Фарфоровая балерина

Намджун допивает бокал вина, когда свет медленно гаснет и зал заполняется культурно-тихими аплодисментами. Через пару минут сцена будет пестреть живыми произведениями искусства и синонимами грации, исполняющими ассамбле и аттитюды – юными дарованиями, прошедшими жесткий отбор, чтобы попасть в труппу Ким Сокджина – живой легенды балета, а ныне одного из самых требовательных и жестоких тренеров. Дети на его занятиях рыдали от бессилия и едких замечаний, стирали ноги в кровь и получали новые и новые синяки; однако родители стремились отдать своих чад именно к Джину, который творил чудеса в своей огромной студии, спонсируемой Намджуном. Страсть к высокому у него началась именно с Джина. Его, порхающего в сольной партии, Ким увидел десять лет назад, придя на выступление с отцом. Все три часа представления он был внимателен, как никогда прежде ни к какому искусству: оценивал изгибы и легкость натренированного тела и невероятную растяжку (возможно ли вообще выгнуть вот так человека?). Они познакомились в тот же день и стали близки неделей позже, когда Намджун вытрахивал душу из загнанного танцора за сценой на декорациях, закинув чужую ногу себе на плечо в идеальном шпагате. Однако страсть – вещь пылкая, но быстрогорящая, и вскоре они оба поняли, что им не хватает друг друга. Отношения переросли в теплые дружеские, а старший Ким посещал все концерты бывшего любовника и увеличил суммы, которые переводились его студии, в два раза. Взамен ему всегда доставались вип-ложи и возможность узнать закулисье, поближе общаясь с артистами. Джин ставил не классический, непонятный многим, а наполненный динамикой и страстью современный балет. Его постановки отличались четко прослеживаемым сюжетом и такими эмоциями, что зал просто взрывался от срывов скрипки и стремительности танца; была и другая сторона - сольная часть лучшему ученику, за которую подростки готовы были не отходить от станка по десять часов и вытворять со своим телом такое, что у обычного человека вызовет лишь испуг. Но эти дети – вовсе не обычные люди. Это Намджун осознает в который раз, приметив троих, о которых особенно хорошо отзывался Сокджин, в середине первой части. Один из них был высокий и стройный шатен с такими ногами, на которые можно было без предисловий молиться, с грацией кошки и горделиво вздернутой головой. Он исполнял сольную партию. Второй – ниже на голову, но стройнее, в его движениях было больше эмоций и идущих изнутри вспышек энергии. Третий, ниже их обоих, танцевал застенчиво и осторожно. Он был похож на птенчика, находящегося в кругу взрослых птиц; вздергивал мягко очерченный нос к белому свету прожекторов и опускал голову, выходя из движения. В мальчике было столько мягкости и трепета, что внутри Кима забилось что-то жгучее, нестерпимое, какое бывает, когда видишь идеально чистую вещь. Ты начинаешь представлять, каково это – оставить на ней своей рукой пятна. - Ты прекрасен, - с широкой улыбкой говорит ему Намджун в перерыве, пройдя за кулисы, где бегали гримеры и отдыхали артисты. Среди выступающих невозможно увидеть девушек – Сокджин не желает иметь дела с их проблемами, как говорит любым родителям, приводящим своих дочерей, какими бы они ни были. Все его постановки – исключительно мужские; может, поэтому Намджун такой частый гость закулисья. Джин представил ему трех своих фаворитов, и старший сразу понял, что Тэхен и Хосок – неразлучная пара, только смотря на их сцепленные нежно-эгоистично за спинами руки. Чимин опускает глаза застенчиво, мало чем отличаясь от себя же на сцене, и тихо-тихо выдыхает «спасибо», смущенный прямым комплиментом от взрослого, богатого мужчины, который в мыслях уже раскладывает его прямо на стоящем неподалеку рояле. Во время второй части Намджун ловит на себе быстрый(случайный) и робкий взгляд, когда мальчик поднимает ногу особенно высоко, демонстрируя просто нереальную растяжку. В этом нет никакого умысла – Чимину шестнадцать, он думает лишь о балете и