За рамки, или Новое пророчество

Январь. 2015 год. В последнюю ночь перед возвращением в Хогвартс с рождественских каникул нужно было выспаться, но сон не шел. Мила лежала уставившись в темноту, пытаясь понять, что не так. Может, дело в спальне? Она планировала переночевать в мэноре с Рози, Скорпом и Панси, заехавшей с Блейзи-младшим погостить и присмотреть за ними, пока Драко и Гермиона в Гааге, а потом вместе со Скорпиусом отправиться на платформу 9 и ¾ – в конце концов они учатся на одном факультете, а с Алом и Джеймсом на разных, да и Рози бы меньше грустила из-за отъезда брата. Но Джинни прознала, что старшие Малфои на конференции по продвинутым защитным чарам, и зазвала к себе. Отказываться было неудобно. С супругой отца у Камиллы сложились странные отношения. Та всячески подчеркивала приязнь к падчерице, но делала это до оскомины неискренне и суетливо. Мила, кажется, была единственной, кто знал о проблеме миссис Поттер. Последние несколько лет Джинни не испытывала чувств. Никаких. Ни к кому. Очнулась такой в клинике святого Мунго после нападения в Министерстве. С одной стороны жить ей стало легче, она ведь прекрасно понимала, что помыслами Гарри не с ней, но с другой стороны… тяжело постоянно изображать любовь к детям, мужу, приязнь к друзьям и родным, тяжело чувствовать ледяную глыбу там, где раньше было горячо. Поттеры создавали видимость благополучной семьи, а что это картонная дурилка – кому какое дело. Откуда ей известно о проблеме и терзаниях Джиневры Поттер, Камилла не знала – магия. Для девочки, прожившей большую часть жизни с уверенностью, что она сквиб, и все еще иногда опасающейся проявлений волшебства, это было достаточным объяснением. Со Скорпом и Розой Мила сблизилась гораздо больше, чем с братьями по отцу, Скорп и Роза даже знали Большой Секрет – Камилла делит сознание со своей сестрой, которая, как Белоснежка, спит где-то под землей, охраняемая… ну… почти гномами. Возможно, способности, которые помогли понять состояние мачехи, – следствие этого контакта. Никто, кроме Драко и Гермионы, связанных древним брачным ритуалом, не мог понять, как именно Камилла чувствует Кору. Она до сих пор помнила тот первый разговор с братом и его супругой, когда они выпытывали, уверена ли Мила, что с Корнелией все в порядке. Кажется, ей тогда удалось их успокоить. Контакт с сестрой! Стоило об этом подумать, как Мила поняла, что не так этой ночью – контакт отсутствовал. Он был, когда она прощалась с братьями и Джинни на ночь (отец опять взял ночное дежурство), он был, когда готовилась ко сну. А сейчас… Что означает пустота, разливающаяся внутри, Мила понимала – не маленькая. Коры больше нет. Сестренки, которая вместе с ней радовалась каждому прожитому дню, училась колдовать, рисовать, играть в магические шахматы, летать на метле, которая вместе с ней смотрела мультфильмы и цветные сюжетные сны, сопровождала ее в Хогвартс, поражаясь величию старой школы, познавала тайны мрачных закутков, постигала азы трансфигурации, чар, зельеварения, ссорилась и мирилась с однокурсниками, то ли одобряла, то ли нет увлечение Милы тезкой – Камиллем Булстроудом со Слизерина, больше нет. Наверное, потом придет боль, пока была только растерянность. Корнелия ушла. И родные помогли ей уйти правильно.

