CAN'T LOVE YOU

      Он просыпается от того, что Тэхен над ухом хихикает и что-то говорит. Больше самому себе, потому что Чонгук все ещё в полудреме и не разбирает слов. Слышит только бархатный голос и чувствует запах кожи старшего. — Пора вставать, — произносит Тэ. — Нам нельзя опаздывать… — М? — Чонгук тянется, приоткрывая глаза и видя перед собой Тэхена. — Лучшее утро. — Давай, шевелись. Мои родители скоро проснутся, а они не должны знать, что ты ночуешь у меня. Чонгук опускает полотенце, принимаясь приводить челку в порядок, не переставая улыбаться своему отражению: сегодня они с Тэхеном первый раз ночевали вместе. Тэхену запрещено встречаться с такими, как Чонгук. С большинством людей, которых природа наделила их главными достоинствами: крыльями. Чонгук имеет белоснежные, широкие и высоко поставленные крылья, сложенные позади парня, возвышаясь над его контрастно-чёрной макушкой. Крылья чистейшего цвета — редкость. Белоснежные крылья — одни на миллион.       Но с детства родители прививали ему, что мальчику нужно быть бдительным относительно контроля своего импринтинга — запечатления своего истинного. Это происходит лишь тогда, когда любовь, переполняющая твоё сердце — чиста и непорочна. Когда ты готов провести с этим человеком всю жизнь, когда ты действительно мечтаешь быть рядом лишь с ним. Это происходит тогда, когда в твоей душе чувства, сильнее которых ты не испытаешь больше ничего в своей жизни.       Чонгук встречается с Тэхеном уже третий месяц — они познакомились в студии, где занимаются живописью. Тэхен всегда красиво рисовал пейзажи, а Чонгук красиво рисовал Тэхена. Когда старший приметил это, ему ничего не оставалось, как пустить все на самотёк и забить на то, что его возлюбленный — крылатый, а сам Тэ — нет. Запечатления произойти не может, и этому рады, вроде бы, оба. Но каждый раз, когда об этом заходит речь — мечты о том, как было бы здорово быть связанными на метальном уровне уплывают далеко-далеко, туда, где реализоваться им нет возможности.

