Со вкусом чая с молоком

Диана диву даётся от того, что Кагари ходит не в белом халате, а в красном. Он так ей не идёт и идёт одновременно. Яркий, с длинными полами, он висит на Ацуко чуть ли не мешком, потому что учёная питается раз к разу, просто забывая или делая подобные голодовки «интереса ради». Диана шумно выдыхает, когда тащит лёгкое тело к кровати, потому что Кагари снова без сознания; Диана хмурится, когда стаскивает с острых плеч халат, а потом водолазку с непонятной надписью на японском; Диана шипит про себя самые заковыристые ругательства на английском, когда видит на запястьях, предплечьях и плечах порезы и следы от уколов. У этой «учёной» точно что-то с головой не так. Кавендиш впопыхах врывается в лабораторию, когда слышит очередной взрыв реактивов или звук от разбивающейся колбы. Или просто протяжное «Каве-е-енди-и-и-иш». Кагари не произносит имени блондинки, только это пафосное и официальное «Кавендиш». Поначалу Диана думает, что Ацуко пытается тем самым унизить её, Диану, но, узнав сумбурную шатенку получше, понимает, что та просто не способна на подобное. Зато вполне себе способна застать наследницу врасплох своими уж больно двусмысленными фразочками или действиями: Кагари очень любит тактильный контакт, особенно любит она прикасаться к Диане (учёная сама призналась в этом после двухнедельного проживания и работы вместе). И действительно, Ацуко то обнимет Кавендиш за плечи, когда та не ожидает, то поцелует в тыльную сторону ладони в благодарность, то по волосам проведёт аккуратно рукой. Блондинка когда-нибудь смирится с этим и перестанет вздрагивать. «Когда-нибудь — точно», обещает себе наследница. Кагари пугает иногда Диану тем, что просто неожиданно может начать стаскивать с себя одежду, красиво (?) кидая свой злосчастный, красный халат за спину, элегантно и быстро расстёгивая пуговицы узких штанов, обнажая до одури бледную кожу узких бёдер. Учёная действительно для своих двадцати пяти слишком худая. Диана в такие моменты не может заставить себя отвести взгляд и смотрит на выпирающие рёбра, острые плечи, узкие руки и бёдра, абсолютно не краснея, но после вынуждена сорваться с места, потому что в руках Ацуко оказывается скальпель или ещё какой-нибудь безумно острый предмет, который девушка направляет в сторону какой-либо части своего тела. Диана в бешенстве заламывает увлёкшейся Кагари руки, а та беззаботно смеётся в лицо блондинке, говоря что-то про «всё во имя науки, Кавендиш, всё-ё-ё во имя на-а-а-у-у-уки-и-и». Эксперименты Кагари не имеют одинакового результата никогда. Они отличаются друг от друга степенью безумия, и сейчас, спустя почти три года их сотрудничества, Диана понимает, почему именно её, «рассудительную и зрелую для своих лет Кавендиш» приставили к такой, как Ацуко (хотя, тут скорее сама Кавендиш приставила себя). Потому что таким гениям в поле боя нужен медик, врач, определённый стоп-кран, который поможет остановиться вовремя, дабы не наделать лишнего шума или ущерба. Ущерба самому себе. И Ацуко безоговорочно принимает новую бурю в свои объятья, имя которой — Диана Кавендиш. Только бурю эту ещё нужно дождаться.

