Фарфоровая балерина

Чимин просыпается долго и больно. От живота до горла волнами катается тошнота, подходя то дальше, то ближе, и отдает где-то вверху головы, а в теле такая дико-легкая слабость, будто он ничего не весит, но одновременно неподъемен. Чим пытается дышать глубже, но воздух выходит из груди со слабым стоном, отчего пугается и он сам, и сидящий чуть поодаль человек. Человек вздрагивает, привстает и трясет головой, укрытый серо-синей темнотой ночи. Когда силуэт приближается, Чимин узнает в нем Сокджина. Тренер садится на кровать и вздыхает, роняя голову на руки, трет ладонями красивое лицо. Видно, что он хочет что-то сказать, но не знает, как это сделать. - Намджун волновался, - вдруг выдает он, и что-то движется внутри у мальчика неприятно при воспоминании о последних мыслях, которые крутились вокруг мужчины. – Ты звал именно его и не подходил к двери, и мне пришлось… он в курсе произошедшего, в общем, - заканчивает Сокджин и поворачивает к нему голову. Его широкие плечи поникли, а ровная обычно спина ссутулена самым некрасивым образом, и Чимин сдерживает желание по ней хлопнуть. Но тут его мысли занимает другое: он думал, что имя Намджуна отдавалось только в его сознании, а теперь выясняется, что… - Я… звал? – хрипит он, снова чувствуя головокружение. Тренер кивает и подсаживается поближе, кладет руку поверх ладони Пака и чуть сжимает, теребя короткие пальцы. - Надеюсь, ты понимаешь, что… что больше никаких серьезных ролей? Ты отлично справился в этот раз, пусть и завалил элемент, но то, что случилось, неприемлемо. Мне не нужны проблемы, Чимин, никому не нужны. Тэхену, который имел неосторожность оставить рядом с тобой таблетки, тоже. Намджун с него три шкуры спустить хотел. Мальчик пытается кивнуть, чтобы показать, что он понял. С ним могло происходить все, что угодно, но тихо и неприметно, чтобы это никак не было связано с Джином и группой, но он допустил громаднейшую ошибку – наглотался таблеток прямо после выступления, и пусть его наверняка вывезли через черный ход, репортеры скоро выпустят предсказательные статьи с вариантами развития событий. - Джун помог нам все это уладить и сделать так, чтобы не вышло ничего порочащего, - тем временем продолжает Сокджин, говоря в темноту. Чим чувствует неудобство и щекотку рядом с ушами и только через некоторое время осознает, что по его лицу катятся слезы. – Но… Чимин, ты красивый. Талантливый, боже, какой у тебя прыжок. И зритель наверняка захочет видеть тебя еще раз, и я позволю этому случиться, не волнуйся. Но как я могу быть уверен, что в следующий раз ты не сделаешь чего-то более серьезного? Будь в банке больше таблеток, ты бы здесь сейчас не лежал. «Будь в банке больше таблеток», - думает Чим и хвалит себя за то, что выжрал почти все в период генеральных прогонов. «Больше никаких серьезных ролей», - развивается эхо и отдается спокойным и ровным «насрать». - Хорошо. Это все? – спрашивает он, игнорируя вопрос и повернув голову так, чтобы смотреть прямо в чужие глаза. Он пробыл с этим человеком двенадцать лет, прожил, наверное, шесть, но все, что ему сказали после тяжелого срыва – это обещание отрезать пути к главным ролям и напоминание о репутации студии. Люди перегорают, исчерпывая лимиты. Пак перегорел тоже. Джин вздрагивает, как окаченный волной ледяной воды, шепчет тихо: «Прости», - и выходит прочь, оставляя Чимина одного в темноте. -- Первое, что видит Намджун после того, как вбегает в гримерку – свернувшегося на диване Чимина, странно вывернувшего голову, будто заснул, пока поворачивался. Его волосы были мокрыми от пота и слиплись из-за смешения с воском и лаком, а макияж растекся по лицу. Даже под слоем грима было видно, что мальчик просто чертовски бледный, а соленые капли на его шее наверняка ледяные. Медики подходят быстро, ведь целый штат дежурит прямо на месте на случай возможных травм; отравление препаратами, говорят они, вынося мальчика для оказания помощи, в то время как взгляд Кима цепляется за подкатившуюся к стулу белую баночку. Успокоительное, читает он, и обнаруживает, что таблеток не осталось. Сердце ухает вниз и бьется о землю при мысли, что Чим мог выпить их все. На выходе из комнаты обнаруживается Хосок, успокаивающий трясущегося Тэхена, которого бьет мелкая дрожь, а слезы неконтролируемо капают на его одежду. Светлая футболка пропитана влагой в области живота – парень рыдает давно. Хосок встряхивает Тэ и заставляет выйти из транса. - Посмотри на меня. Посмотри! – гаркает он, продолжая трясти своего парня. – То, что ты оставил блядские таблетки рядом с Чимином, не делает тебя виноватым. Это сделал он сам, ты в него дозу не пихал, слышишь меня? Повтори. - Лучше скажи это еще раз мне, - перебивает Намджун и откидывает в сторону Чона, вставая напротив младшего Кима. – Еще раз, что ты сделал, Тэхен? Он старался говорить с как можно меньшим раздражением и не делать поспешных выводов, но внутренняя ярость так и требовала схватить пацана прямо за тонкое горло. - Я, - тот задыхается и икает, глотая сопли и слезы. – Я отвел его в гримерку и дал то, что он всегда пьет – всего две штуки, это даже меньше обычного! И я… он вроде как успокоился и не хотел ничего делать, и я просто… простите, я не должен был… Ким сдерживает желание дать Тэхену звонкую оплеуху, когда тот начинает реветь в голос и чуть не сгибается пополам. Хосок рвется его обнять, но старший удерживает его на расстоянии поднятой ладонью. - Тэхен. - Я оставил его одного, чтобы о-он побыл один, я просто… не хотел надоедать, да, я знаю, что в такие моменты нужно… - Ты оставил его одного, - повторил Джун, сжимая в кулак впечатанную в стену ладонь. – Оставил человека с ебаным нервным срывом наедине со своим дерьмом и таблетками, не сообщив никому о его состоянии, я правильно тебя понял? - Правильно, - неожиданно твердо вставляет Хосок, заставляя Намджуна повернуться к себе одним движением руки. – Он оставил Чимина одного, потому что не представлял, что тот сотворит с собой эту хуйню. Он оставил Чимина одного, потому что ему самому не лучше, и ты, - каждую фразу парень вбивает указательным пальцем Намджуну в грудь, - толстый кошелек, не имеешь права сейчас кого-то судить, потому что не сумел разглядеть состояние Чима, проводя с ним больше времени, чем мы вместе взятые, невнимательный ты мудак!.. – он не успевает договорить последнее слово, потому что его затыкает Тэхен, обнимая сзади и прикрывая ладонью разошедшийся рот. – Нет, Тэ, я все ему выскажу… - Шшш… - убито говорит тот, повисая на парне, будто не он только что его затыкал. – Никто ни в чем не виноват. Такое случается. Давайте поедем в больницу, хорошо? Я не хочу кричать еще больше. В итоге его, тихо роняющего слезы, выносит на себе из здания Чон. Прежде, чем Чимин приходит в себя, проходит пара часов. За них они успевают поссориться еще – на этот раз с Джином, и Намджун ясно выражает намерение набить другу лицо за