высоком искусстве и краснеет даже рядом с друзьями, открыто выражающими свои чувства. Но в Киме этот взгляд застывает алыми каплями, сея внутри раскрывающиеся ядовитые цветы. Он видит Чимина без макияжа и в обычной одежде, когда вся группа уже переоделась и собирается уезжать. За мальчиком никто не приехал. «Я доберусь сам», - говорит тот, с опаской глядя на предложившего его подвезти Кима, и пропускает пальцы через расчесанные черные волосы, на которых еще остался лак и гель от укладки. Строптивый. Да оно и понятно: кто согласится ехать в ночи с незнакомым маньяческого вида мужиком, пусть тот и друг-тренера-да-такой-что-вообще. На следующее выступление, через три дня, Намджун приносит цветы. Белые лилии, символ чистоты и непорочности – и дарит букет опешившему подростку, едва удерживающему охапку цветов больше него самого. В этот раз Чимин позволяет себя подвезти, и Киму хочется рвать и метать, когда он останавливается у плохонькой трехэтажки. «Ты здесь живешь?», - с недоверием спрашивает он, прекрасно помня о расходах студии, и мальчик быстро кивает, прежде чем посмотреть на него стыдливым взглядом, показав покрасневшие щеки, и выбежать из машины навстречу сентябрьскому ветру. Ким понимает, почему тот так не хотел показывать кому бы то ни было свой дом. «Я взял расходы на обучение и гастроли на себя», - поясняет Сокджин, доедая салат во время воскресного ужина. «Ты ведь как раз за этим меня спонсируешь», - старший широко улыбается на лукавую ухмылку Джина. Тогда же узнает, что часто Чимин живет у него – так проще добираться до студии. И спокойнее без страха, что обвалится крыша или сделает что-то отец. Ким забирает мальчика с тренировки через месяц после их знакомства; на этот раз занятие выдалось особо тяжелым, и Пак просто-напросто не мог стоять на ногах. Он засыпает в удобном салоне намджунова внедорожника, мило дергая носиком и пытаясь укрыться несуществующим одеялом. С тех пор на переднем сидении всегда лежит плед и используется всегда, кроме воскресенья, когда у младшего нет тренировок. Они встречаются каждый день, но только раз в неделю Чим выглядит более-менее выспавшимся. Намджун спрашивает о проблемах с семьей и учебой, ранним утром отвозя Пака в школу от дома Сокджина, на что тот неопределенно мотает головой и просит не волноваться. Улыбка у него мягкая и искрится спокойствием, и старший думает, что пока можно не вдаваться в подробности. -- Чимин видит его квартиру еще через месяц, когда соглашается переночевать у Намджуна, и все, что он может сказать – это приглушенное «ааа». Здесь одна кухня больше, чем весь этаж его дома, и выглядит точно дороже, чем целый район, в котором Пак живет. Он бы даже боялся чего-то касаться, если бы относительно не привык к роскоши в квартире Сокджина. Намджун мягко толкает его в поясницу, прося пройти дальше, говорит не стесняться, просит вести себя так, будто это и чиминов дом тоже. Но как так можно себя вести, когда из огромного панорамного окна в два Пака высотой он не может даже разглядеть окраину города, в которой провел шестнадцать своих юных лет? - Нравится? – старший кладет свои большие и теплые ладони на узкие паковы плечи, отчего тот несильно вздрагивает. Чим давно заметил явный, всепоглощающий к себе интерес, и первое время почти что бежал от Намджуна, но внимание со стороны старшего льстило любящему ласку подростку, и со временем он даже подумал, что, может, и старший совсем немного нравится ему. То, как нежно мужчина гладит Чимина по голове при прощании, или вытирает капельку соуса с его подбородка, или то, что забирает его с каждой из тренировок… оно подкупает и вызывает привыкание, и часто Чим ловит себя на мысли, что идет на тренировку с желанием, чтобы она побыстрее закончилась. – На втором этаже вид еще лучше. И они поднимаются по отражающей их силуэты лестнице; Пак неловко поскальзывается, но старший тут же удерживает его за талию, мягко прижимая к себе. От низкого «осторожней» на ухо он чувствует, как в