***

      Чонгук рисует в своей тетради, тыкаясь губой в кончик ручки. Вырисовывает, тщательно приходясь карандашом по местам, которые нужно подчеркнуть: крылья. Он рисует Тэхена с крыльями. Он мечтает о том, чтобы у Тэ они тоже были — ведь импритинг — запечатление — самое огромное счастье, испытываемое крылатым за всю жизнь. В литературе это сравнивается с цветением в твоей душе миллиона душистых орхидей, с погружением в непорочное наслаждение единения души. Чонгук слышал, что когда люди запечатлеются, они смогут чувствовать все душевные терзания друг друга, переживать все вместе, и Чонгук мечтает. Об импринтинге. Об импринтинге с Тэхеном, и это обязательное условие.       Родители Чонгука не осуждают его выбор, но уговаривают подумать. Ведь недавно ему исполнилось семнадцать — год, когда крылатый ищет свою родную душу. Чонгук слышал, что иногда импринтинг получается непроизвольно, и хочешь ты по началу этого, или нет — вот он, твой человек и твоё предназначение. Но он не боится: ведь кто ему, кроме Тэхена, нужен?..       Стержень карандаша ломается и отлетает в сторону, и Чонгук с каплей тоски наблюдает то, как его вещи летят с парты на пол, не желая поднимать взгляд на причину учинённого беспорядка. — Извини, но ты на моем месте, — Парень, с белоснежными уложенными на пробор волосами и с выражением лица, мол «извини, я знаю, насколько прекрасен», глядит на Чонгука сверху вниз, приподняв брови. Позади него возвышаются чёрные, словно нарисованные густым маслом, крылья, сложенные и высоко посаженные между его лопатками. Чонгук торопливо поднимает тетради, освобождая парту, про себя ругаясь всеми возможными ругательствами: Пак Чимин, его. ночной. кошмар. Единственное, что действительно в полной мере портит его сладкую и полную любви к миру и взаимной от мира, жизнь.       Хоть Чонгук и младше на год, он ходит с ним вместе на уроки английского. Это происходит три раза в неделю, три раза, когда ему приходится сталкиваться с этим воплощением высокомерия и жестокости. Чонгук помнит начальную школу. И то, как там приходилось Чимину — единственный человек на всю школу, имеющий идеально-чёрные крылья, без единого светлого перышка, без примеси. Не удивительно, что за это в детстве в свою сторону он получал много осуждений, негатива. Но он выучился обращать это все против людей. Превратил клеймо изгоя на своей внешности в своё достоинство, и его маска, пугающе жесткая и непробиваемая — притягивает ровно так же, как и отталкивает. Пугающий, но одновременно холодный, и этим прекрасный. От этого у Чимина пригретое место на пике иерархии, которую составляют ученики школы. — Не пойти ли тебе, знаешь, куда?!.. — было, закипает Чонгук, враждебно глядя в полные спокойствия и беспечности глаза, победно смотрящие на Чона. Но быстро замолкает. Ему Чимина… жаль? Может, потому, что Чонгук понимает, что самому ему повезло — действительно повезло. Таких белоснежных и чистых крыльев нет ни у кого. Это дар от бога. Это признак уникальности и превосходства. Что же тогда чистейше-чёрные крылья для этого мира?.. — Куда? — спрашивает Чимин и непроизвольно закусывает нижнюю губу. Его приятели, стоящие позади него, враждебно глядели на Чонгука, готовые за своего «друга» порвать, и Чон мысленно ухмыляется этим глупым безликим прилипалам. — Когда-нибудь, ты получишь, — шипит Чонгук, и старается унять трепет крыльев — иногда он не контролирует свою агрессию, а эмоции напрямую влияют на его белоснежных спутников. Чимин, недолго думая, ухмыляется, резким взмахом расправляя крылья за своей спиной, загораживая весь обзор Чонгуку. Младший проваливается во мрак, окружённый ослепительной яркостью. На фоне идеально чёрного лишь лицо Чимина, его белоснежные волосы и руки, сложенные на груди — Чонгук вдруг замечает, какой старший хрупкий, и отчего-то у него отвращение на подсознательном уровне, до мурашек: этот человек прячет все то, что болезненно рвётся наружу за грубой маской неприкосновенности и самоуверенности. Но это не тот случай, когда человека следует понять и пожалеть. Простить всю ту боль, что он причиняет из-за своей собственной. Нельзя думать лишь о себе, и Чонгук за это ненавидит Чимина. И Чон гордо расправляет крылья, ощущая внезапный прилив сил и уверенности откуда-то изнутри. Волосы старшего напротив слегка спадают на лоб прядью от потока воздуха, хлынувшего от взмаха Чонгука. Чимин хмурится, и Чон подсознательно радуется: Чимин боится. Старается не нервничать, но выдаёт сам себя. — Ты действительно доигрался, — произносит Пак, снижая тон голоса, чтобы никто не услышал. — Сегодня, после уроков встречаемся на старом теннисном корте. И меня не волнуют твои отмазки. Раз и навсегда я разберусь с тобой, заносчивый и… — Разберись с комплексами в самом себе, Чимин, — перебивает его Чонгук, и, замечая моментальную обезоруженность старшего, прибавляет: — Я не виноват, что мне повезло немного… гораздо больше, чем тебе. Черные крылья вдруг окружают Чимина, начиная часто-часто трепетаться, но Чонгук лишь ловит ярость и нотку боли в глазах напротив. Чимин зол настолько, что весь белеет, и готов уже сейчас задать Чонгуку отличную взбучку, но внезапно… — Чон и Пак, что там… кто вам разрешал?! — учитель, вбежавший в класс несётся к парням, доставая из кармана специальный пульт и щёлкая по крыльям каждого, отчего оба, поморщившись от боли, опускаются за парту.       Приятели Чимина расходятся по классу, косясь на него из-за своих мест. В классе наступает тишина, и не обходится без перешёптываний: ведь категорически запрещено расправлять крылья в учебных заведениях, тем более в целях драки и обороны тоже. Это священное. Неприкасаемое. И тщательно оберегаемое. — Сегодня вы остаётесь на отработку. Это не обсуждается, — рявкает мужчина, и кончики его узких крыльев — темных-тёмных, с проглядывающими рыжими перышками — начинают подрагивать. Он злится. — Но… — в голос решились возражать парни, но их обрывает прилетевший о жесткую поверхность парты кулак. — Никаких. Но. Работать, — отрезает преподаватель, удаляясь за своё место. Звенит звонок, и Чимин, набравшийся сил подняться пытается сделать это, переваливаясь за соседнюю парту — подальше от Чона. Но крылья обоих поникают от болезненного удара пультом — такое бывает в наказание за их не целенаправленное использование, — висят, как будто глупое украшения, что выглядит позорно и жалко.