то, что не уследил за его мальчиком. Джин смотрит прямо и гордо, подставляет щеку – давай, заслужил. Джун смотрит в застывшие черты и понимает, что младшему сейчас тоже хреново. Его отпускает. В итоге Сокджин срывается в палату к мальчику – один, аргументируя это тем, что он видел Чимина в плохом состоянии много раз, так что сейчас лучше всего сделать это снова будет ему. Все соглашаются, видя у него в руках салфетки для снятия макияжа. -- Впервые он увидел Чимина в возрасте четырех лет – мама привела застенчивого мальчика в студию в начале лета. Малыш был одет в ярко-красные шорты и майку с нарисованным персиком и выглядел как смуглый пирожок с джемом. Во время первой тренировки он постоянно оглядывался на наблюдающую неподалеку госпожу Пак, ища в ней поддержку и, может, силы, чтобы не заплакать. Джина иногда ставили тренировать малышей, и этот случай исключением не был. Начало было взрывным; с самого начала выяснилось, что способности у Чима колоссальные, растяжка – не детская эластичность связок, а природный талант. В нем были стеснительность, мягкость и грация, как у маленького птенца с черными перышками; мальчика хотелось погладить по голове и чем-нибудь покормить. В шесть было его первое выступление на большой сцене. Спустя два года тренировок Чимин достиг того, что занимался с детьми на год старше и танцевал с ними же на одном уровне, одной сцене, может быть, даже выделяясь. Сокджин не сдержался и попросил потом несколько фото мальчика, чтобы потом распечатать и приклеить к стене над столом в качестве вдохновения. Однако после за Чимом никто не приехал. Прошло полчаса с момента, как всех детей разобрали пришедшие на отчетный концерт родители, но он, один-единственный, сидел рядом с растягивающимся после выступления Джином, у которого возникло неприятное чувство. На тренировках это было заметно меньше, но сейчас мальчик был одет в обычную одежду, и она была порвана и зашита в некоторых местах, а сандалики, кажется, изношены до предела. Это совсем не то, как выглядели дети в его студии. Смутные догадки поселились в сокджиновой голове, но он не решался поверить в них, пока не позвонил госпоже Пак. На десять вызовов женщина ответила не снятой трубкой, и спустя час старший решил сам отвезти ребенка домой. Он записывал когда-то адрес, заполняя строчку Чимина в большой книге при оформлении его как ученика. Сейчас огромный журнал был с ним, и, спросив разрешения тренера, кратко обрисовав ситуацию, посмотрел нужную информацию. Учитель поехал с ними, не желая, чтобы по дороге случилось что-то плохое. Но случилось оно не по дороге, а по прибытии. Уже при взгляде на неприглядный трехэтажный дом с деревянными окнами, Джин хотел подальше от него убежать, но вот он, малыш, тянет его за руку и ведет наверх и по пахнущему кошками коридору, после чего стучит в нужную дверь. Приходится делать это еще и еще, и, похоже, мальчик привык к долгому ожиданию, потому что спокойно ждал громких неровных шагов, прежде чем дверь с грохотом открылась, являя миру женщину с синяком на лице, пестреющим кровоподтеками. Сокджину становится плохо. Он расширяет глаза и пищит, пытаясь спрятать за собой ребенка, чтобы тот ничего не увидел, но мальчик вырывается и бросается к маме, обнимая ее за колени. Старый дом и избитая мать, похоже, не единственное, что приходилось ему терпеть. - Ах, это… простите, я думала, что у меня еще есть время, - глухо говорит Пак, прикрывая ушиб ладонью. На ее симпатичном лице отражается неловкость и такая страшная боль, что кажется, будто то, что Джин терпит на тренировках – комариный укус. – Простите. Простите, - шепчет женщина, поглаживая мягкие волосы сына, и ее глаза наполняются слезами, которые она старается незаметно смахнуть. - Он может переночевать у меня, - предлагает Сокджин, совсем не думая, что ему не отдадут маленького ребенка под честное слово. Какая мать вообще способна расстаться с сыном, пусть даже на одну ночь? – спрашивал он себя раньше, но теперь понял, что, в общем-то, любая, которая хочет его защитить. Чим сидит на кровати Сокджина, болтая босыми ногами, когда старший делает ужин себе и ему. Они оба едят рис, потому что он прост в приготовлении и не влияет так сильно на вес; мальчик кривится и явно хочет чего-то другого. Джин обещает, что, если тот доест свою порцию, то получит две конфеты – одну на сегодня и одну на завтра, - и малыш в считанные секунды сметает все на тарелке. Тогда Ким понимает, что крупно так облажался. В этом доме не бывает ни сахара, ни конфет, и им приходится спускаться в ближайший магазин – благо, времени всего девять, а на дворе лето, - чтобы в итоге уйти оттуда с аккуратным пакетиком леденцов. Здесь штук пятнадцать от силы, потому что даже столько будет многовато, но они договорились, что Чим будет съедать не больше одного в день. Ложатся спать в десять, когда за окном тают мягкие сумерки. Сон для красоты, говорит Джин, укладывая уставшего мальчика рядом с собой на кровать. Второй в его квартире, дарованной отцом, нет, зато та, на которой он спит – огромная, двуспальная, на ней одно удовольствие просыпаться ранним утром в обнимку с одиночеством. Сначала они располагаются по краям, чтобы никто никому не мешал; но очень скоро до Кима доносится плач, тихий, едва-едва слышный и глушимый старательно, но у него чуткий слух, какому позавидует любая мать. Парень включает лампу на случай, если Чимин просто боится спать в темноте, но это не помогает. Малыш немножечко затихает, понимая, что его засекли, и героически пытается притвориться, что спит. Сокджин обнимает его со спины и мягко поглаживает по высунутому из-под одеяла кулачку. Пак затаивает дыхание в надежде сойти за успокоившегося, но вырвавшееся из горла хныканье выдает мальчика с головой. - Что случилось? – тихо спрашивает Джин, чуть сжимая крохотную ручку в своей. – Если ты из-за мамы, то она… все будет хорошо, она просто упала и скоро поправится… - Она не упала, - пищит Чим сквозь слезы, сворачиваясь в клубок так сильно, как может. Хрупкое, до ужаса маленькое тельце подрагивает, личико покраснело и блестит из-за слез. – Ее папа ударил. Он всегда ее ударяет, но она ничего не сделала, Джин… и… и-и ему не нравится, что я хожу танцевать, и он говорит, что я плохо танцую, и еще плохо называ-ает маму, а-а она н-не отвечает, и тогда он злится и… - Тихо, - отчаянно шепчет Сокджин, глотая слезы. Он не живет в сказке и знает, сколько дерьма происходит каждый день даже в соседнем доме, но слышать такое от плачущего ребенка, живущего среди насилия и видящего не впервые избитую мать, видеть все это самому оказывается выше его сил. - Джини, не плачь! – малыш разворачивается и обнимает его за шею, утыкается в щеку носиком и так держит, пока они оба не выравнивают дыхание и не успокаиваются достаточно для того, чтобы отлипнуть друг от друга и пойти умываться. С того случая Джин смотрит на мальчика по-другому. Другие дети кричали