От дружбы до любви шесть дней

      Дом Виктора чем ближе, тем больше заставлял Юрку нервничать. Если бы Милы не было рядом, то он бы уже давно передумал и ушел домой, пиздострадать дальше. Но девушка этого не позволяла – как и пообещала, она довела Плисецкого до красно-коричневой двери и нажала на кнопку звонка. И еще раз. И еще. Из квартиры не доносилось ни звука целую вечность. Потом дверь открылась и Юра натурально охуел.       Он никогда не видел Никифорова непричесанным и без пижонской укладки. Как и небритым. Как и неопрятным. Вообще создавалось впечатление, что какой-то бомж проник в никифоровскую квартиру и напялил на себя его шмотки.       - Изыди, демон, и верни нам Витьку, - звонко выдала стоящая рядом Мила.       - Не ори, - просипел «демон», протирая рукой заспанные глаза.       - Бухаешь и прячешься. Гусары так не поступают, - напомнил Юра Виктору давешнюю фразу. Виктор в ответ посмотрел на него таким шалым и больным взглядом, что Плисецкому стало не до шуток. Не то, чтобы ему вообще до них было. Это все Мила.       Девушка переводила взгляд с Юры на Виктора и с Виктора на Юру. Наконец кивнула своим мыслям.       - Ну я пошла. Сами разберетесь.       Юра кивнул, не отрывая глаз от Никифорова. Тот щурился. Из недр квартиры в ноги Плисецкому кинулся Маккачин, радостно повизгивая. Виктор поморщился от слишком громкого звука.       - Я это… выгуляю его, - Юра тянул время, как мог. С уходом Милы душевные силы тоже куда-то съебались.       Виктор кивнул, нашарил что-то и протянул поводок. Юра молча взял, немного дернувшись от прикосновения тонкой ладони, все еще холеной и бледной. Пристегнул карабин к ошейнику, развернулся, не глядя на Никифорова, и спустился вниз.       Перевести дух он смог только во дворе. Спустил Маккачина с поводка, смотрел, как он радостно носится за голубями и роется в песке и думал. Думал, нахуя он приперся, раз Виктор его видеть не желает. Вот как глаза отводил. Нахуя это все. Нахуя Никифоров позвал его к себе. Разве только потому, что он, Юрка, намекал? Это вроде так не работает. Нахуя так целовал его, что даже сейчас от воспоминаний одних встанет.       Одно сплошное «нахуя». Похоже, Плисецкий, твоя религия не похуизм, а нахуизм. А хуец на лбу нарисовать все-таки стоит. Чтоб так тошно не было.       Маккачин был умным псом. Со встроенными часами. Какая-то японская киберпсина, не иначе, потому что он сам подбежал и умильно уставился мокрыми черными глазами, намекая, что пора домой. К Виктору.       - Беспощадная ты, блять, животина, - беззлобно выругался Юрка и со вздохом побрел обратно в подъезд. Как на эшафот.       Надо отдать должное пятикратному долбоебу Виктору Никифорову – за те несчастные полчаса, что Юрка гулял с пуделем, он успел проветрить квартиру, переодеться, почистить зубы и даже, возможно, принять душ. В сторону душа Плисецкий старался не думать. В сторону Виктора – не смотреть. Получалось хуево.       Маккачин потопал в ванную комнату, но сразу понял, что сегодня водные процедуры откладываются. Расстроенно вздохнул и побрел к себе на коврик. Мол, вы тут со своими любовями, скоты такие, а мне в грязи спать.       Юрка снял толстовку, обнажив белый живот с яркими следами засосов, и Виктора дернуло. Он отвернулся, вцепился пальцами в стул в холле, так, что костяшки побелели. Но не сказал ни слова.       - Ну? – Плисецкий не выдержал первым.       - Юр, я…       - Ты, блять. Да, ты! Куда ты, сука, исчез?! – завопил парень.       - Юр, прошу… голова болит.       - Так тебе и надо, козел. Еблан хуев, - Юра перечислял сквозь зубы все заслуги Никифорова.       - Юр… не нужно.       - А ты за меня, блять, не решай, что мне нужно! – Плисецкий ощерился, окрысился. И так в контраст тихо спросил: - Это все потому, что мне пятнадцать?       Виктор не ответил.       - Что, статьи боишься? Неужто ты думаешь, что я кому-то рассказал бы?!       Никифоров вскинул глаза, синие и беспокойные, как Азовское море:       - Не в том дело, Юр.       - А в чем тогда, объясни мне, будь добр?       - Я… не могу тебе ничего дать. Мне двадцать семь лет.       - Открыл, блять, Америку, - фыркнул Плисецкий.       - Зачем я тебе? Тебя попустит, забудешь, найдешь себе хорошую девушку или парня, вот Алтын на тебя как смотрит…       Юрка даже ответить ничего не смог. Просто рот приоткрыл и смотрел на звездного еблана, стоящего напротив. Потом сжал зубы и заговорил, старательно смотря в стену:       - Не попустит. Насчет Алтына завали.       - Не попустит? – а спросил-то как, с надеждой, что ли.       Плисецкий помотал головой. Повисло молчание. Оба не знали, можно ли говорить. Оба боялись сказать что-то. Виктор дернулся, как от удара током, рывком дернул Юрку за руку, прижал к себе. Целомудренно так, за плечи. Крепко так, как утопающего.       Парень почувствовал губы на макушке. Виктор зарылся носом в его волосы и стоял бы так вечность, если бы Плисецкий не завозился.       - Я это… жрать хочу.       Виктор моргнул.       - Пиццу закажем?       - А режим? – насмешливо прищурился Юра.       - Яков мне и так башку оторвет. Так бухать в моем возрасте уже нельзя.       - Пердун старый, - беззлобно, с улыбкой.       - Никому не нужный, - в том же тоне.       - Ебало завали. Насчет этого я уже высказался.       До вечера Юрка просидел у Никифорова. Они смотрели тупые телешоу, ели привезенную пиццу – довольно мерзкую, почему-то с анчоусами, хотя заказывали с курицей. Но Юрке было похуй, главное – он сидел тут, с Виктором. Они не разговаривали о том, что будет дальше, просто обсуждали тупые телевизионные шутки, просматривали инстаграмную ленту, выгуляли Маккачина во второй раз, долго и нудно мыли ему лапы, а потом ванную. Юрка попытался было приластиться, но Виктор дал ему понять, что после двухдневного заливания за шиворот любые резкие движения могут его сподвигнуть разве что на поклонение фаянсовому императору. Юрка расстроился, но ненадолго.       Ближе к вечеру он сказал, что хочет остаться. Никифоров долго смотрел на него, так долго, что Плисецкому стало неуютно. Оба понимали, что произойдет, если он заночует здесь. Потом Виктор пожал плечами и взъерошил Юрке волосы, невесомо поцеловал лоб. Парень зажмурился, часто задышал.       Набрал деду – предупредить. И нарвался.       Николай Плисецкий не матерился никогда. Он обладал довольно богатым словарным запасом, чтобы в гоголевских выражениях объяснить молодому человеку, что он хуйло последнее, а все его друзья – поголовно долбоебы.       Юрка краснел и молчал, а Виктор хмурился – слышимость в телефоне была отменная.       - Зря я ему не позвонил, когда к тебе поехал, - начал Плисецкий, когда дед отключился. – Он, оказывается, мне звонил. А я звук вырубил. А Мила не сказала, что я у тебя.       Виктор был мрачнее тучи.       - Твой дед меня пристрелит.       - Не пристрелит, - упрямо протянул Юра. – Через два месяца мне шестнадцать. А это возраст согласия.       - Какой ты у меня юридически подкованный, - слабо улыбнулся Виктор.       - А то, - ухмыльнулся пацан. – Я матчасть изучал.       - Ты моя матчасть, - схватил в охапку Юрку Никифоров, зацеловал в щеки, утянул за собой на диван. Тот ответил было, но спохватился – домой надо.       - Я…       - Иди, да, - неохотно отпустил добычу Виктор.       - А то дед ОМОН вызовет.       - Не будем допускать.        - Ага.       В прихожей Юрка долго одевался, оттягивая момент. Натянул на руки перчатки с тиграми, схватил со столика белые наушники, что Никифоров так и не отдал.       - Ну… я поехал.       - Ага.       - Но я вернусь.       - Конечно.       - Дед подобреет, отпустит.       Виктор кивнул. Юра неловко улыбнулся, провел рукой с цыпками от холода по груди Никифорова, застрял пальцами в пуговицах, подержал так. Тепло.       Потом развернулся и ушел, не оглядываясь. По пути вбросил сообщение Миле:       «Ебучие пятнадцать лет. Даже ночевать нельзя остаться».       «Бывает», - пришло сразу, как будто девушка только и ждала от него вестей. А с нее бы сталось и впрямь ждать.       Не бывает. Так не бывает. А вот поди ж ты. Юрка натянул капюшон толстовки на голову, поднял глаза к темному московскому небу и улыбнулся в никуда.