***

Помнится, они впервые встретились на званом вечере, где передовые учёные и юные умы искали себе спонсора. Такие вечера не были чем-то новым для того времени, они пользовались популярностью. Однако единственная дочь влиятельных Кавендишей никогда не гналась за модой и уж тем более — не намеревалась спонсировать кого бы то ни было. Это слишком пустая трата времени и денег, учитывая, за какой именно разработкой гнались гении, собранные здесь. «Разработка бессмертия» — громко кричит заголовок брошюрки, которая вскоре оказывается в мусорном ведре. Блондинка, поправив светлые локоны, равнодушно оглядывает гостей и отпивает шампанского. Ей конкретно не нравилось быть здесь, однако… — Эй-эй, — тихо доносится сзади, — спроси меня, вкусный ли неон. — Что? — Кавендиш оборачивается на голос. Перед ней стоит худощавая шатенка, на плечах которой красный, весьма потрёпанный, халат, под ним приличное, даже красивое платье, похожее на японскую праздничную юкату — россыпь мелких цветов на плечах и правом боку весьма неплохо смотрелись на тёмно-голубом цвете. — Простите, что вы име- — Ну же, давай. — …Вкусный ли неон? — Не. Кавендиш замирает на месте, видя, как на лице странной девушки расползается улыбка, но та пытается сдержать её, слегка наклоняется вперёд — каштановые прямые пряди скользят по плечам. Блондинка, сама не зная, каким образом, прыскает со смеху. Слишком дешёвая шутка, чёрт возьми, слишком дешёвая. Видя ответную реакцию, шатенка заливается смехом тоже. Так беззаботно и открыто, не боясь смеяться во весь голос. На них оборачиваются близстоящие гости, но темноволосая девушка в красном халате выпрямляется, смахивает с ресниц капельки слёз и снова обращается к Диане, игнорируя привлечённое внимание: — こんばんは*, — Кавендиш снова замирает на мгновение, слыша японский. — Ацуко Кагари. — Странная девушка протягивает руку и, когда блондинка вкладывает свою для рукопожатия, то оторопело смотрит на то, как Ацуко мягко целует тыльную сторону. — Кажется, так приветствуют в Англии? — Ох, эм… Это было в прошлых веках, — почему-то Диана думает, что сегодня она действительно пойдёт против своих убеждений. Потому что редко кто заставляет Диану Кавендиш скрывать слегка порозовевшие щёки за каскадом светлых, платиновых волос. И это действительно случается, потому что она через полтора часа самолично будет протягивать ключи от новой лаборатории, кредитную карту и договор Кагари Ацуко, посылая мысленно к чёрту всё то, о чём она думает, выискивая взглядом на протяжении всего вечера, до самого его конца, красный, потрёпанный халат.