на занятиях и бежали к родителям в слезах, жалуясь, что им больно – Чимин этого сделать не мог, но смотрел на такое без зависти, просто как на существующую рядом вещь. Другие надевали новые вещи на каждое занятие, у Чимина же недавно появилась дыра на боковом шве изношенной майки. Джин зашивал ее трясущимися руками, а на следующее занятие принес пять штук новых, не таких дорогих, как у детей богатых родителей, но удобных и не рвущихся при каждом удобном случае. А потом случился Намджун. Их познакомили как сына мецената и лучшего ученика, и старший, почему-то, решил, что выебать и так затраханного Сокджина в укромном уголке декораций, пока тот не может чувствовать собственных ног – идея отличная. Не сказать, чтобы Джин был особенно против: его молодое тело, едва переступившее порог двадцатилетия, требовало любви, ласки и крепкого члена, бьющего по простате со скоростью отбойного молотка. Намджун целовал его ступни трепетно со страстью ценителя и заваливал комплиментами, и парень утопал во всем этом – и, конечно же, в роскоши двухэтажной квартиры, в которую его приводил Ким. О Чимине Джин решает не заикаться. Да и не нужно оно – в конце-то концов, они с Джуном просто любят друг друга в удобное для обоих время, никакой близкой связи здесь нет. Да и постель у них постепенно сходила на нет с каждым разговором, после которого они все больше понимали, что им интересно друг с другом говорить, но тела приелись и стали несексуально-родными. Через полтора года таких отношений они стали просто общаться и, иногда, когда заест одиночество, делить постель. Через два у обоих появились новые увлечения, а дружба осталась. Пак начинает почти что жить у Сокджина лет с десяти. Обстановка в том доме ухудшается в геометрической прогрессии, и мальчику много проще ночевать у Кима, чтобы иметь возможность спокойно вернуться с тренировки и сделать уроки перед тем, как хорошо выспаться для следующего дня. Мальчику тяжело оставлять наедине с отцом мать, но однажды он приходит с покрасневшей щекой и на безмолвное «кто?» отвечает коротким «Мама. За то, что назвал отца ничтожеством». Джин не позволяет Чимину бывать у родителей больше раза в две недели. Это происходит за полгода до последнего выступления. Намджун спускается за кулисы, чтобы в очередной раз его похвалить и познакомиться с артистами. Сокджину не нужно объяснять, что именно здесь мужчина высматривает, зачем повысил финансирование и почему заприметил Джина тогда. Нет, он не свозит к себе скопом мальчиков для их развращения – просто смотрит, общается, впитывает чужую легкость и грацию, и лишь иногда позволяет себе задержать внимание на ком-то подольше. Но с Чимином что-то не то, оно чувствуется во взгляде Намджуна, который хочет сожрать мальчика, судя по адскому пламени в глазах. Джину больно отпускать Пака с Кимом через два вечера (он не признается, что хотел бы, чтобы Чимина отвезли к родителям, а не в дом к Намджуну). На тренировке мальчик спрашивает о старшем Киме и рассказывает, как спрятал подальше цветы, поставив их за шкафом у окна и закрыв от лишних взглядов простыней. Сокджин расслабляется, понимая, что ничего такого младшему не сделали. Пак становится задумчивым, но улыбается чаще с течением времени. Джин хочет думать, что Намджун делает все возможное, чтобы Чимин чувствовал себя счастливым. Он говорит старшему за воскресным ужином, чтобы тот не смел трогать мальчика против воли, на что тот только улыбается мягко и говорит, что Пак похож на хрупкий цветок. Странно, но это сравнение успокаивает Сокджина. Он думает, что все будет в порядке. Нервы у мальчика сдают в день выступления. В дни подготовки он становится пассивным и соглашается со всем, что ему говорят, кивком головы, даже не слушая. Джин честно пытается его успокоить, но трясучку перед исполнением самой важной роли за всю жизнь не уберешь простым похлопыванием по плечу. Он видит, что происходит с ребенком, который рос буквально у него на глазах, и чувствует страшное бессилие оттого, что не может ничего с этим сделать. Никто не исполнит эту партию лучше Чимина, да и поздно уже что-то менять, когда хореография разучивалась несколько месяцев к ряду. Он надеется, что все будет в порядке. Но оно не в порядке. До ученика не могут достучаться пару минут, прежде чем Джин бежит за мастером, натыкаясь по пути на Намджуна. В больницу едет вместе с Чимином и держит его холодную влажную ладошку в своих дрожащих руках, игнорируя предложения успокоиться и не капать всем на мозги. И теперь, зайдя в палату с пачкой салфеток, Сокджин понимает, сколько хуйни натворил. Берег от одного – гробил другим; защитил от побоев в доме – искалечил на тренировках. На больничном одеяле остаются маленькие темные пятнышки, пока старший протирает чужое лицо, аккуратно касаясь кожи, чтобы смыть потекший грим. Он несет совершеннейшую дрянь, стараясь быть и выглядеть как можно жестче, чтобы отбить все желание мальчика дальше заниматься балетом. Чимин не послушает, он на сцене живет, он вообще ничего другого в жизни не видит, кроме станка, но так будет лучше; быть может, он обидится на него и весь мир, уйдет из спорта к чертям и займется, наконец, тем, что проживет свою жизнь нормально, без срывов, таблеток, деформированных суставов и слетевшей из-за диет иммунной системы. Он может даже возненавидеть Джина, пусть, главное, рядом будет Намджун, хотя бы до того момента, как мальчик оправится и станет самостоятельным. - Я не думаю, что он хочет меня сейчас видеть, - криво улыбаясь, хрипит Сокджин, выходя из палаты, когда остальные подрываются со своих мест. – Я не думаю, что он хочет говорить с кем бы то ни было. Тэхен, как всегда, не слушает. Парень вскакивает и пролезает под кимовой рукой, врезается в дверь, прежде чем на него наваливается Хосок. Они устраивают совершенно кошмарный балаган, и Намджун выгоняет всех к черту, оставаясь сидеть в коридоре в сломанном одиночестве. -- Ким входит в палату через час, надеясь, что Чимин успокоился или заснул. В любом случае, он не собирается сейчас говорить и еще больше давить на ребенка; лишь целует в чистый лоб и хочет уйти, пожелав доброй ночи, но маленькие пальчики хватаются за край больничного халата, на короткий миг цепляя белую ткань. - Хочешь, чтобы я остался? – на всякий случай уточняет Намджун и дожидается утвердительного мычания, чтобы сразу же после избавиться от пальто и подтащить к кровати стул. Ладошка мальчика умещается в кимовых пальцах; взяв ее в свои ладони, он укрывает руку выше запястья. Пак вертится и спрашивает, сколько ему нужно еще здесь лежать – в его голосе нет даже тоски, будто вопрос всего лишь о конце очереди. Ким обещает сделать так, чтобы Чимина не таскали по психиатрам и выпустили к завтрашнему вечеру, если он, конечно, не хочет поговорить с кем-то третьим о том, что случилось. - Хочу к тебе домой, - голосом всегда получающего свое ребенка отвечает на это Пак, немного