груди что-то взрывается и бесится мелкой горячей пылью. Вид, и правда, оказывается еще более завораживающим, особенно – из окна ванной, в которой приглушен свет и уже налита горячая вода, вкусно пахнущая хвоей. Младший непонимающе оборачивается, но на его губы ложатся чужие пальцы. В воздухе повисает «наслаждайся», когда его оставляют одного в комнате. Это неловко – пользоваться чужой ванной, когда ее хозяин находится где-то рядом; раздеваться перед окном и не знать, куда положить свои вещи. Но все это проходит, как только Чимин погружается в воду, чувствует окутывающее его тело тепло и забывает обо всем – обо всем, вдыхая исходящий от воды пар и позволяя отдохнуть ноющим после занятия мышцам. Он решает сразу переодеться в одежду для сна – она чистая и ее не страшно немножечко намочить. Когда он спускается вниз, то видит Намджуна, тоже успевшего переодеться. Его черные волосы влажные от воды, и в первые пару секунд Чим не совсем это понимает. Вторая ванная, догадывается он, и внутри разливается странное ноющее тепло от повторного осознания роскоши, которой Чимин окружен. - Нужно запомнить, что ты любишь понежиться в ванне, - с улыбкой говорит ему Ким и медленно наклоняется, осторожно касаясь своими губами его, прежде чем забрать рюкзак с вещами и положить его рядом с диваном. Чим густо краснеет и немножечко хочет заплакать, все еще чувствуя на себе чужое касание, и не знает, как себя вести теперь, когда ему ясно сказали о намерениях. Он думает, а что, если все это было только ради молодого красивого тела? Он думает: нет, так никогда не пойдет, он не содержанка и шлюха, чтобы отдаться за деньги. Он думает, что он самая грязная дрянь, когда Намджун снова целует его, удерживая за плечи, хотя Чим и не думает вырываться. Ему так тепло и приятно чувствовать рядом большого и теплого Кима, что коленки дрожат, а руки сами тянутся обхватить широкую спину, сминая наверняка очень дорогую футболку. Он со стоном отрывается, когда чувствует, что что-то не так, и натыкается на горящий адовым пламенем взгляд напротив. Ким распален, дышит горячо ему в щеку и шепчет успокаивающие слова, пока Чимина бьет липкий озноб. Он даже позволяет лечь вместе на огромную кровать в спальне Намджуна, который тут же обвивает руками стройное прокаченное тело с выделяющимся рельефом мышц. В доме Сокджина кровати, может, и мягкие, но точно не такие горячие и неловкие, как здесь. Всю ночь Чим боится дышать и, ему кажется, чувствует чужой взгляд, хотя старший мерно дышит во сне и упирается подбородком ему в макушку. Первые разногласия появляются в еде. Намджун заказывает пиццу и достает из холодильника мороженое, но Чимин твердо заявляет, что не будет это есть. В ответ на это Ким просто заказывает еще и салат, но Паку неловко за то, что он заставляет старшего менять пищевые привычки. Это он здесь прима балета, которую тренер будет гонять по залу лишний час в день из-за набранного килограмма. Это Джун здесь тот, кто платит, и младший неуверенно косится на него во время завтрака, пока он читает новости на планшете. Вечером, после тренировки, Чимин пытается остаться с Сокджином, но тот, поймав взгляд Намджуна, говорит, что сегодня у него будет гостить друг, и что намного удобнее будет Паку переночевать где-то в другом месте. Он чувствует себя преданным, когда садится в знакомый внедорожник с пледом на переднем сидении; обманутым, когда машина тормозит у чужого высокого дома, а не у трехэтажной развалюхи. В этот вечер старший целует настойчиво, прижимает Чимина к стене и лезет к нему под футболку, посылая по телу электрические разряды и заставляя внутри что-то сладко сжиматься, когда чужие ладони скользят по груди. Чим выдает звонкое «ай», чувствуя, как пальцы щипают соски, и бьется о стену затылком, шипя от тупой нахлынувшей боли. Кажется, он портит момент, потому что Ким тихо посмеивается, перенося его на кровать. Этой ночью они опять просто спят. Город греется в розово-желтых и синевато-белых лучах рассвета, которые