CAN'T LOVE YOU

      Чонгук скребёт по фарфоровой тарелке, гоняя по ней остатки ужина, глупо пялясь куда-то в середину длинного стола. — Что-то случилось? — нарушает напрягающую тишину мама, предварительно переглянувшись с мужем. Отмерев, Чонгук смаргивает и натягивает непринужденную улыбку. — М? — Ты сегодня загружен, сынок, — отец поднимается с места, забирая посуду жены и свою, отправляясь на кухню, находившуюся рядом с гостиной-столовой. — Расскажешь причину? — кричит он оттуда, и фарфоровые фигурки белоснежного цвета, стоящие на прозрачных полках, не привыкшие к громкому звуку задребезжали.       У родителей Чонгука похожие крылья: они рыжеватые, с жесткими перьями, плавно переходящие в светло-русый. Небольшой высоты, но внушающего размаха. Поэтому их чаду иногда кажется удивительным, откуда белоснежнейшие крылья у него самого. Будто бы и крылья были подобраны под интерьер в жилище их семьи: обширной, но до каждой мелочи вычищенной и выбеленной богатой квартиры.       Чонгук никогда не перестаёт удивляться участливости в семейных делах его отца, хотя, конечно, на долю матери выпадает больше забот о порядке. Также он понимает, отчего они так держатся и отчаянно заботятся друг о друге. Ведь они встретились тогда, когда найти своего истинного было не так и просто: просто это сделать в молодости, в юношестве — так устроена жизнь. Родители Чона же встретились тогда, когда совсем потеряли надежду — оба. И сразу же принялись за создание своего уютного гнездышка, что сказано даже слабо. Чонгук был их подарком — олицетворением чистоты их чувств. И Чон отдавал себе отчёт в том, что он живет в идеальном мире, где не может случиться совершенно ничего плохого. Но это случается. — Я встретил истинного, — произносит Чонгук, принимаясь доедать ужин, упорно делая вид, что не понимает надобности сейчас поднять глаза на ошарашенных родителей. — Что? — переспрашивает мать, поднимаясь из-за своего места с противоположного края стола. Чтобы оказаться рядом с сыном, ей приходится преодолеть некоторое расстояние. — Но ведь Тэхен… — Мам. — Чонгук поднимается, и стул скрипит о пол, отчего душевное равновесие приходит в полный хаос. — Это все, что нужно знать. — Но ты ведь… подожди, как это могло произойти? — Видимо, я переживал в момент импринтинга слишком сильные эмоции, — подмечает Чонгук, поджимая губы. — только обратные любви. Мама лишь смотрела на него непонимающем взглядом, мол: и как теперь?.. Но Чонгуку лишь оставалось бросить короткое «разберусь», и удалиться в свою комнату. Чонгук листает веб-страницы, бегая глазами по контрастными строчкам, которые, все, как одна, гласят о необратимости, о «навсегда», и о душевной связи. Но ни грамма информации о том, что делать, если импринтинг произошёл случайно. И тем более о том, что делать, если он произошёл с человеком, который не упускает случая сделать тебе больно. И Чонгук в отчаянии: он глядит в потолок, старательно копаясь в себе и анализируя изменения внутри: но он не чувствует ничего, что могло бы быть от Чимина, и это даёт надежду: может, не все потеряно? Может, это обратимо, и единения души не произошло? Может, это вообще не импринтинг никакой?.. Но взгляд опускается на мерцающий экран с фотографией Тэхена во весь дисплей на звонке, унылый вздох, и Чонгук отбивает уже пятую попытку Тэ ему дозвониться. Он просто не знает, что сказать. Потому что он опустошён. … и Чимин это чувствует. Ему плохо оттого, что он понимает — Чонгук в страшном диссонансе, и теперь это их общая проблема. Чимин чувствует все то, что исходит от Чона, ощущает все его мысли — тревожные, неприятные, и… и больше никакие. А сам закрывается, как только может: запираясь в себе на тысячу замков, не давая доступа в своё