хмуря неяркие черные брови. Намджун посмеивается, даже не стараясь скрыть, насколько ему приятно (игнорируя факт, что больше мальчику, по сути, пойти некуда). Чимина все еще тошнит, даже после всей неприятной херни, которую с ним пришлось сотворить для выведения из организма таблеток. Он морщится и утирает со лба пот, слабо хватается за пальцы старшего в поиске успокоения, видимости, что все хорошо или будет хорошо. Мальчик настолько слаб, что не может нормально заплакать – слезы собираются в уголках глаз, но не оформляются в полноценные капли. Чим просто выглядит как котенок, которого принесли с дождя и положили на одеяло (которое он, к слову, откидывает и укрывается обратно несколько раз за каждые полчаса, потому что не может определить, жарко ему или холодно), и Намджун не удерживается от того, чтобы протянуть руку и пропустить жестковатые из-за средств и событий черные волосы через пальцы. Пак морщится сильнее и сжимает чужую ладонь с такими усилиями, будто хочет выразить благодарность. Ким не обзавелся детьми к своим тридцати, но ему кажется, что что-то похожее чувствуют смотрящие на больных сыновей матери. Утро их встречает уютной серостью, в которую бы завернуться, как в огромное одеяло, но у них только тонкое больничное, вовсе не помогающее от озноба. Чимину становится лучше – он даже просит поесть, но из больничной еды съедает только ложки три каши, которые в него старательно впихивает Намджун под предлогом того, что дома удастся поесть чего-то получше. Мальчику приходится поотвечать на вопросы врача и пройтись по нескольким кабинетам, прежде чем доктора, убежденные (взяткой), что его можно больше не держать в стационаре, отпускают Чима восвояси. Пак падает на кровать сразу же, как они поднимаются в спальню, и лежит так где-то с полчаса, смотря на живущий своей жизнью город в окно. Он не может видеть с этого ракурса свою студию, или дом, в котором жил в детстве, и это, несомненно, лучшее, что есть в доме у Кима. Намджун заставляет Чимина подняться (вернее, несет его на руках) и переместиться в душ. Тогда они впервые видят друг друга полностью без одежды – старший просто отказывается оставлять все еще слабого мальчика одного, а тому интересно зайти немножечко дальше. Он прижимается мягкой щекой к намджуновой груди и обхватывает того за талию, чуть покачиваясь, как при медленном танце. Мужчина отчаянно унимает любые не-отеческие чувства и пытается успокоить опускающийся по животу жар, но младший жмется сильнее и притирается, будто хочет почесать все тело о Кима. Башню сносит, когда он разворачивает Чимина спиной и вжимает в ярко-красный кафель стены в душевой кабине и кусает за шею, левой рукой оттягивая за волосы, правой выкручивая сосок, коленом раздвигая стройные ноги. От неожиданности подросток пищит и пытается вырваться, но его лишь сильнее вжимают в стенку, нашептывая обещания отпустить, если будет хорошим мальчиком. Чим все еще после срыва, после болезни, ему нужны покой, нежность и ласка, почистить зубы и смыть с волос воск, но все, что может делать Намджун – эгоистично вылизывать уже залитую горячей водой шею, чувствуя вкус вчерашнего пота. Он отстраняется резко, собрав оставшееся самообладание, и разворачивает Чимина лицом к себе. У мальчика взгляд мутный и тело дрожит, а на шее красуется след от зубов. - Блядство, - вещает Намджун, выдавливая на мочалку гель для душа, которым растирает все чиминово тело в течение двадцати минут, мягко промывая каждый участок гладкой, чуть смуглой кожи. После, смывая пахнущую свежестью пену, он хочет проделать все это еще раз, но переходит к волосам; Пак постанывает своим девичьим глухим голоском, будто Ким массирует ему не голову, а простату. Хорошая, к слову, идея, начать потом именно с этого, но пока – отмыться ото всего, что случилось. Он позволяет мальчику помыть и себя, о, он много чего, на самом-то деле, может ему позволить – выходит неловко, но намного быстрее, и хихикающий над погребенным под пеной шампуня Намджуном Чимин выглядит просто очаровательно, так, что Ким готов отдаваться в маленькие ладошки три раза на дню. До кровати ребенка доносят завернутым в огромное полотенце и укладывают на шелка, позволяя устроиться поудобнее. Он тянет за пояс халата Намджуна, развязывая, и белая ткань расходится в стороны, когда тот нависает над Паком, упираясь по обе стороны от его головы. Младший опять хмурится, выводя пальчиком прямые линии по чужому торсу. Он раскрывает рот, резко вдыхая, замирает и сглатывает, прежде чем тихо заговорить. - Ты красивый, - с упреком выдает Чим, прежде чем довести палец до паха. – У тебя ведь много было людей в этой постели в последние месяцы? Ох, что это? Ким не сдерживает улыбки и наклоняется, целуя Чимина в нос. - Не было. Не хочу никого. Тебя хочу, принцесса, - после он оставляет дорожку поцелуев по остро очерченной челюсти, прежде чем продолжить: - Пока я хочу кого-то одного, я не смотрю на других, Чимини. Это все, о чем ты должен думать сейчас, хорошо? Позже ты поймешь. Мальчик кивает и хочет накрыть кимов член ладонью, но тот его останавливает и целует в шею в последний раз, прежде чем встать и набрать доставку еды. -- Чимин отдыхает ровно три дня, прежде чем просится на тренировку. Намджун немигающе смотрит на полностью одетого парня, собравшего сумку и уже надевающего кроссовки, как бы намекая - если не отвезешь сам, я сумею добраться. Они едут в абсолютной тишине по не до конца проснувшемуся весеннему городу, освещаемые розовато-рыжим чистым утренним светом сквозь окно внедорожника. На младшем тренировочные черные штаны из тянущегося материала, красиво облегающие его твердые пышные бедра, и тонкая трикотажная кофта на застегнутой молнии (середина марта неожиданно выдалась очень теплой), и все это делает Пака таким юношей, молодым и изящным, как на картинках, что Ким напоминает себе смотреть на дорогу, хотя взгляд упрямо соскальзывает к закинутой на другую ноге и аккуратным ступням в черных кроссовках. Блестящие волосы Чима чуть шевелит ветер из приоткрытого окна, открывая светлый и чистый лоб, и он прикрывает глаза, подставляя лицо прохладному воздуху. Намджун забывает дышать. Джин встречает их застывшим лицом и нахмуренными бровями, однако не говорит ни слова против, когда мальчик идет к станку. «Осторожно», - просит взглядом Намджун. «Я пробыл с ним большую часть его жизни», - обиженно смотрит Сокджин и хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание. Ким возвращается в зал спустя четыре часа, успев навести шороху в главном офисе и проверить текущие проекты, раздав после новые поручения и указав на недочеты. Обычно ему хватает заезжать на несколько часов утром и вечером, в течение дня, будучи постоянно на связи и работая дома, и сегодняшний день, на счастье, не становится исключением, так что Намджун успевает застать растягивающихся после занятия парней, сжимая в руке бутыль со свежевыжатым соком. За