мазками окрашивают верхние этажи красивейших зданий, когда Пак разминается перед тем самым окном, осматривая утренний пейзаж. Сегодня воскресенье, а значит, нет тренировок, но если днем не будет физической активности, Чимин знает, он будет чувствовать себя нехорошо к вечеру. Он любит растягиваться, чувствуя тянущую боль в связках и мышцах, а когда в лицо светит яркое солнце, это делать приятно вдвойне. Любимое его упражнение – это коснуться носом коленей стоя, пока руки, сцепленные за спиной в замок, становятся почти параллельны полу. Достигая критической точки, он чувствует, как по телу проходит чистая, прозрачная энергия, и оно очищается, становясь еще красивее и здоровее. Абсолютно расслабиться мешают чужие шаги. Чим медленно выдыхает, прежде чем приготовиться выйти из позы, но его руки неожиданно удерживает чужая ладонь. В это же время бедра касается вторая и ведет вверх, замирает у промежности кончиками пальцев и оглаживает мышцы, несильно сжимая упругую плоть. Мальчик хнычет, призывая себя опустить, и получает несильный шлепок – скорее продолжение ласки, прежде чем его мягко тянут наверх за «замок» рук. - У тебя прекрасное тело, - шепчет Намджун, прежде чем подхватить Чимина под бедра, заставляя подпрыгнуть, и прижимает к окну. Старший целуется так, что становится одновременно одуряюще хорошо и удушающе страшно; в нем столько силы и властного напора, что Чим теряется, держась за чужую шею и пытаясь обвить ногами за поясницу, все еще боясь упасть. За его спиной – бездонная пропасть в десятки этажей; вдруг представляется, что крепкого стекла сзади нет, и Чимин паникует, пытаясь вырваться и сбежать. – Я держу. Чимин ему верит. -- Они опускаются на диван, вернее, Намджун его туда переносит, и теперь младший устраивается на чужих коленях, отвернувшись в неуверенности к окну. Ким пользуется открытой шеей и щекотно ведет по ней дорожку из поцелуев, массируя влажную кожу настойчивым языком, пока добирается до плеча. Он даже не мелочится оттягивать ворот – просто одним движением стаскивает футболку Чимина, наслаждаясь его трепетными стонами и подрагивающими руками, все еще поднятыми над головой. У мальчика персиково-молочная кожа с розоватым отливом – настоящее полотно, требующее алых и синих следов; но это все позже, когда он вдоволь насытится нежными, неторопливыми ласками, исследуя каждую очерченную мышцу. У Чимина высокие девичьи стоны, когда Джун зацеловывает ему грудь и щекочет языком вершины сосков, широко оглаживая бока. Чувствительное тело бьется под лаской, маленькие ладошки зарываются в волосы Кима настойчиво-нежно, стараясь держать на нужном расстоянии. Намджун празднует маленькую победу, когда чувствует, как младший неосознанно потирается о его бедро, но ему хочется больше, он не для этого столько времени завоевывал свою принцессу. Поясница Чимина послушно прогибается, когда Ким давит на нее ладонью, заставляя прижаться ближе к себе настолько, чтобы их возбуждения отделяли лишь несколько слоев ткани; мальчик пищит и снова хочет отвернуться, но мужчина лишь обхватывает его затылок ладонью, втягивая в мокрый поцелуй. Слюна течет по подбородкам и щекотно скатывается вниз по шее Чимина, потому что Намджун заставляет его задрать голову из-за разницы в росте. Не так, бьется у старшего в голове, когда он отрывается от раскрасневшегося личика и старается заглянуть в чужие затуманенные глаза. Ему это не удается, потому что мальчик крепко зажмурился, часто-часто дыша, и отчаянно-сильно цеплялся пальчиками за кимовы плечи. Весь он был таким нежным, прекрасным и маленьким, и его до одури хотелось всего и полностью – съесть, выпить или стереть в мелкую пыль; Джун не думает о последствиях, когда просит: - Сделаешь мне хорошо своим ротиком, м? – и шепчет, больше сам себе: - Он для этого создан… Чего Ким не ожидает, так это того, что Чимин вырвется из его рук, соскакивая с дивана, схватит снятую футболку и опрометью кинется прочь, убегая на второй этаж. Наверху хлопает