сердце. Не давая возможности и на процент узнать, каково ему. А ему сейчас, мягко говоря, не сладко. — Я дома, — аккуратно и тихо произносит он, заглядывая за угол прихожей: пустой зал, значит, отца либо нет дома, либо он у себя. Отличная перспектива провести вечер прекрасно, насколько при реальных обстоятельствах это возможно. Пак снимает пальто и отправляется к себе в комнату, как вдруг останавливается напротив двери. Он не контролирует то, что его крылья от волнения и напряжения слегка поникают, подрагивая, отчего ему становится стыдно. Всеми силами делая невозмутимый вид, он разворачивается, и, — как знал, — встречается взглядом с отцом, сидящем на диване. — Ты думал, я не замечу тебя? — ухмыляется тот, склоняя голову набок. Его угрюмое старое лицо старается улыбнуться Чимину, на что тот лишь презренно фыркает. — Я не прячусь в своём доме, — отвечает Чимин. Но его голос дрогнул, давая маленькую трещинку на его броне. — В твоём, значит, доме, — отец поднимается на ноги, на которых едва может держаться: и Чимин молится, чтобы не от опьянения.       С тех пор, как умерла его мать, все пошло наперекосяк: вся его жизнь превратилась в сплошной мрак, главным угнетающим фактором где являлся дом. Чимин ненавидел здесь все: от пылинки до места, где сам дом находился. И ненавидел отца, хотя нужно «держаться вместе», ведь «они есть друг у друга» и прочее. Но вряд ли ему есть дело до сына и его проблем. Когда есть работа и утешение, прибывающее с повышением градуса.       Чимин делает попытку войти в свою комнату, но хриплый голос его останавливает: — Почему ты не говоришь со мной? — Потому что ты снова пьян, — отвечает парень, и чувствует отвращение, комом подкатывающее откуда-то изнутри. — У меня есть выбор? — мужчина запоздало ухмыляется, потянувшись за пультом, чтобы выключить телевизор. — Я не могу улететь, как вы, от проблем. У меня, видишь, — он принимается старательно стучать по спине ладонью, нагнувшись, и Чимин отворачивается.       Его отец был обычным человеком — крылатой была его мать. Но Чимин мало ее помнит — ему было шесть, и она часто говорила ему, что не важно, что снаружи. Она единственная, кто говорила ему это, и он верил. Доказывал тем, чем мог и как мог. Выучился доказывать. — Я не настроен разговаривать, — произносит твёрдо Чимин, на этот раз решительно развернувшись. Но он не успевает дернуть и дверной ручки в свою комнату, как отец настигает его в два шага и разворачивает лицом к себе, хватая за крыло, начавшее беспорядочно и шумно шелестеть от грубого и болезненного обращения. — Я с тобой разговариваю, этого мало?! — мужчина заносит широкую ладонь над белоснежной макушкой Чимина, с оглушающим хлопком проходясь ею по нежной коже лица. … И Чонгук распахивает глаза, резко садясь в постели: это первый раз, когда он что-то чувствует, настолько яркое и неожиданное. Внезапно внутри него просыпается страх. Необоснованная тревога, и сердце начинает биться с бешеной скоростью: будто вот-вот произойдёт что-то долгожданное, или то, чего до жути боишься. И Чонгук смутно понимает: это Чимина. Не его. Что-то случилось, и, хочет он этого, или нет — теперь это и его проблемы. Застонав, Чонгук снова падает макушкой на подушку, до побеления костяшек сжимая в кулаках простынь: — Пропади, Пак Чимин, — шепчет он, зажмурившись и стиснув зубы. Лишь бы стало потише. Лишь бы все успокоилось. На его руке пульсирует капиллярный рисунок, больше похожий на ожог: не красивый, как у родителей или как на картинках в интернете, которые обычно ставятся на заставки. Несимметричный, кривой и нездорово-вздувшийся — так быть не должно. И Чонгук, бросив взгляд на запястье, прячет руку в простынях, мечтая, чтобы это был лишь уродливый шрам, а не метка.

