Глава 1
16 марта 2018 г., 10:18
Тракт. Сколько времени прошло с тех пор, как дорога стала мне домом? Неделя, месяц? Наверное, не больше трех дюжин дней, ведь листва над моей головой, хоть и стала бурой, но все еще крепко держится на ветвях могучих дубов. И все же — зима приближается, и вскоре ночевать под небом будет уже куда как сложнее.
Моя добыча сдавливает мне плечо, а заплечный мешок опасно поскрипывает, рискуя в любой момент разойтись по швам. Можно было бы вновь заштопать его на скорую руку, но если сделаю привал сейчас, то не успею засветло вернуться на тракт.
Кажется, усталость дает о себе знать. Два дня пути под дождем без привалов. Три дня с единственной черствой буханкой хлеба в животе. Мои глаза алее чем когда-либо, и голова то и дело норовит упасть с плеч. Но дорога не ждет. Я не жду. Я должен идти!
Лес все еще пахнет сырой землей и прелой листвой. Ветки трещат под ногами и мокрая трава забивается в дыру на подошве исполасывая ноги не хуже бритвы. Но сейчас меня это не заботит. Сейчас я мечтаю лишь о сухом ночлеге и миске горячего супа. Но куда там! Тропы, которые я избрал себе дорогой, дики и нелюдимы. На несколько дюжин миль окрест, если верить отцовской карте, нет ни одного мало-мальски населенного пункта. Разве что небольшие охотничьи лагеря да эльфские аванпосты. Но ни там, ни там мне не светит ничего.
Потому я продолжаю свой путь на запад. Мое решение твердо как никогда. Я должен уйти отсюда. Навсегда покинуть Великий Лес.
***
Сейчас я понимаю, что судьба уготовила мне далеко не худшую участь. При всех исходных положениях, моя жизнь могла сложиться совсем печально. Ведь не каждый день случается такое чудо: чтобы в глуши лесной чащи на плач младенца сбежалась не стая варгов и не свора гнолов, не прискакали дикие кентавры или сатиры, не слетелись пикси и квиклинги… ничего такого, что могло бы поставить жирную точку в едва начавшейся истории. Нет, в тот день младенца нашел обычный охотник. Он был молод по меркам жителей этого леса. Впрочем, для обычных людей тридцать с небольшим– уже солидный возраст. Особенно если посвящаешь свою жизнь добыче пропитания в столь опасном месте. Не каждый при такой работе доживает до того момента, когда в висках пробивается седина. И все же он был достаточно хорош в своем ремесле, чтобы считаться одним из лучших охотников в окрестностях Потерянных Пиков. Был он и достаточно красив, дабы взять в жены женщину, по привлекательности не уступающую эльфийским королевам и дриадам-искусительницам. И был он достаточно добр, чтобы взять на попечение брошенного в лесу младенца и полюбить его не меньше, чем собственного сына. Таков был Гаррет, человек, что стал мне отцом. Когда я был чуть постарше, он рассказывал о том дне, когда впервые взял меня на руки и заглянул мне в глаза. Ни на секунду его не испугал их цвет, и не смутили заостренные кончики ушей. Стоило ему поднять меня с холодной земли, и плач немедленно прекратился. Я просто умолк и глядел на него, как ему казалось, с немым вопросом, застывшем на детском личике: ты возьмешь меня с собой? И он взял, и принес меня в свой дом, отдал на руки Марте, своей жене, и рассказал, где нашел меня. Марта растерялась. Она знала, чем заканчиваются подобные истории. Она знала немало о злоключениях, которые уготованы тем, кто решит приютить одного из таких, как я. Тех, у кого эльфья кровь. Чистокровные эльфы живут многим дольше, чем люди. Такие доходят до стадии совершеннолетия тогда, когда люди лишаются последних зубов, волос и остатков разума. Потому всю жизнь возиться с не растущим ребенком — то еще удовольствие. Кроме того, если бы мои кровные родители узнали обо мне и решили забрать, все могло бы обернуться большими неприятностями. Потому никто не был уверен, стоит ли меня оставлять. Никто, кроме Рэттела. Шести лет отроду, белобрысый сынишка охотника и травницы подошел к корзинке, в которой меня принесли, и деловито произнес: «Теперь это мой брат. Не переживай, мама, я за ним присмотрю». И он присматривал, и учил меня всему, что знал сам. К счастью всего семейства, я рос гораздо быстрее, чем они полагали. К десяти годам я был не менее высок, чем Рэт, не по возрасту умен и смышлен. Меня вполне можно было бы принять за его родного брата, если хорошенько постараться спрятать острые уши под копной волос. Если бы не тот факт, что их тронула седина прежде, чем выпали молочные зубы. Да и глаза мои были не зелеными, как у отца, и не серыми как у матери с братом, а алые с небольшими темно-багровыми