эту же руку его хватает Сокджин, пока Чимин не успел их заметить, и выводит за пределы тренировочной зоны, после чего оба оказываются в его тренерской каморке. Бутылка исчезает из ладони, прежде чем младший прижимает Кима к стене, не давая вырваться из захвата. - Держи его, - заполошно шепчет танцор, мелко потрясывая чужие плечи, - он упадет в любую секунду, что хочешь с ним делай, только не отпускай. Он сказал мне, что не претендует больше на роли, но я же вижу, что это на зло, он взорвется, как только момент подойдет. Я не хочу его терять, Джун, я такой беспомощный, он теперь на меня даже не смотрит… после всего, когда я сказал ему не думать о сольных партиях. Я сделал это прямо в больнице, Намджун, - младший трясется и оседает, мертвой хваткой вцепившись в кимовы плечи. – Я такое дерьмо, Намджун. Ему было так плохо, а-а я как мудло, я вообще ничего не сделал, я думал, с тобой он в безопасности будет… Просто, Намджун, очисти его ото всего, хорошо? Мне кажется, он хочет сделать что-то, но я не понимаю, что это. Теперь и сам Джун тоже ничего не понимает, но кивает и оглаживает сокджиновы руки, обещая со всем разобраться. -- - Так легче, - вдруг заключает Чимин, допив последние глотки сока, пока они сидят на лавочке в парке. На его губах остается немного, и Намджун хочет попробовать, будут ли они сладкими или кисловатыми из-за того, что сок без сахара. Вместо этого он просто смотрит вопросительно, ожидая продолжения. Мальчик пропускает пальцы через свободно рассыпающиеся черные волосы. – Когда ты тренируешься ради тренировки. Мысли свободнее. Это звучит намного страшнее, чем если бы он сказал, что бросает балет. - Теперь ты… ходишь туда по привычке? – Ким старается сохранять лицо, но брови все равно чуть сходятся, потому что ему совсем не легко говорить о таком. Джун видел страсть в Чимине, когда тот был на сцене или генеральных прогонах, его горящие глаза с чуть потекшим макияжем после каждого выступления, и теперь все, что осталось от этого – «тренироваться ради тренировки». Мальчик кивает слишком уж безразлично и улыбается чему-то в себе, счастливо глядя вдаль. Намджун не желает признаться, что теперь Чимин стал ему немножечко менее интересен. Была особенная причина, почему он так любил знакомиться именно с мальчиками Сокджина. На их лицах всегда был отпечаток переживаний, с которыми артистам приходилось справляться каждый день, в их теле, в каждом движении – внутренний стержень, и даже при одном взгляде на юношу всегда можно было определить его духовную силу. Таких было не склонить к тому, что мешало бы их карьере, невозможно сбить с пути, их лица всегда были сосредоточенными и жесткими, и это было поистине прекрасно. Но только теперь Намджун понял, что в Чимине было что-то не то. В нем была мягкая грация и застенчивость, с которой кокетливая девушка замирает перед кавалером. Легкость и стремление быть красивым, присущая многим творческим людям нестабильность, но стержень… его в мальчике не было. Возможно, это и стало причиной недавнего срыва – отсутствие внутренней поддержки и желание найти ее где-то извне. И теперь, когда мальчик понял, что можно не искать поддержку, а просто убрать источник расстройства, он пытается это сделать. «Мне кажется, он хочет сделать что-то», - вспоминает Намджун, но, как и Сокджин, не может понять, что это. Он обязательно со всем разберется. А сейчас просто притягивает Чимина к себе и пробует на вкус его губы, испачканные в соке. И правда, с кислинкой. -- Чимин гордый. Это Намджун понимает, в очередной раз оказавшись на тренировке и наблюдая за мальчиком, вставшим чуть поодаль ото всех с лицом, будто он тут один и вообще не воспринимает мир, однако делавшим все абсолютно синхронно с остальными и повинуясь счету Сокджина. Ким понял, что здесь и сейчас Пак старается больше всех и выглядит лучше всех, будто пытается показать перед бывшим, что тот был полным дураком, когда терял подобную красоту. «Я не твой, ты сам от меня отказался», - доносит Чимин каждым своим движением, и Джин, кажется, это видит. Это заметно по его напряженному лицу и взглядам в сторону мальчика. - Я зря это сделал, - сокрушается он в телефонном разговоре странно пониженным голосом. – Ты видел, что он делает на тренировках. Я не просто так дал ему ту роль, Намджун, она создана для него. Он может стать легендой, я думаю, но мне страшно, Намджун, мне так чертовски сильно страшно. У него очень много тараканов, связанных с балетом и не связанных, и я до сих пор не знаю, как от них избавиться. Я не думаю, что он согласится на врача, и, не знаю, я не хочу, чтобы он приходил больше ко мне с таким лицом. Я вижу, что он все еще хочет чего-то достичь, он так любит бывать в центре внимания и на сцене, но ему нельзя, пока он не справится с собой. - Мы решим это, Джин, - обещает Намджун и хмурится в окно офиса, ожидая свой кофе. Он еле выкроил время на этот звонок, и, как оказалось, не зря. Теперь Ким был хотя бы немного готов к тому, что предстояло сделать, вернее, построить. -- План Чимина вполне себе прост: стать лучшим из лучших, чтобы Джин понял, что надо впредь следить за словами. Пусть теперь кусает локти, потому что отныне Пак будет становиться все более грациозным и выполнять элементы еще более идеально, так, что, в конце концов, никто не сможет с ним сравниться… Но все это не работает. Пусть тренер и смотрит на него теперь сломанным взглядом, однако не говорит ничего и не заводит разговоров после тренировок. Чим перестал у него ночевать, и теперь живет только с Намджуном, но тот тоже не поднимает тему балета, будто Пак не тратит несколько часов в день на это, заведомо зная, что все это бесполезно. Ему, в конце концов, ясно сказали, что теперь ловить нечего – как любовнице, которую, безусловно, хотят и любят, но к ней никогда не уйдут от жены. Но из балета не уходят так быстро. Из него вообще мало кто без последствий уходит, потому что вся жизнь, тело и мысли посвящены именно этому делу, и искать новые ориентиры… их больше нет. Он думает, кем был бы и чем занимался, если бы бросил тренировки, но совсем ничего не придумывается. В школе ему совсем не интересен ни один из предметов, да и оценки он получает чисто символические, сдавая какие-то темы и с грехом пополам нагребая проходной балл на контрольных. До того выступления он думал, что на всю жизнь связан с балетом, но жизнь, как оказалось, любит преподносить неожиданные развилки. Теперь Чим не был уверен совсем ни в чем, и ему отчаянно хотелось у кого-нибудь спросить, что ему делать дальше, потому что он не понимал, и было жутко обидно, что на нем поставили крест из-за маленького срыва. Это еще ничего не доказывает, это просто первая сольная роль, и Сокджин поступил очень жестоко, сразу же списав его со счетов. Да, Чимин обижен. Он чертовски обижен и хочет кричать и топать ногами, потому что это несправедливо и больно, и ему кажется, будто он теряет