***

Они работали вместе далеко не сразу. Диана изначально никак не участвовала в разработках Кагари, предоставив всё странной девушке. Но всё вышло иначе, когда Кавендиш узнаёт о том, что Ацуко попала в больницу только за первый месяц около пяти раз. Шестой предотвратила она лично, просто прибыв в лабораторию и напоив горемычную учёную горячим чаем с молоком. Ацуко прокомментировала это «одним из самых странных напитков», но благодарно поцеловала руку наследницы («Зачем она снова это сделала?»). Именно с того самого «странного напитка» началось их сотрудничество и, фактически, проживание под одной крышей. Диана следила за режимом пищи и сна Кагари, а та благодарно целовала мизинец блондинки, всё время, впрочем, получая за это по голове, но это не останавливало шумную учёную, и Кавендиш, как бы это странно ни было, смирилась с подобным (далеко не сразу, но пришлось). Как и с экспериментами. Что-что, а они действительно иногда были ну очень странными. Помнится, тогда Кагари попросила понаблюдать Диану за процессом и говорить, что происходит на кардиограммах, что были вокруг кресла, на котором и сидела шатенка. Её красные глаза, всё время горящие каким-то неведомым азартом и игривостью, скрылись за тёмной маской, халат непривычно свисал с вешалки неподалёку, и Кавендиш тогда удивлялась очень сильно. А что происходило дальше — и того повергло её в немой шок и, пожалуй, сильнейшее смущение. Потому что Ацуко начала прикасаться сначала к своим рукам, кожа которых была оголена, ибо на Кагари в этот раз была футболка с надписью «good». Далее Кагари вела пальцами до плеча, по шее, очерчивала контур губ, касалась своих ног — коленей и бёдер — Диана сглатывала всё громче, понимала, что нужно смотреть на приборы, но не могла отвести загоревшегося паникой и наслаждением взгляда. Всё кончилось, впрочем, тем, что Диана кое-как прохрипела показатели кардиограмм и удалилась в спешке, не заметив направленной в свою сторону азартной усмешки и лукаво горящих глаз. Кавендиш помнила многое, когда приходила под дерево сакуры: воспоминания вихрем проносились в голове, вихрем, однако, приятным и больше сладостным, чем горьким и болезненным. В её голове горела огоньком мысль, что красный халат хранился второй год в её личном шкафу — нетронутый и даже подшитый ею лично кое-где. Она помнила, что Ацуко, после трёх лет их совместной работы, сама уже по инерции делала себе чай с молоком и ровно в пять часов (пусть и с небольшим напоминанием, но всё же). Диана помнила также, что после странного эксперимента с повязкой, она начала более тщательно приглядываться к энергичной учёной, к её манипуляциям с колбами и реакторами, к тому, как она бережно перебирает своими длинными, даже немного хрупкими пальцами корешки своих тетрадей (Диана мысленно шикала на себя же, потому что она, чёрт возьми, хотела оказаться этими тетрадями), ища нужную. Кавендиш стала смотреть на Кагари не как на учёную, а больше как на девушку (хе-хе, Диана, гомосексуальность проникла в тебя, как этот дурацкий гелий, который Кагари так часто нечаянно выпускала в лабораторию из балонов). Но даже гелий взрывается красивыми пузырьками где-то в горле, когда Кагари немного перебирает со спиртом и виснет на Диане, шепчет той что-то на ухо (у Кавендиш бровь дёргалась от того количества слов на английском-японском-латинском) и обнимает за шею, призывая блондинку наклониться ниже. Наследница выше всё-таки на голову, куда этой учёной до губ наследницы с её-то ростом. Диана после того случая впервые задумывается: прошвырнуться в городе по дорогим клубам, барам или заткнуть свою непомерную гордость и порукоблудствовать, представляя при этом Кагар- Так, стоп, нет. Кавендиш громче обычного ставит стакан с водой на тумбочку, что стоит рядом с кроватью, где спит шатенка (обворожительно, нужно сказать, спит). Нервозность царила после того случая в лаборатории, её не могли заглушить резкие запахи кислот и спиртов, однако царила она сравнительно недолго. Поцелуи были сорваны с уст друг друга тоже случайно, как и всё происходящее тут. Ну, как, «случайно»… Вероятно, этого жаждали они обе, а может и только Диана, но это не важно. Важно то, что обе девушки впились в губы друг друга жадно, с невероятным желанием и даже остервенением. Однако Кагари всё равно была по-своему нежна, игрива и подзадоривала наследницу этим вкрадчивым «Каве-е-енди-и-иш». И Кавендиш поддавалась на провокацию, целовала снова и снова, притягивая шатенку за ворот красного халата, который трещал по швам от таких движений; Кавендиш было лестно от того, что Кагари позволила ей потом стянуть этот самый халат со своих плеч и отложить куда-то на лабораторный стол; Кавендиш улыбалась, когда Ацуко мягкими своими губами целовала её бледные, слегка порозовевшие щёки, её шею и уголки губ; Кавендиш млела от шёпота учёной, от её японского-английского-латинского, от того, как