дверь; скорее всего, мальчик закрылся в ванной. Вот черт. Он дает Паку полчаса на «поплакать», а после стучится в дверь, которая на пробу оказывается не запертой. Чим сидит, прислонившись спиной к стенке ванны, и смотрит в окно, ловя золотые солнечные лучи, что ложатся на его мягкое лицо и очерчивают аккуратный носик и припухшие губы, высветляют белесым все еще красные глаза. Эта картинка настолько отличается от той, что Намджун увидел впервые, на сцене, что внутри сжимается маленький комок нежности. Ким садится рядом с Чимином и смотрит с ним в одном направлении. Тот даже не двигается, только сжимается сильнее, а взгляд становится увереннее и глубже. - Прости, - сдавленно шепчет танцор, упираясь подбородком в колени. – Мне страшно думать об этом. Это… неловко, - последнее он говорит, полностью спрятав лицо, и его слова почти что теряются, заглушаемые коленями. - Я дам тебе время, Чимин, - «но не больше, чем захочу сам», додумывает Намджун, вспоминая, как дрожал под ласками мальчик. Это тело – его, и именно Ким должен откусить от пирога первым. -- Чимин подпускает Намджуна к себе через совсем недолгое время: он сам обнимает старшего со спины и утыкается носом тому меж лопаток, неразборчиво бормоча что-то. Сегодня занятие было для него слишком тяжелым, и теперь ему отчаянно нужно тепло и быть кому-нибудь нужным после того, как Сокджин отчитывал его перед всей группой. Старший просто легко поднимает Пака и несет на второй этаж, бережно, как песочного, укладывая на кровать и мягко касаясь губами щеки. Этот мальчик – настоящее сокровище, хрупкое и пугливое, которое можно разбить, как капли росы, сделав что-то не так. По дороге домой он тихо-тихо плакал, стараясь сильнее отвернуться от цепкого взгляда мужчины, но Ким не был бы Кимом, если бы не умел ловить малейшие смены настроения людей. Он вряд ли узнает, что происходит с Чимином там, в зале, не сможет высчитать цену его красоты и невозможной растяжки, но то, что он видит перед собой, ему определенно очень, очень нравится. На младшем из одежды только домашний костюм и теплые носки, которые тот никогда не снимал при Намджуне; он знает, что может увидеть под слоем ткани. Ким множество раз выцеловывал сбитые в кровь пальцы Сокджина, с трепетом оглаживал его деформированные суставы и повторял, насколько Джин прекрасен. Пришло время Чимина узнать, на что способна маленькая страсть Намджуна. Мальчик тянется к его рукам, требуя остановиться – он явно стесняется своих ног, - но старший упорно освобождает маленькие ступни из плена и отбрасывает милые носочки нежно-голубого цвета подальше, ставя аккуратные ножки себе на ладони. - Ты очень красивый, - который раз шепчет Джун, касаясь губами лодыжки, захватывает ими всю круглую кость, поднимается дорожкой из поцелуев выше и очерчивает кончиком носа проглядывающие синим и фиолетовым венки. Сверху слышатся глубокие вздохи и изредка прорезающийся жалобный голос – кажется, Чимин плачет, спрятав лицо в кулачках. – Что такое, милый? – он прислоняется щекой к красиво очерченной коленке и всматривается во влажное красное личико наверху. - Они уродливые! – срываясь, громко говорит Пак, заходясь в особенно сильных рыданиях. – И ужасные! Они больше никогда не станут нормальными! - Пусть. Они безумно правильные, Чимин, разве тебе никогда так не говорили? – Намджун старается говорить ласково и спокойно, но внутри чувствует глухое раздражение из-за того, что этот ребенок постоянно плачет. В последнее время мальчик был сам не свой: улыбка исчезла, из зала он выходил на час-полтора позже и смотрел загнанно, пытаясь взглядом сказать что-то, чего Ким не может понять. - Мой отец говорит… - Пак приподнимается на локтях, а затем, к разочарованию Кима, и вовсе садится; однако, он все еще позволяет оставлять на своей коже легкие поцелуи. – Он говорит, что это все отвратительно, и что мне следовало пойти в нормальную мужскую профессию, - мальчик ерзает по кровати, и старший быстро смекает, что тому неуютно и