пятнами. Никто не знал, почему так. Даже старик Бертор, что прожил на окраине нашей малюсенькой деревушки дольше всех, лишь устало пожимал плечами. Говорил лишь, что во мне, вероятно, много всякого намешано, но не о чем волноваться. Такие как я — не редкость на самом деле, просто каждый из нашего брата полу-эльфа особенен по-своему. Я и не переживал. Да и с чего бы? Односельчане были добры и приветливы, родители давали столько любви, сколько могли, чтобы выходило поровну, а уши — ну что уши? Длинные, да, но не отрезать же их теперь. Словом, мои детство и юношество проходили в полном соответствии с общепринятыми представлениями о прекрасном. Кроме обычных игр с соседской детворой, я помогал семье во всех их делах, а они передавали мне свою мудрость — каждый на что был горазд. По утрам я выходил на прогулку в лес с матерью, помогая ей собирать травы и грибы, из которых она впоследствии делала лекарства и припарки. Она была потомственной знахаркой, и кроме нее никто в деревне этого не умел. — Это вот — кроволист, он помогает от изжоги. А вон те вот красные ягодки это биберика, отвар из нее снимает усталость и позволяет держаться на ногах в два раза дольше, — ласково приговаривала она, ведя меня за руку по тропинке. По возвращению она показывала, как делать разные отвары, как накладывать шины и делать аккуратные стежки, учила по старинной «бабушкиной книге» читать, и заставляла практиковаться в письме, заставляя по нескольку часов в день меленьким почерком переписывать рецепты. Таким образом, к двенадцати годам я уже неплохо ассистировал ей, когда приходили односельчане, сам собирал травы, и бегло читал и писал на всеобщем наречии. Я впитывал знания как губка, а мама все надивиться не могла, как так, что за смышлёный мальчуган им попался! Остаток же дня я мог посвятить самому себе. После того, как Рэт показал мне, как можно при помощи простого ножа и куска дерева делать себе различные забавные штуки, я много упражнялся в этом нехитром ремесле. Особенно хорошо мне удавались свистульки и деревянные игрушки. Детвора с окружных ферм толпами ходила ко мне за ними, я выменивал свои поделки за сладости или дарил просто так. Довольно быстро я понял, что для меня благодарность — вполне достаточная награда за столь пустяковый и приятный труд. Кроме того я старался помогать отцу выстругивая древка для стрел, так что за один умеренно плодовитый день собирал ему целый колчан заготовок. И конечно же я мечтал о том, когда отец наконец начнет брать меня с собой на охоту, как Рэта. Братец-то с четырнадцати лет уходил по утрам с ним, а мне только и оставалось, что самому придумывать себе развлечения. Иногда я даже сам себе делал лук и тренировался стрелять на поляне. Тайком, чтобы мама с папой не волновались. В конце концов, каждый раз, когда Гаррет начинал речь о том, что из меня непременно должен вырасти такой же наследник его ремесла, как и из Рэта, Марта обязательно приговаривала, что я еще слишком молод для этого. Впрочем, догадываюсь, она мечтала в тайне, что я пойду именно по ее стопам. Знахарское дело передавалось в их семье по женской линии уже много поколений, но, сколько они с Гарретом не пытались родить дочку, ничего не получалось. Потому видя, как быстро я учусь, мама наверняка хотела бы передать мне столько знаний, сколько успеет. И все же однажды она сдалась под натиском отца, и я отправился на свою первую в жизни охоту. — Всегда помни, что каждый раз натягивая тетиву в этом лесу, ты входишь во владения Матери лесов Эхлонны, — объяснял отец. — Она есть земля, по которой ты ходишь, она есть дерево, в тени которого ты скрываешься. И она же ведает каждым зверем в этом лесу. Потому каждый раз, выпуская стрелу, помни, что делаешь это лишь с ее позволения. Помни, и будь ей благодарен, ибо она дает тебе право быть хищником в ее лесу. Но если разгневаешь ее… — он осекся, видя, как меняется в лице Рэттэл. — В общем, чти ее всегда, и днем и ночью. Всегда, когда собираешься отнять жизнь, которую она даровала. — Я понял тебя, отец. — Кивнув, я натянул тетиву и пустил стрелу в полет, всеми силами сосредотачиваясь на чувстве благодарности, хоть и сам не знал, как именно это должно выглядеть. Стрела просвистела в полуметре от зайца, в которого я целился, и вонзилась в дерево за ним. Расценив это как добрый знак, животное дернуло своими пушистыми ушами и дало деру в кусты. Отец коротко хохотнул и похлопал меня по плечу: — Ну, благосклонность Матери это еще не все. Знаешь, как говаривал мой покойный батюшка: на Эхлонну надейся, и сам не плошай! Ничего, мы еще сделаем из тебя охотника, вот увидишь.***