***

      Чонгук прикрывает веки и полной грудью вдыхает свежий утренний воздух: он проникает внутрь, обогащая каждую клеточку энергией, которой, как надеется парень, хватит на целый день. Ведь денёк ему предстоит, мягко говоря, тяжелый… Он пока не представляет, как жить с этим истинным в его жизни, и что делать ему с Тэхеном. Ведь он его любит. И все, о чем он думает — его старший друг. Но как же ему не хочется видеть его… Ведь он не может всего ему объяснить, потому что попросту понятия не имеет, как. Гудок машины, Чонгук оборачивается и закусывает губу: только не сейчас. Гудок ещё дважды пронзает утреннюю идиллию тихой улицы, и из окна высовывается карамельная макушка Тэхена с его естественной и такой привычной беспечной улыбкой: — Быстрее, Чонгук. Сколько ещё ждать?! Чонгук кивает и направляется к машине. Все, что угодно — но не сейчас. Он просто отложит, не будет думать об этом обо всем. Ведь сработает, правда?..

***

      Чонгук ждёт пары английского так, как не ждал никогда ничего: ему не терпится просто увидеть, и его крылья самыми кончиками дрожат в воздухе, потому что в нем слишком много волнения, которое не может удержаться внутри и рвётся наружу. Но звенит звонок, и все Чонгуковы «ещё минуту, и он придёт» рушатся, открывая перспективу полной безысходности. Чонгук понимает, что теперь тот, кого он ненавидит — в нем навсегда, с ним… навечно. Отчёт себе в этом отдавать слишком страшно, поэтому эти мысли Чонгук старательно избегает, но как бы ему ни хотелось и дальше ненавидеть Чимина — он теперь глубоко внутри, в душе отголосками каких-то непонятных эмоций и под кожей спутанным рисунком, который лучше не становится. И как бы Чонгук не корил себя за эту нужду, но нужда увидеть Чимина есть. Убедиться, что с этим придурком все в порядке и он жив, здоров. Способен и дальше бегать по школе с гордым видом и самоутверждаться за счёт унижения остальных. Это все, что нужно сейчас…       Вдруг тишину в классе, так старательно создаваемую преподавателем нарушает суетливый шелест крыльев, слышимый за тонкой дверью, и у Чонгука в животе настоящие бабочки от волнения: хоть бы он. Хоть бы все в порядке. И Чонгук отчего-то знает: это Пак.       Чимин появляется в дверях, задерживаясь там на секунду, и, как ни в чем не бывало, шагает по скрипучему полу начищенными до блеска мартинсами. Чонгук сдерживает ухмылку, и дожидается, пока Чимин сядет за соседнюю парту рядом с ним через проход. Тогда Чонгук оборачивается, всеми силами унимая трепет крыльев, и секунду пялится на старшего, доставшего мятую тетрадь из сумки. Его пронзительный и внезапный взгляд из-под неуложенной сегодня чёлки, и Чонгук даже вздрагивает, но взгляд не отводит. — Чего смотришь? — огрызается блондин, убирая с лица волосы, и совсем немного открывая обзор на распустившуюся лиловым цветком гематому на скуле.

***

— Слушай, ну и что вчера было то? Тэхен, как обычно, сидит напротив. Спиной к шуму столовой и лицом к Чонгуку, сконцентрировав все любопытство на нем, отчего Чону не по себе. — Отрабатывали, — набив полный рот, ответил он, потянувшись за соком, стоящим у Тэ. — И разошлись по домам. — А, отрабатывали, — лукаво улыбается Ким, кивая на перевязанное запястье Чонгука. — Он не трогал меня. Я дома порезался, — отнекивается младший, пряча кусок бинта под рукавом рубашки. — Все в поря… — Нет, Чонгук, — вдруг перебивает его Тэхен. — не пойдёт так дело. Я вижу, что он обижает тебя. Помнишь, что я обещал? Тэхен наклоняется ближе, и у Чонгука внезапное желание поцеловать его в эти прекрасные губы, но тот игнорирует попытку Чона перевести тему на действие, уклоняясь от поцелуя. — Защищать. И я клянусь ещё раз: он не подойдёт к тебе больше, Чонгук. Иначе я переломаю ему крылья. Младший давится напитком, не успевая его проглотить, и спешит собрать салфетки, чтобы вытереть учинённый им беспорядок, а Тэхен довольно улыбается, воспринимая реакцию как хороший знак. — Я не позволю ему снова, — Тэхен кивает на бинт под рубашкой, и Чонгук инстинктивно прячет руку под стол. — снова тебе причинить вред. Потому что… — Тэхен! — орет Сокджин — лучший друг Тэ, который учится в выпускном. Пронзительно и через всю толпу, моментально отвлекая Кима от его мимолетных планов мести. И Чонгук ему вдруг благодарен, с облегчением вздыхая. — Потому что люблю тебя, — попутно заключает Тэхен, вскакивая с места и хватая свою сумку. — я побежал, мой ангелок. Приятного аппетита. Чонгук язвительно улыбается вслед удаляющейся спине, поднимая вверх большой палец. Его всегда раздражало то, что у Тэхена слишком мало времени… на Чонгука. Он, в принципе, изначально не претендовал: у Тэ компания, друзья свои и прочее…, а Чонгук? Что ж, теперь, кажется, у Чонгука на одну проблему больше. И вряд ли кто-то мог догадываться вчера утром, что Тэхен когда-нибудь станет для него проблемой.