холодно. Через пару минут Чимин полностью завернут в теплое одеяло и объятия Джуна. – И что мать была полной дурой, отдавая меня на танцульки, и вот, что это все сделало с моим телом. Намджун слушал, слушал неожиданные откровения и все никак не мог в них поверить; забирая шесть дней в неделю мальчика с изнуряющих тренировок, с которых тот всегда старался вылетать, а не выползать, чтобы не расстраивать Кима – не мог поверить; побывав на нескольких тренировках и не выдержав вида плачущих от боли детей - не мог поверить; не мог поверить, что балет был назван таким презрительным словом, являясь на деле прекраснейшим из искусств. Все, что ему оставалось – это, не пытаясь подобрать не помогающих слов утешения, нежно целовать Чима, поглаживая его пылающую скулу большим пальцем. -- Намджун снова сидит в зрительном зале спустя три месяца теплой зимы, но на этот раз без вина – он хочет оценивать происходящее на ясную голову. По крайней мере, так себя убеждал сам мужчина, но причина была в том, что Чимин как-то обмолвился, что на дух не переносит запах алкоголя из-за обстановки, в которой он вырос. Шорох аплодисментов возвращает Кима в реальность темного зала и красно-рыжего света, в котором утонула огромная сцена. «Это страсть», - так, лаконично и просто, описал Сокджин новую постановку, из-за которой Чим терял сон и не мог нормально есть, боясь хоть немного ухудшить данные. Мальчик вообще слишком нервничал в последнее время, все чаще сам целовал Намджуна, но все было пылко и коротко, как-то отчаянно, будто Чимин прощупывал почву, нуждаясь в опоре, но вскоре понимал, что не сможет найти ее ни в ком более, кроме себя самого. Это вовсе не значило, что старший ему никак не помогал. Просто порой эту самую помощь нельзя ни разглядеть, ни почувствовать сразу – она окружает тебя в мелочах, таких, как подвезти из школы при наличии (ежедневного) свободного окна в расписании, восхититься растяжкой воскресным утром или напомнить, что от лишней порции салата мальчик никак не потолстеет, но наберется энергии для новых дел. И вот оно – то, ради чего они вместе работали каждый день, шаг за шагом поднимаясь на маленькие ступеньки крутой лестницы. Вступает оркестр, ведущую роль в котором занимает, как всегда, скрипка, и в огненном свете появляются облаченные в белое фигуры, создающие фон постановки; они рисуют идеально-ровный полукруг, сохраняя его даже после связки сложнейших элементов. Полукруг рассыпается в шахматную доску, когда музыка вступает с новой силой. Множество людей, одетых в белое, но с черным узором в области сердца, кружат в танце и держатся друг за друга, кучкуются в группы и соперничают между собой. Но тут все стихает, когда на сцене появляется решающий персонаж. Это Чимин, Намджун может видеть его даже с ярким макияжем и уложенными волосами. Мальчик одет полностью в черное, но на груди с левой стороны красуется белый узор. С появлением новой фигуры действо переходит во что-то стройно-стихийное, в какой-то степени страшное: Чимина окольцовывает сразу несколько белых кругов людей с черными сердцами, в то время как он равнодушно принимает их ненависть, исполняя элементы четко и быстро, но без размаха, как если бы изображал заключенную в тело душу. Несколько раз Пака выкидывает за пределы сцены – и тут же он появляется с другой стороны, пытаясь пробиться сквозь белую стену. Круги расходятся и отступают к краям сцены, образуя белые берега; и здесь начинается решающая часть. Чимин начинает кружиться, долго, выбрасывая под малым углом ногу, чтобы затем кружиться еще. Движения становятся реже и шире, его герой в отчаянии и всеми силами старается выразить свои чувства хотя бы наедине с собой. Но тут круги снова начинают собираться, они давят героя своим большинством, и тот сгибается под их напором, в конце концов оставаясь на сцене маленькой черной точкой. Это еще не конец; печально тянется партия скрипки, и прожектор высвечивает еще одну фигуру – абсолютно белую, она движется медленно