Солнце уже почти скатилось за горизонт, когда узкая извилистая тропа моих собственных следов вывела на широкую, хоть и изрядно заросшую кустарником дорогу. Места это были дикие и едва ли по этому пути проезжали чаще, чем раз в пару дней. И все же я не сразу вышел из чащи. Еще с четверть часа я медленно брел, скрываясь в тени деревьев и прислушиваясь к ощущениям, прежде чем окончательно убедился, что на милю окрест нет ни одной живой души. Только сверчки общались между собой на только им понятном языке. Наконец, я вышел на обочину. Дорога пролегала с востока на запад, и за два дня пути я не видел ни одного поворота, который можно было бы теоретически пропустить. И все же я решил свериться со старой отцовской картой. Для пущей уверенности и потому что это был отличный повод хотя бы ненадолго передохнуть с пользой. Сбросив с одного плеча тушу, я принялся рыскать в своей дорожной сумке и вскоре извлек старый сверток овечьей кожи. Изрядно выцветшая за долгие годы, проведенные в запертом сундуке, в моих руках оказалась карта Великого Леса. В первый раз я держал ее в руках еще в далеком детстве. Тогда отец рассказывал, что ее нарисовал еще его дед, стараясь в деталях изобразить все злачные охотничье места, тайные тропы, пещеры и прочее-прочее. Почти пятьсот миль уместились в этом сравнительно маленьком рисунке. В большинстве своем почти ничего из этого уже не имело смысла, ведь за сотню лет многое изменилось. Но старые дороги все еще были на месте, дороги настолько забытые и затерявшиеся среди массивных стволов тысячелетних дубов, что по многим из них уже многие годы не ступала человеческая нога. Однако если верить отметкам на старом рисунке, когда-то эта самая дорога, по которой нынче брел я, была довольно оживленной и вела через несколько поселений, ныне исчезнувших, прямиком на большак. Так что рано или поздно я дойду до края карты. Это осознание пугало и манило меня одновременно. Я никогда не покидал границ леса. Не отходил от родительского дома больше чем на дюжину миль и никогда не видел мира за его пределами. Вся моя жизнь была здесь, под раскидистыми кронами, средь кустарников и мелких речушек, пригодных разве что для водопоя. И потому теперь, покидая эти места, я испытывал трепет перед неизвестностью. Но все же, обратной дороги мне не было. Спустя четверть часа я остановился на небольшой опушке подле дороги. Полянка была совсем небольшой, и почти полностью скрывалась в тени старого вяза, так что даже вчерашний дождь не смог пробиться сквозь его листву. Это вселяло надежду, что и этой ночью я буду защищен от диких стихий. Но главной причиной выбора такой стоянки было сложенное кострище в полуметре от ствола дерева. Так что, сделав привал сейчас, я мог не только сэкономить полчаса, но и быть уверенным, что это место пригодно для ночлега. На пути я не раз встречал такие стоянки охотников, да и сам делал подобные, а потому знаю, что такие места как правило выбирают с толком. Единственное, что меня смущало — возможность встретиться с бывшими обитателями этого лагеря. Никогда не знаешь, как поведет себя усталый путник на дороге… Как только хворост разгорелся и объял пламенем сложенные поверх дровишки, я принялся разделывать тушку моей добычи. К счастью, одна из веток вяза свисала достаточно низко, чтобы можно было без труда перекинуть через нее веревку, к одному из концов которой была привязана туша. Спустя минуту некоторых усилий, она уже висела головой вниз. Пустые глаза мертвого животного словно бы глядели на меня. Я наклонился и прикрыл их рукой, неосознанно пробормотав: — Да хранит твою душу Мать леса… Затем ножом выкопал небольшую ямку прямо под тем местом, где висела добыча и добавил: — … а кровь твоя пусть вернется к земле, — и с этими словами сделал аккуратный надрез в области шеи. Сознание к этому моменту уже изрядно притупилось, но выработанные за годы навыки работы ножом буквально заставляли руки двигаться сами по себе. И все же я был недостаточно собран — движение было недостаточно проворным.