Джина, теряет, быть может, единственного, кто держал его от падения все эти годы. Теперь с ним рядом только Намджун, но Намджун – это не то, от него веет опасностью и желанием, но никак не привычной Чимину мягкостью, которой Сокджин его обволакивал каждый раз, когда они были вместе. Никто не заменит родственника, теперь Пак во всех красках понял это. Но он все еще не может набраться смелости поговорить со старшим, не знает, быть может, с чего начать и что говорить, его все еще ест обида за то, что его так легко предали. Чим утыкается носом Намджуну в плечо, когда они сидят субботним вечером на диване, и старший обнимает его, иногда мягко оглаживая бедро. У него красивые бедра, так говорит мужчина Чимину, когда они в очередной раз принимают душ вместе. Мальчику безумно приятно это слышать, знать, что тело, которое он испытывает каждый день на протяжении более десятка лет, кому-то нравится настолько, чтобы говорить об этом. Он краснеет каждый раз, когда Намджун его хвалит, и тот мягко целует его, продолжая говорить вещи, из-за которых щеки Чимина становятся ярко-пунцовыми. - Я хочу роль, - говорит он тихо и надеется, что его не услышали, но рука старшего замирает и сжимает его бедро, прежде чем мальчик слышит наверху долгий выдох. Мужчина, кажется, настроен сказать ему что-то серьезное, быть может, что это не он решает, и что Чимин сам дурак, или что-то еще – он уже готовится принять это и закрыть в себе боль и обиду, как делал это множество раз, но вместо этого чувствует на макушке ладонь, мягко треплющую его волосы. - Рад это слышать, - пусть лица Кима не видно, Чим знает, что тот улыбается. Он чувствует, как губы прижимаются к волосам и мягко целуют. Старший кладет щеку на голову Паку и продолжает, обхватывая того поперек живота. – Джин боится давать тебе роль, потому что не хочет тебе навредить. Ему, на самом деле, было страшно не за репутацию студии, а за то, что он своими руками подвел тебя к срыву. Просто покажи ему, что ты готов снова нести тяжесть главной роли, и тогда он, возможно, успокоится. Он тоже хочет, чтобы ты снова летал. -- С того разговора что-то неуловимо меняется в Чиме. Тот не закрывается больше и встает к станку вместе со всеми, и орущий от счастья в трубку Сокджин – меньшее, что происходит за последние пару недель. Намджун за всей суматохой почти забывает, ради чего познакомился с Паком тогда, много месяцев назад, и посмеивается над собой, понимая, что до сих пор не притронулся к мальчику, боясь его сломать, как фарфоровую балерину. Однако теперь, когда все, кажется, пошло на улучшение, они могут продолжить. Он зажимает Чимина одним из вечеров, когда тот чертовски устал и еле передвигал ноги после особенно тяжелой работы, воодушевленный примирением с Джином. На улице вовсю царит жаркая погода, что совсем не удивительно для середины апреля, в который перешел теплый март, и теперь мальчик больше спит, что не может не отражаться хорошо на его состоянии. Под яркими глазами больше нет кругов от ужасного недосыпа, нет нервов из-за выступления, и Намджун, правда, не может не радоваться этому. Теперь Пак стал еще красивее, хотя это казалось совсем невозможным, и его молодое юное лицо светилось особым, внутренним светом, а его губы, теперь не искусанные и еще больше покрасневшие, еще приятнее целовать, чувствуя мягкое сопротивление своим рукам. Однако это чисто из-за неожиданности, и Ким не собирается останавливаться, желая зайти в этот раз немножечко дальше, потому что теперь уже точно пора. Видеть друг друга полностью без одежды уже привычно благодаря совместному мытью, но это несколько отличается, когда ты оглаживаешь чужое тело не ради того, чтобы смыть с него дневную грязь, но с целью оставить на нем свои отпечатки. Мальчик под ним весь извивается и ерзает, он чувствительный, будто все его тело – сплошная эрогенная зона, и Ким задается вопросом, можно ли заставить его биться в оргазме, не притрагиваясь к члену. Вполне возможно, что да, понимает он, когда комнату прорезает высокий срывающийся стон из-за того, что старший укусил мальчика за шею. - Тебе это так нравится, да? – спрашивает он с плотоядным оскалом, продолжая покрывать поцелуями мягкую кожу и оглаживать руками бока. Мальчик боится щекотки, и на каждое движение хнычет, будто Намджун делает что-то совсем невероятное или, как минимум, минет. А Киму интересно, как скоро дойдет до просьб и мольбы, и он опускается ниже, зарывается носом в часто вздымающуюся грудь и глубоко, влажно ее зацеловывает, оборачивая тем временем чужие ноги вокруг своей спины. Чимина сейчас можно гнуть как угодно, он, кажется, совсем потерялся и не воспринимает ничего, кроме рук и губ на своем теле, и это, безусловно, им на руку – не будет ненужного смущения, которое всегда мешает в постели. Он сжимает своими сильными бедрами намджунову спину и цепляется за его плечи, пока старший беспорядочно спускается по четко очерченному твердому прессу, выводя линии мышц кончиком языка. Для него этого очень много – он даже не трогал себя никогда, и теперь это чувство, спускающееся к его паху, горячее и сладкое, кажется ему совсем новым и очень, очень приятным, и Чим уверен, что старший поможет ему с этим справиться. Но тот не спешит, вылизывает его везде, кроме самого важного места, и Пак мог бы подумать, что это из-за того, что он после тренировки, но он всегда принимает душ и моет себя как можно тщательнее везде, потому что любит чувствовать себя чистым. Поэтому он только сильнее давит на крепкие плечи в надежде, что Джун… поцелует его там, но тот не поддается и вместо этого вбирает в рот поочередно каждую из чиминовых тазовых костей, заставляя его биться на сбившихся шелковых простынях. Ему ни капельки не стыдно чувствовать, как его стоящий член упирается старшему в грудь, потому что кажется, что если тот сейчас его не коснется, Чим точно умрет или сгорит, или случится что-то еще, или он и вовсе взорвется. И когда он чувствует влажное и горячее касание на головке, его подбрасывает высоко вверх из-за разряда, проходящего по животу, чистого, сладкого удовольствия, которое он не в силах терпеть – и он скулит и стонет так громко, как может, прижимая к себе за затылок чужую голову и ласкающий его рот, принимающий его всего на половину, но даже от этого ему просто безумно, что он не понимает, что делает и не помнит, что говорит, только толкается беспорядочно и просит, молит Намджуна ни в коем случае не останавливаться. Его крепко удерживают за бедра и не дают биться сильнее, когда старший утыкается носом чиминову кожу, принимая его полностью; странная судорога поднимается к самой вершине его члена, прежде чем Пак ощущает себя невероятно чувствительным и сладко кричит, прогибаясь до хруста в позвонках, пока по нему проходят разряды такого приятного чувства, какого не было еще никогда. Но вскоре оно затихает, и Чимин, наверное, даже немножечко рад, потому что иначе у него бы точно