и легко прямо к Чимину, склоняясь над мальчиком, чтобы предложить свою руку. Тот неверяще смотрит на подошедшего человека, с опаской оглядывая его – ведь только что почти такие же люди заставили героя чувствовать себя брошенным. Но нет; второй персонаж дружелюбен. Рука оказывается принятой, теперь герои на пару расталкивают вновь появившихся на сцене персонажей с черными сердцами. В конце концов, все побеждены, и двое исполняют финальную партию, застывая в объятиях в конце. Зал взрывается аплодисментами. Зрители встают со своих мест, с жаром благодаря артистов, кто-то выбрасывает на сцену букеты, предназначенные солистам. Те кланяются так, что, кажется, растрясут себе головы, прежде чем упорхнуть со сцены, утирая глаза. Чимина уводит Тэхен, с которым он и исполнил финал постановки. Зал аплодирует, а Намджун дышит через раз, представляя, через что Чимину пришлось пройти - играть ведущую роль во всей постановке, готовясь к этому почти полгода часами. Ким помнил эту постановку – когда-то в ней исполнял сольную роль и Сокджин, и по его же словам каждый знал, что Джин не даст эту роль абы кому. Главной интригой была именно сольная партия – до последнего никто, кроме тренера и группы, не знал, кто окажется на месте главного персонажа, и выбранный танцор не имеет права раскрыть эту тайну никому, даже самым близким. И Чимин, этот маленький и слабый Чимин, несколько месяцев к ряду держал все переживания в себе, справлялся с огромным давлением в одиночку, не смея даже попросить утешения, потому что – как утешить, если не знаешь, что произошло? Да и была в Паке какая-то соринка, которая не давала ему подходить близко, просить о чем-то или требовать вполне очевидных вещей, о которых Намджун иногда забывал – оставить одного, дать посидеть в тишине или не трогать себя; он просто принимал все, что давал ему Ким, будучи абсолютно пассивным и… боящимся сделать что-то не то? -- - Намджун, - беспокойно зовет его Джин, как только мужчина спускается за кулисы. У младшего подрагивают руки и бегают глаза, да и сам он выглядит запыхавшимся. – Намджун, ты нам нужен, пожалуйста… - Что такое? – он давно не видел Сокджина таким. Осматривая друга внимательнее, Ким понимает, что дело серьезное – и даже сверх этого. – Джин, расскажи мне, пожалуйста, что случилось, - его приходится встряхнуть за плечи, чтобы привести в чувство. Танцор ошалело хлопает глазами. - Чимин, он… у него была своя гримерная, чтобы он мог хорошо подготовиться, но сейчас он просто… помоги мне. Я слышал, как он говорит твое имя, но он не подходит к двери… Намджун начинает понимать, что случилось, и кидается в сторону артистических, чуть не сбивая выносящих декорации рабочих, пока пробирается к заветной двери, на которой красуется табличка с именем Чима. Дергать ручку оказывается бесполезно – комната заперта изнутри. Что-то неправильное и волнительное сжимается внутри у Намджуна, когда, приложив к тонкому дереву ухо, он не слышит абсолютно ничего. - Чимин, Чимин, это я, - зовет он севшим голосом, стуча в дверь. Приходится откашляться, чтобы говорить громче. – Чимин! Если ты не откроешь чертову дверь, клянусь, я вышибу ее и запру тебя в своем доме навечно! – он бьет в дерево еще несколько раз для надежности, чтобы вновь ничего не добиться. Остальные ученики взволнованно столпились в нескольких метрах, не решаясь подходить ближе к взбешенному мужчине, от бессилия прислонившемуся лбом прямо к именной табличке. Последней каплей на намджуновы нервы становится глухо стукнувшаяся об пол какая-то маленькая вещь. «Таблетки», - скребущим эхом пронеслось в голове, когда вслед за стуком послышалось тихое бренчание. Кто-то из сильных танцоров уже готовится вышибать дверь, когда толпу учеников разрывает бегущий Сокджин, ведущий за собой мастера по замкам. -- Чимин лажанул. Он так сильно лажанул, не докрутив этот поворот и чуть не грохнувшись прямо в самом начале партии, которая должна была показать его лучшую сторону, но стала полным провалом. Сейчас