та запрокидывает голову назад и подаётся вперёд, под руки наследницы. Диана была точно не в себе, если позволила себе переспать с передовой учёной, с юным гением и надеждой всего (но не своего) мира — Кагари Ацуко. Но ведь было так невероятно слушать под собой сладостные выдохи и вдохи, было невероятно ловить губами слова, пропитанные обожанием и искренней любовью. Было до одури приятно глотать произнесённое на выдохе «я люблю тебя, 愛してる**, te amo***», и Диана в этот раз даже не дёргалась с непривычки от новых языков, лишь ощущала внутри себя натягивающиеся струны, на которых так умело играла Кагари. Вступать в подобные связи, зная, чем все эти эксперименты закончатся в итоге — полная безнадёга. С такими мыслями просыпается Диана (однако, было ещё и внеземное какое-то чувство радости и покоя, лёгкость в теле только способствовала этим чувствам и ощущениям, усиливая их), отмечая, что спать на столе — затея так себе. Она не чувствует тепла под боком, но обнаруживает учёную рядом со столом напротив, грустно улыбающуюся и водящей пальцами по какому-то листку с надписями. Кавендиш вскакивает, морщась от резкого движения — мышцы затекли слишком сильно. Голубые глаза поймали красный взгляд, но Кагари лишь молча подходит немного ближе, но не вплотную, продолжая так странно улыбаться. Диана очень хорошо помнит тот самый момент и никогда не выдерживает, когда прокручивает его в голове: припадает к мраморной, нагретой солнцем плите, игнорируя катящиеся из глаз слёзы, продолжая вспоминать всё в мельчайших подробностях. — Я создала вакцину. Лекарство. Эликсир. Как угодно. Теперь твоя очередь выполнить договор, — шатенка выпрямляется и расправляет плечи, — Кавендиш. — Кагари? — непонимающе и немного сипло обращается к учёной блондинка, соскальзывая со стола на ноги. — Вот оно. — Ацуко демонстрирует небольшую коробку с парой пилюль голубовато-прозрачного цвета, трясёт ими, после чего ставит обратно. — Давай же, я готова. Диана прекрасно понимает, о чём говорит сейчас шатенка, но просто… просто… — Я н- Я не могу. — Тогда это сделаю я. Не забудь потом просто избавиться от моих следов на пистолете и оставь свои. — С этими словами Кагари подходит к Диане вплотную, опаляя своим тёплым дыханием щёку наследницы, и выуживает из белой кобуры, что висит на ремне штанов, пистолет и приставляет тот к виску. — Но я действительно хотела бы, чтобы это сделала ты. — Почему… — «Почему ты делаешь это после всего того, что произошло?». Но остальную часть мыслей она не произносит, лишь накидывает на свои плечи блузку и, немного поколебавшись, берёт пистолет из рук Кагари и направляет его в сторону учёной. Которая продолжает улыбаться. — Ты хочешь что-нибудь, чтобы я сделала потом? — Диане стоило больших усилий не запнуться на последнем слове. — Нет, мне уже ничего не нужно. Ты дала мне даже больше, чем мы обе планировали изначально, да? — Кагари улыбается немного веселее, закрывает глаза и вздыхает. — Покончим с этим, пожалуйста. Диана сглотнула. …Верно, разработка должна принадлежать только Кавендишам. Только их роду. Никто не имел права знать о бессмертии, даже… Даже его создатель. И Ацуко, и Диана — обе знали, на что шли, когда подписывали договор, в котором, впрочем, не было такого пункта, но Кагари — это Кагари, не зря она была гением своего столетия (а может и тысячелетия), ей не составило труда догадаться обо всём практически сразу. Но она не отказалась от контракта, лишь продолжала биться над загадкой природы, над сложным ребусом, головоломкой. И решила её. Получив гораздо больше, чем просто ответ. Она получила власть — сильную и безоговорочную — над Дианой Кавендиш. Рассчитывала ли учёная на это? Определённо нет. Это была всего лишь ошибка в её вычислениях, осечка. Но такая приятная. — Хотя, знаешь. — Вкрадчиво произносит шатенка. — У меня есть одна просьба. «Акко». Зови меня всегда «Акко». — Это всё? — удивительно, что голос Дианы твёрд, как и всегда, не дрожит и не срывается. Ей, на самом деле, очень хочется заплакать и броситься в тёплые объятья учёной. Но… — Да, это всё. It was incredible, Cavendish. Goodbye.**** Мгновение спустя раздаётся выстрел. Когда на красном халате расползается более тёмное пятно, из голубых глаз брызгают слёзы, Диана подходит к учёной и, видя улыбку, чуть ли не орёт на всю лабораторию. К сожалению, искоренить и погасить чувства также просто — невозможно. — Goodbye.

***

Сидя рядом с мраморной плитой, прямо на траве, в тени цветущей сакуры, Диана не вытирает слёзы. Уже два года прошло. Девушка закрывает глаза и облокачивается о ствол дерева, выдыхая имя. «Акко». Многочисленные экспертизы, расследования и следствия — всё это теперь кажется таким пустым и ненужным. И вкус пилюль уж больно напоминает чай с молоком. Диана усмехается (уж больно похоже на ухмылку Кагари), вспоминая ещё что-то, но из воспоминаний её выдергивает вкрадчивое: — Кавендиш?