***

Натали Одерли, урожденная Вайт, жила размеренной упорядоченной жизнью обеспеченной вдовы. Спасибо покойному мужу, которого Нат почти не помнила. При мыслях о нем в памяти возникал мутный образ длинноволосого блондина мощного телосложения, важно расхаживающего по огромному дому, почти замку. Воображение одевало его в нелепейшие одежды – чисто эльф из кинотрилогий по Толкиену, и Мэй предполагала, что этот образ – порождение сознания Нат, когда-то увлекавшейся фэнтези. Дело в том, что несколько лет назад Одерли перенесла небольшое психическое расстройство, сопровождавшееся ретроградной амнезией. Мэй предполагала, что это был срыв на фоне эмоционального потрясения. Если и так, то миссис Одерли благополучно забыла и само потрясение, и его причину. Все воспоминания о прошлом были подернуты чем-то похожим на непрозрачную пленку. Она не помнила своего переезда в Бирмингем, который, если верить документам, произошел шесть с половиной лет назад, не помнила смерти мужа, что (опять же по документам) случилась за два года до переезда, она забыла самые простые вещи – как пользоваться бытовыми приборами, делать покупки, обращаться с компьютером, однако навыки быстро вернулись. Несколько месяцев она была крайне дезориентирована, но курс психотерапии от невероятной Мэй Уинслет сотворил чудо! Не в смысле волшебства, а в смысле настоящего чуда. Мэй была психологом от самого Мерлина! То есть от бога… Иногда сознание Натали выбрасывало вот такие вот странные эпитеты, но Мэй убедила ее, что это нормально, как и ее боязнь слов на букву «в» и «м». Это она тоже считала следствием длительного увлечения фэнтезийной литературой, фильмами или ролевыми играми. Услуги доктора Уинслет стоили недешево, но покойный муж обеспечил Нат так, что еще и внукам останется, случись у нее такие. Иногда Одерли казалось, что у нее есть сын (память почему-то подбрасывала образ высокого худого белокурого мужчины – не мальчика, не юноши, именно мужчины лет тридцати). Поиск по фамилии ничего не дал. Однажды она заикнулась об этом Джиму, своему бойфренду, но тот только странно на нее посмотрел – и правда, если верить документам (черт побери, должна же она чему-то верить!), ей – сорок четыре, откуда взяться сыну такого возраста? Не могла же она родить в двенадцать-четырнадцать? С Джеймсом Смитом миссис Одерли познакомилась на улице через неделю после выписки из клиники. Он показался ей смутно знакомым. Но тут и без анализа Мэй было понятно отчего – уж больно походил на Джона Леннона. Джеймс был немного младше Натали, и Мэй интерпретировала ее привязанность как тоску по так и не найденному ребенку. Натали действительно иногда казалось, что она на целую жизнь старше Джимми, или он на жизнь младше нее, но внешне это не было заметно – приятельницы страшно завидовали коже Нат и дразнили ведьмой, отчего-то очень этим задевая. Джим работал в каком-то засекреченном отделе полиции, куда не было ходу никому. За все четыре с половиной года отношений он очень мало говорил о себе – приходил по вечерам, иногда оставался, иногда уходил – на ночное дежурство. В самом начале ей казалось, что Джеймс дергался каждый час, выбегал на улицу, наверное, кому-то звонил. Кем-кем, а дурой Натали точно не была и прекрасно понимала, что где-то там, за пределами их мирка, у Джеймса Смита есть семья. Она же сама – просто увлечение на стороне. Хорошо, не просто. Рядом с «просто увлечением» не проводят более четырех лет. Но что-то держало Смита и там, вероятно, дети. Впрочем, не ее дело. Обоих устраивала недосказанность. До сегодняшнего дня. Натали не поверила своим глазам, когда увидела ЭТО. Но растерянность сменилась радостью в считанные секунды. Было немного страшно, ведь она уже совсем не девочка, она и не подозревала, что ее организм еще способен на такое. Джеймс вошел, а Нат все еще размышляла, стоит ли ему знать. Вариантов было ровно два – рассказать и ждать его реакции, или не говорить и просто исчезнуть. Но готова ли она была отказаться от своей комфортной устоявшейся жизни? Готова ли отказаться от Джима – нелепого, неуклюжего, но такого искреннего, такого родного. Усталые светлые глаза за стеклами очков, растрепанная копна полуседых, будто припорошенных пылью волос, выбитая из штанов справа и надувшаяся парусом слева рубашка. Он посмотрел на Нат и взгляд его наполнился теплотой, будто в глазах взошло по маленькому солнцу. К черту! К Мерлину! К соплохвосту, кем бы тот ни был! – Джеймс, – окликнула Натали. Джимми дернулся, как дергался всякий раз, когда она обращалась к нему, иногда ей казалось, что Джеймс – вообще не его имя. Теперь собраться, как учила доктор Уинслет. Расправить плечи, вздернуть подбородок, она – олицетворение спокойствия, и ни движением, ни жестом не покажет свою неуверенность. И в пропасть с обрыва: – Я беременна.