***

— Ты опять втянулся в передрягу, — хмыкает Тэхен, потянув руку, чтобы коснуться крыльев Чона, но тут же отдергивает ее: нельзя. Это делать категорически запрещено, по крайней мере, это больно. Не приносит неудобств это лишь при одном условии. При условии между вами той связи, что случается после импринтинга. Поэтому Тэ кладёт ладонь на щеку Чонгуку, и тот тычется в неё, закрывая глаза. Затем виновато вздыхает, оборачиваясь на крылья: они по-прежнему печально висят позади, и проходящие ученики хихикают, глядя на это жалкое зрелище. — Твой заносчивый одноклассник снова провоцировал меня. И я раз и навсегда решил разобраться. — Ты с ума сошёл, — вздыхает Тэ. — он сильнее, Чонгук. Ты видел его вообще? — Не волнуйся, — нежно произносит Чон, и его крылья на секунду пытаются принять нормальное положение, затрепетавшись. — я справлюсь.

***

      Чонгук заходит в библиотеку, хлопая дверью, и проклинает себя за свои неуклюжие крылья, которые неуправляемы после наказания: совсем.       Он проходится вдоль полок, заворачивая за стеллаж, где находится вход в архив. Здесь пусто и тихо. Если закрыть глаза, то можно прислушаться и уловить, о чем говорят книги — Чонгук любит фантазировать себе это. Аккуратно приоткрывая дверь в архив, он замечает сидящего ко входу спиной Чимина: он за столом, наклонив свою белоснежную макушку вперёд, будто бы уснул. Его крылья также полу-висят, полу-стоят, и Чонгук отчего-то довольствуется тем, насколько нелепо выглядит весь-такой-всегда-идеальный Чимин. Тихо подходит сзади, заглядывая через его плечо: Пак читает. И как только ощущает чье-то присутствие сзади, дёргается и оборачивается, захлопывая книгу и отворачивая названием вниз. — Тебя не учили стучать, придурок?! — вскипает он, и его щеки краснеют. — В архив, куда я на отработку пришёл? Прости, не думал об этом, — огрызается Чон, отправляясь к заваленной книгами полке. — быстрее начнём — быстрее забудем друг друга. — Во мне ещё горит желание показать тебе, что не на того ты напал, — Чимин поднимается, и обходит полку, вставая с другой стороны. — Я не нападал ни на кого, заметь. — Да, да, такой весь чистый и непорочный ангелок. — Чимин принимается яростно сгребать книги, бросая на пол, что требовалось для того, чтобы освободить полку. — Цвет не играет никакой роли, ясно? — Играет, — спокойно пожимает плечами Чонгук. И чувствует, как его крылья потихоньку приходят в тонус, поднимаясь в привычное сложённое положение. — поэтому ты такой урод. Может, ты был бы нормальным, если бы у тебя было, ну… хоть одно белое пёрышко, м? Чонгук не успевает насладиться победой в полемике, как Чимин набрасывается на него, припирая к стенке. Он шумно дышит, и его губы едва ли не касаются мочки уха Чона. — Лучше возьми свои слова обратно, придурок, — шипит он, а Чонгук замечает, как крылья старшего начинают приходить в нормальное состояние, непроизвольно выправляясь. — Иначе ты останешься без перьев — общипанная курочка. — Лучше уж без перьев, — так же тихо произносит Чонгук, толкая Пака от себя, и, сам того не осознавая, делая это, проезжаясь по мягкому и чувствительному оперению, отчего Чимин сразу же отпрянул, ударяясь о стеллаж, едва устояв на ногах. Это было действительно, с его стороны ошибкой — трогать то, что не положено, нельзя. Что неприкосновенно. И Чонгук застывает с испуганным выражением лица, глядя на Чимина. Старший опускается на пол, отходя после удара, и Чонгук морщится, потому что, должно быть, это действительно было больно. — Я не… — Ты напросился, — невнятно произносит Пак, и вскакивает с колен, расправляя свои чёрные, словно ночь, крылья. — Напросился, — уже переходит на крик он, ударяя крыльями по крыльям Чонгука, которые успели принять защитное положение, словно в кокон окутывая своего хозяина. — Это ты напросился, — кричит Чонгук, нанося ответный удар, снова толкая Чимина в стеллаж. Книги летят на пол, а Чимин, кажется, на