Кровь прыснула на меня, испачкав лицо, ворот и рукав рубахи. От неожиданности я даже выпустил из рук нож, и рефлекторно прикоснулся к коже там, где чувствовались стекающие все еще теплые капли. На секунду мне казалось, будто капли были кипятком, словно выжигали отверстия у меня в коже. Это было знакомое ощущение, которое я старательно пытался забыть. Сам того не понимая, я увидел, как задрожали мои руки. Меня вновь обуяли те чувства, что я, казалось, похоронил за семью замками. Страх, ненависть… горечь утраты. Трясущимися руками я достал из мешка флягу с остатками вина, отложенными на такой вот случай и сделал несколько хороших глотков, в процессе падая на спину. Закрыл глаза. Открыл глаза. Вдох. Выдох. На какое-то время мир вокруг словно замер. Я лежал плашмя на земле и отблески язычков пламени плясали на моем окровавленном лице. А я смотрел вверх, стараясь разглядеть сквозь шапку листьев хотя бы малейший намек на звезды или луну. Тщетно. Тучи вновь затянули небо, суля приближение нового дождевого шквала. Но пока что не было ни единого дуновения ветра. Только сверчки болтали как всегда о своем. И мерно журчала кровь, пропитывающая сырую землю. Я вздохнул и сделал еще глоток из фляги, на сей раз последний. — Ну, хотя бы смогу набрать воды… — зачем-то вслух сказал я. Полежав так еще пару минут, я все же собрал волю в кулак и приподнялся. Подкинул еще одну ветку в костер и потянулся к кисету с табаком, что висел у меня на поясе. Процесс набивания трубки успокаивал. Курение, на удивление, тоже, хоть и было это все еще непривычно. Я вдыхал и выдыхал дым, чувствуя, как щекочет язык терпкий и слегка едковатый привкус имбиря. Я смотрел как кольца, что я выпускал, смешивались с сероватой дымкой от костра и исчезали в темноте ночи. И сознание мое понемногу успокаивалась, как река после бури. Наконец, я мог продолжить работу. Сперва, снял шкуру, как только удостоверился, что тело полностью обескровлено. Надрез за надрезом — я делал это сотню раз, но все еще боялся ошибиться, особенно после недавней ошибки. И все же мне это удалось почти безукоризненно. Отец наверняка похвалил бы меня за такую работу, а готовую шкуру выставил бы не меньше чем за десять серебряных. Но сперва ее необходимо было зачистить и просушить. Усевшись поближе к костру я принялся скрупулёзно отделять все остатки мяса и прожилок от кожи. Когда с этим было покончено, шкура была отправлена на ту же ветку, что и туша, которую теперь предстояло разделать. В конечном счете, на все про все ушло больше полутора часов, с перерывами на собирание дров, дабы поддерживать жар. И хоть дождь пока не начался, вдалеке уже были слышны раскаты грома. Второпях достав из мешка котелок и вытряхнув на землю все остальное, я закинул нарубленное мясо в посудину, добавил немного орехов, собранных сегодня в лесу, и последнюю картофелину, оставшуюся на дне мешка, о которой я и позабыл. Залил остатками воды и вина из обеих имеющихся фляг. Поставил казанок на угли и набрался терпения. Велик был соблазн добавить немного соли, но она еще была мне необходима для обработки шкуры и остатков мяса. Если не просолить их в течении суток, есть вероятность, что все это добро попросту сгниет. И тогда последующие ночи станут для меня совсем холодными и голодными. Потому я не применил выкроенным временем, чтобы завершить дело, а покончив с ним, наконец, снял с ветки останки оленя, и оттащил их в кусты. В ином случае я бы, наверное, присыпал их землей, но у меня не было ни лопатки, чтобы это сделать, ни тем более сил. Когда я сел есть, по ощущениям, дело было к полуночи. Ужин получился больше сытным, чем вкусным, и конечно ни в какое сравнение не шел с тем, к чему я привык. И все же после двух дней практически без еды этого было вполне достаточно. Тем лучше, что похлебку я доел буквально за несколько минут, потому что дождь как раз нагрянул в гости. Он шелестел листвой, звенел каплями, падающими на придорожные камни, и шипел попадая в костер. Протерев опустевший казан, я поставил его на камень возле дороги, туда, где ничто не могло помешать ему быстро набрать воду. Собрал все свои пожитки под одним из корней дерева, что выходили наружу, и сам устроился там же, накрываясь дюжину раз заштопанным мешком. Дорога давалась мне далеко не так легко, как я думал, и вовсе не так, как мне виделось в детстве, когда после сказок на ночь о похождениях великих героев, я лелеял надежды пополнить их ряды. Мое путешествие уже изрядно меня вымотало, а ведь я еще даже не покинул Лес. И все же сдавать сну позицию за позицией было стократ тяжелее. Я сопротивлялся этому как мог, но пробивающиеся сквозь полузакрытые веки язычки угасающего пламени и шум дождя усыпляли меня, давая ложное чувство уюта и безопасности. Сон охватывал меня, а это значило, что вместе с ним приходили и его верные спутники: вкус крови, запах гари и паленого волоса…