Джин наверняка жалеет, что не поставил Хосока, а Намджун, сидящий на балконе перед сценой, окончательно разочарован. Он столько вложил в бездарного Чимина, и теперь понял, что все это было впустую, и наверняка его бросит, и еще скажет что-нибудь очень обидное, перед тем, как уйти. Поэтому он плачет прямо на сцене – не из-за аплодисментов, доносящихся отовсюду и шуршащих внутри головы, как шум морского прибоя. На плечах чувствуется сильная, цепкая хватка, ведущая за собой, утаскивающая от жаждущей толпы в темноту, и Пак поддается движению, спотыкаясь за провода и неосторожно расставленные декорации. Его вводят в гримерную, ничего не говоря; Чимин благодарен за подаренную тишину и отсутствие вопросов, потому что все, чего он хочет сейчас – чтобы в этом здании совсем-совсем никого не осталось. Только тогда он, быть может, сможет почувствовать немного покоя. Перед носом появляются две вытянутые белые таблетки с поперечным разрезом посередине. Они красивые, думает Чим, прежде чем принимает стакан с водой и с небольшим сожалением глотает лекарство. Ему жаль, что такие красивые вещи пропадут в его теле, на которое даже нельзя без отвращения посмотреть. Его заботливо укладывают набок и укрывают толстовкой, спрашивая, как он себя чувствует. Чимин отвечает «нормально», только чтобы от него отвязались, и вскоре мягко прикрывается ведущая в комнату дверь. Он не видит того, кто ушел – стена ванной, врезанной маленьким прямоугольником в угол гримерной, закрывает обзор. Зато аккуратную баночку с таблетками, оставленную на столике, видно хорошо, когда Пак возвращается, щелкнув замком. На ней черными буквами выведено название успокоительного, но Чимин знает, что оно не поможет, если использовать привычную дозу. Эти таблетки держали его на плаву все те месяцы, но сейчас они должны постараться лучше. Он сворачивается калачиком на диване, смотрит в ящик в паре метров от себя. В нем лежит использованная баночка воска для волос, невидимки и что-то еще, заброшенное перед началом его провала; что ж, похоже, его макияж сегодня – единственная красивая вещь, которую Пак смог дать зрителям. Чим рассматривает таблетку, прежде чем положить себе в рот. Каждая из них идентична другой, они белые, будто не существует других цветов, одинаково-правильные, как артисты заднего плана. Они идеальны, прекрасны. Ему нужно стремиться к этому идеалу, думает Пак, доедая десятую. В дверь стучат спустя несколько вечностей – может, это и не те, кого Чимин знал раньше, может, это другие цивилизации, нашедшие его тело через сотню веков. Звук громкий, он пульсирует внутри мозга и разлетается по костям, и Чим хмурится, укутывается плотнее, бормочет что-то, он не знает, что именно, но, наверное, чтобы от него поскорее отстали… Намджун Ящик, на который он смотрел так старательно, покачивается из стороны в сторону, как в колыбели, его контуры разлетаются и становятся мягкими, как солнечный свет на крышах домов… Намджун Глаза затягивает пленкой; он пытается дышать глубже, но у него не выходит – воздух попросту не хочет давать ему облегчения. Пак чувствует, что его куда-то затягивает, бьется и хочет вырваться, ему так одуряющее страшно, и кровь, кажется, останавливается в теле; становится мокро и холодно. Его грудь сильно болит оттого, как в нее отчаянно бьется сердце. Наверное, оно хочет сбежать от такого хозяина, и Чим почти готов его не держать, но оно принадлежит не ему, а кому-то другому. Намджун Губы раскрываются в тихом и хриплом стоне – ему просто нужно выпустить как-то то, что сидит у него внутри. Чужой голос стихает, дверь оставляют в покое. Он пробует открыть глаза, но их будто держит закрытыми какая-то сила, как тяжелые закрытые ворота, крепко вбитые кольями во влажную землю. Ему холодно, дико холодно – кто-то открыл окно? – и панически, удушающе страшно упасть в густую и глубокую темноту; Чим кричит, просит летающие рядом тени его спасти, но их шелковые хвосты лишь гладят мокрые щеки, утаскивая туда, вниз…