него, и на этот раз Чонгук падает, ударяясь о стену и не удерживая равновесия. А Чимин валится следом, и они оказываются слишком близко друг к другу. Тут же делая попытку отстраниться, Чимин обессилено падает на согнувшиеся моментально в локтях руки, утыкаясь лицом в плечо Чона. А Чонгук вдруг замирает, и лишь чувствует, что что-то происходит. Он не в силах сбросить с себя старшего, а Пак поспешно садится на колени напротив Чона, глядя ему прямо в глаза с паникой, охватившей его. — Твои… — Чимин поднимает взгляд, и его губы складываются в букву «о», потому что крылья Чонгука в этот момент как никогда ослепительно яркие, светящиеся изнутри: они медленно, не по воле хозяина плывут по воздуху навстречу их контрастной противоположности, соприкасаясь лишь кончиками: самыми нежными местами, святыми и неприкосновенными. Которые не смеет трогать даже хозяин крыльев. Черные и мягкие, словно пух, перья мешаются с жесткими и гладкими белоснежными, будто бы прорастая друг в друга их крылья соприкасаются, словно отражение в зеркале с эффектом «негатив». Их крылья становятся одним целым, образуя вокруг Чимина и Чонгука своеобразный «кокон», заливая их ощутимой энергией, исходящей изнутри. — Нет… — шепчет Чимин, и словно в замедленной съемке он засучивает рукав рубашки, разглядывая постепенно вырисовывающийся на его запястье капиллярный рисунок, ярко выделяющийся на смуглой коже. Чонгук непонимающе глядит на Пака, но до него доходит слишком медленно; он будто бы во временной яме, где время остановилось совсем. Есть лишь он и Чимин напротив. В его душе что-то происходит, и Чонгук не понимает, что это. Он закрывает глаза, и вдруг ощущает непонятное: как будто бы… в его душе зарождается что-то новое, очень яркое и греющее, как будто бы это то, что всегда там было, и, наконец, высвободившееся наружу: будто бы это та часть его, что была заблокирована, резерв чего-то светлого открывается, освещая все вокруг; оба парня синхронно поднимают головы. Все и в правду словно светится, и Чимин первый понимает, отчего. Со страхом и паникой понимает: это то самое. Он тянется к руке Чонгука, и тот отчего-то не сопротивляется, расфокусированно глядя на Чимина. Блондин аккуратно приподнимает рукав свитера, проводя большим пальцем по пульсирующему капиллярному рисунку, алые нити которого будто бы плавают под кожей, вырисовывая замысловатый узор, непонятный, но завораживающий. Чонгук и Чимин встречаются взглядами, словно под гипнозом, не силясь отвести глаз, их крылья дрожат, слившись в одно целое, и, наконец, размыкаются. Внезапно вместе с этим будто вспышка между ними заставляет их с силой отлететь друг от друга к противоположным стенам помещения. Чонгук приходит в себя, и, поморщившись, принимает вертикальное положение. Его сердце бешено колотится, и он чувствует волнение, внезапно зародившееся в его душе. И в один момент Чон понимает: это чувствует не он. Это не его. Он с вопросом глядит на Чимина, который прячет лицо в ладонях. — Уходи, — удаётся произнести ему. Чонгук вдруг чувствует невыносимую боль, на этот раз свою собственную. Он вспоминает о Тэхене. Вспоминает об их «навсегда», и ему вдруг плохо. — Уходи, проваливай, Чонгук, — вдруг вскрикивает Чимин, закрываясь своими крыльями, будто бы прячась за нерушимые стены. По его щекам текут обжигающие слезы, а внутри отчаяние вперемешку со страхом: его душа больше не принадлежит лишь ему. И тот мрак, что внутри него очень скоро поглотит Чонгука целиком, убивая все хорошее, что в младшем есть. Он убьёт его нечаянно, пустив внутрь раз и навсегда. Он ненамеренно разрушит его, изнутри сломает в нем то, чего никогда не было в самом Чимине — способность любить по-настоящему. Он не хотел этого. Не хотел подпускать к себе никого, чтобы избежать боли, которую он причинит своему «истинному». Потому что демона, каким является он, полюбить невозможно. И демоном он себя считает далеко не из-за крыльев.