разорвалось его маленькое, слабое сердце. Он не может отдышаться и куда-то проваливается, в какую-то темноту, хочет просто немножечко полежать и ощущает как-то отстраненно поцелуи и мягкие укусы на своих бедрах, и вскоре на его живот ложится намджунова голова. Его рука сама тянется к чужим высветленным волосам и зарывается в них; на губы наползает мягкая улыбка. Чиму сейчас так хорошо и спокойно, как не было никогда в жизни до этого. - Позаботишься обо мне? – спрашивает Намджун, мягко прижимаясь губами к паковой коже, и тот вспоминает, что находится в постели не один, и это с его стороны не очень хорошо – забывать о мужчине, который только что подарил ему столько приятного. Он кивает и думает уже сказать вслух, понимая, что его, наверняка, не видно, но старший улыбается во время очередного поцелуя и тянется наверх, к его губам, тут же проникая в рот языком. В этом до ужаса много нежного, и на бока Чима вновь возвращаются ласкающие ладони, так что он просто обнимает Намджуна ногами и пытается скрестить их за его спиной, притягивая к себе ближе. Тот тихо смеется прямо ему в губы и немного отстраняется, чтобы огладить рукой чужое лицо. - Сможешь сделать то же, что я, дорогой? Или мы попробуем по-другому? – спрашивает Ким и продолжает гладить чиминовы щеки, расчесывает ему пальцами волосы на висках. С минуту мальчику требуется, чтобы все обдумать, прежде чем он сводит брови и кивает неуверенно, решая, что в случае неудачи они всегда могут сделать что-то еще. – Умница, - поощряет Намджун и целует коротко, прежде чем перевернуться, утаскивая за собой и Чимина. Теперь тот оказывается сверху, и это очень, очень круто – иметь теперь возможность исследовать чужое тело, как только что исследовали его. И Пак начинает, он несмело касается губами намджуновой челюсти, все еще не уверенный, делает ли все так, как нужно, но когда на его шею ложится рука и мягко массирует, мальчик отбрасывает неуверенность и думает, что все в порядке, пока он старается. Плечи у старшего шире и сам он выше на полголовы, если не больше, и Чимин чувствует себя рядом с ним совсем-совсем маленьким. Ему это нравится, особенно, когда он понимает, что может полностью уместиться на теле старшего. Это осознание отдается приятным теплом где-то внутри, и он с новой силой принимается целовать чужую загорелую кожу, с удовольствием отмечая, что старший тоже ерзает под его касаниями. Чим не решается сделать что-то новое, он только пытается повторить то, что с ним делал Намджун, потому что помнил, что тогда ему было хорошо. Поэтому он довольно быстро спускается вниз и замирает, не зная, что делать. Он не впервые видит чужую плоть, но это настолько смущает – упираться взглядом в выступающую на головке смазку, и на пару секунд кажется, что он совсем не хочет к этому прикасаться, но чужая ладонь, мягко и нежно зарывающаяся в волосы, заставляет Пака посмотреть вверх. А там – красивое и доброе лицо, пусть и горящее желанием, но мягкая улыбка позволяет переступить через себя и улыбнуться в ответ, продолжая ласки. Он касается сначала на пробу – просто опускает голову и прижимается к покрасневшей головке губами. Сверху слышится нетерпеливое шипение, и пальцы сжимаются в волосах немного больно, поэтому Чим старается не медлить, принимая в себя первые сантиметры. Он точно знает, что не сможет опуститься на всю длину, его просто не хватит, поэтому просто старается заглотить столько, сколько считает пределом. Намджун останавливает его, как только Пак почти достигает своей границы. - Вот так хорошо, - хрипло говорит он и тянет наверх, заставляя отстраниться со смущающим хлюпаньем. Ниточка слюны и смазки тянется между чиминовыми губами и блестящей головкой, и тот не решается ее стирать, ожидая дальнейших указаний. – Сможешь делать так еще несколько раз, м? Чим кивает и смелее опускает голову, окрыленный похвалой и пусть небольшим, но опытом. Он двигает губами по члену Намджуна еще и еще и замечает, что тот осторожно толкается ему навстречу, все еще удерживая за волосы, и приятная боль от этого даже немного нравится Паку. Он кладет свои руки на чужие бедра, потому что не знает, куда их деть, и упирается локтями в шелк постели, пытается опуститься еще ниже, и когда ему это удается, Чим слышит, как старший наверху низко стонет; он никогда раньше не слышал подобного, и пусть у Намджуна был хриплый и низкий голос, но это очень сильно отличалось от того, как тот говорил или смеялся. Рука в чиминовых волосах теперь вовсю задает ритм, заставляя двигать головой очень быстро, но коротко, перемещаясь всего лишь на дюйм. Когда его тянут наверх с намного большей, чем раньше, силой, мальчик сначала не понимает, что происходит, и пытается остаться в прежнем положении; из-за этого он не успевает отстраниться, когда что-то теплое попадает на его лицо, тут же начиная стекать вниз всей своей массой. Он непонятливо смотрит наверх, туда, где откидывается назад Намджун и глубоко дышит открытым ртом. Приходится коснуться лица и увидеть на своих пальцах белесую мутную жидкость. Сперма, понимает Чимин, он знает об этом только по обрывкам разговоров в школе и с уроков биологии. Сознание неожиданно прорезает мысль. Если Ким отстранил его, и сперма попала мальчику на лицо, то тогда, когда старший ласкал его… он… - Ты… - неверяще говорит Пак, все еще смотря на свои пальцы. - Да, Чимин, - легко соглашается Ким и тянет его наверх, осматривая лицо. – Не думай об этом. Ты не должен делать этого, если не хочешь. Я делал это, потому что хотел. Давай вытрем тебя. На счастье прямо у кровати оказывается пачка влажных салфеток, они пахнут чем-то сладким и вкусным, и мальчику приятно ощущать этот запах на себе после того, как Джун заботливо оттирает с его рук и лица свою сперму и откидывает грязную салфетку подальше, в прикроватную урну. Мужчина легко берет Чима на руки, когда они поднимаются с кровати, и тот задумывается, что это уже не впервые, но он никогда не видел и не слышал, чтобы Намджун ездил в зал или занимался дома. Он спрашивает об этом и получает в ответ тихий смех, будто Ким рад, что его об этом спросили. - На самом деле мы довольно мало друг о друге знаем, - говорит он, когда ставит Чимина на пол в ванной. Они нечасто лежали в ванне, потому что принимать душ было быстрее, но сегодня старший, наверное, решил отдохнуть, поэтому включил воду, проверяя рукой ее температуру. Мощная струя ударилась о дно и начала заполнять данное ей пространство. – После того, как я отвожу тебя в школу, я еду в зал, а затем на работу. Ты знаешь, Чимин, что у меня довольно ответственная работа, да? Я – главный в офисах нашей страны, компания моего отца занимается строительством зданий от офисов до торговых центров. Место, где мы с тобой стоим, построено нашей компанией. - Ох. Мальчик тушуется и опускает голову, понимая, что он на самом деле не знал очень и много и даже не спрашивал, полностью погруженный в свои