до оргазма, впиваясь в нежные губы.       Чтобы не раздавить Плисецкого, лег на бок раньше, внимательно рассматривая парня. Тот лежал с очень сосредоточенным видом, как будто прислушиваясь к чему-то.       - Все нормально?       - Бля, Вить, - раздраженный взгляд. – Естественно.       - Я тебя не…       - Не выебал? Спешу разочаровать, - ехидное.       Виктор порывисто обнял Юрку, спрятал лицо у него на плече и заржал. Одновременно нервно и расслабленно, если так возможно. С ним – возможно. С Плисецким возможно все.       - Я ща в душ. А потом домой. Дед сказал пораньше приехать.       Вот так, Витя. Побочный эффект от секса с малолеткой – ему надо домой.       Поняв, о чем думает Никифоров, Юрка пояснил:       - Дед просил научить скайпом пользоваться. А то скоро Гран-При, мы на недели две уедем.       Недели две. Вдвоем с Юркой. Не только вдвоем, но это уже не принципиально.       Нехотя Виктор отпустил пацана в душ, наблюдая, как он пробует ходить и морщится от дискомфорта. Плескался он недолго, вышел уже одетый.       В дверях кинулся на шею, зацеловал, как будто не на вечер, а на год уезжает. И Виктор тоже хорош – прижал к себе, как последнее сокровище. А ведь так и есть.       Сокровище. Самое настоящее.       По лестнице Плисецкий сбежал быстро, не осторожничая.       Вернувшись на кухню, Никифоров увидел забытый на столе телефон Юрки в леопардовом чехле. Его взгляд приковало последнее сообщение, отправленное Миле:       «Ладно, пятнадцать лет – еще не настолько хуево. Хотя остаться на ночь пиздец как хочу».       Виктор улыбнулся. Это еще будет.       То ли еще будет.