проблемы, в то время как у Намджуна, и правда, была очень, очень сложная работа, требующая много сил. Ему стало ужасно стыдно за то, что он даже не пытался спросить за все эти месяцы, и Чим хотел уже тихо извиниться за свою невнимательность, но его крепко прижали к себе сильные руки, начавшие гладить по голове и спине. - Все хорошо, милый, - успокаивал его Ким, чуть покачивая. Это всегда работало на Чимине, и вскоре он удобно устроился на чужой груди, обнимая мужчину за талию. – Я ведь тоже тогда не знал о твоем дне рождения. То, что я не говорил тебе, значит только, что я не хотел. Это ведь совсем не интересно – слушать о чертежах и затратах на строительство лишнего этажа, правда? Рядом с тобой я хочу забыть обо всем этом и послушать о том, чем живешь ты, потому что… это, правда, мне нравится. Намджун говорил это тихим и мягким голосом, все еще поглаживая чиминову спину, и это окончательно успокоило мальчика, прижавшегося сильнее к твердой и сильной груди. - Все готово, - говорит старший через некоторое время, и они вместе забираются в воду. -- - Второй состав, - говорит Джин, скрепя сердце, и видит, как вытягивается лицо Пака после сказанных слов. Тот неверяще хмурится и переглядывается с остальными, такими же ошарашенными, и не может до конца понять: быть может, тренер ошибся, указывая на него, и сейчас поменяет решение. Однако он не ошибся. Ему потребовалось много ночей, много часов тренировок и много вычеркнутых имен, чтобы понять, что главной роли в этой постановке достойны лишь двое – Тэхен, его прекрасная, горделивая прима, и Чимин, красивый и нежный, который прекрасно сможет сыграть Принца цветов. Он давно сдался, поняв, что всегда неосознанно примерял ведущие роли именно на Пака, и не противился больше этому, видя на тренировках и вне их: все нормально. Однако рядом все еще был Тэхен, Тэхен, не раз исполнявший сольные роли, и было бы совсем несправедливо задвинуть его в кордебалет в пользу показавшего себя с неустойчивой стороны Пака. Джин долго говорил с Намджуном, прежде чем, наконец, вписать два имени в список ролей. И с того дня начинаются тренировки. Тренировки по шесть, по семь, по восемь часов, тренировки с главными ролями лично и с каждым отдельно, тренировки, после которых на телах мальчиков было множество синяков и красных полос из-за больно бьющей тонкой указки, а из душа доносились громкие всхлипы через плеск воды. Джин прижимался лбом к двери и шептал извинения, зная, что его не услышат, а затем снова гонял детей по комнате с зеркалами, по сцене, заставлял часами стоять у станка и растягивал их до совершенно невозможного, чтобы не возникало проблем с прыжками и выполнением элементов. Зал заполнялся матом и криками, тяжелым стуком падений и запахом боли, но это было привычно для каждого из них, прошедших вместе через не одну постановку. Однако Чимин сиял. Тэхен не отставал и сиял следом, и за ними, точно включенные лампочки, загорались улыбками остальные, когда Джин, наконец, хвалил всех за хорошо проработанную часть. Все они, несмотря ни на что, любили и боль, и усталость, и часы сложной работы, потому что знали – их усилия создают прекрасное. -- В один из их совместных с Намджуном вечеров Чимин впервые смотрит порно. Старший предложил это, чтобы он лучше представлял себе, как происходят подобные вещи, и они могли вместе попробовать что-то, что понравится ему, после, и Пак не видел смысла отказываться. К тому же, ему было любопытно, ведь у него не было возможности сидеть в интернете и, особенно, находить подобные сайты. Сначала, по инициативе Намджуна, они выбрали традиционное, с мужчиной и женщиной, но Чимину оно не понравилось, потому что там все было не по-настоящему, и после их ночей с Кимом это все казалось каким-то неправильным. Тогда старший зачем-то включил ему видео, на котором было две девушки, и они ласкали друг друга почти так же, как и они с Намджуном. Это понравилось Паку чуть больше, но оно так смущало, потому что он никогда не видел так откровенно обнаженных девушек, поэтому старшему пришлось крепче его обнять и сказать, что это нормально, и они могут посмотреть что-то еще. Чимин, до жути смущенный и с горящим лицом, неуверенно кивнул, не зная, что ему предложит старший на этот раз, и решился посмотреть на экран только после мягкого поцелуя в щеку. На третьем видео были уже два молодых парня, они нежно смотрели друг на друга и долго целовались, прежде чем один из них опустился на колени и начал делать то, что Чимину было уже знакомо. Однако это длилось совсем недолго, и вскоре оба упали на постель, и один из них развел ноги, а другой выдавил себе что-то на пальцы и раздвинул ноги партнера, прежде чем коснуться смазанными пальцами его промежности. На этом моменте мальчик ойкнул и вздрогнул; руки, обнимающие его, сжались чуть крепче, успокаивая и давая понять, что он не один. Происходящее на экране очень смущало и было очень непривычным – Чим совсем не знал, что можно делать такое, и когда в одном из парней было уже три пальца, которые довольно сильно его растянули, мальчик совсем растерялся, пытаясь понять, почему тот так стонет. Это ведь совсем не приятно, когда в тебя что-то суют. Приходится задать вопрос старшему, и тот почти переспрашивает, но вскоре понимает, что хотел сказать ему смущенный Чимин. - Вы ведь не проходили это на биологии, да? – спрашивает Намджун, кладя ладонь младшему на низ живота. – У мужчин есть простата, прямо там, - он надавливает пальцем чуть выше основания члена, и младший ойкает от неожиданности. – Только немного глубже. И когда мы с тобой ее найдем, ты все поймешь. Я не могу объяснить тебе это прямо сейчас, но тебе будет очень приятно. Чимин, правда, не особенно понимает, как из-за чего-то внутри ему может быть хорошо, но мычит сосредоточенно, наблюдая, как в видео один из парней задерживает свои пальцы в другом и странно ими двигает, будто пытается что-то достать. Позже он берет второго, как женщину, и это не сильно отличается от того, что они видели пару минут назад, но Чимину почему-то намного больше нравится именно это видео. - Мы можем попробовать, без особых изысков, для начала, - шепчет ему на ухо Намджун и оглаживает приподнятую ширинку мягких домашних шорт. Паку стыдно до безумия, что он настолько чувствительный, и одновременно страшно кивнуть и согласиться на предложение: он не думает, что будет сильно приятно ощущать в себе пальцы или… что-то еще. – Не сейчас, малыш, не пугайся. Я расскажу тебе все, как будешь готов. На этой фразе Чимин поднимает глаза от своих ног и голову выворачивает, пытаясь взглянуть в чужие серьезные глаза. В них шуток – ни грамма, и это неловко и страшно и немного обидно. Пак совсем не готов к тому, чтобы в него что-то пихали. Он уже хочет сбежать, как привык, в выделенную ему комнату как раз для таких случаев, но его неожиданно крепко к себе прижимают и целуют в висок, включая недосмотренное видео вновь. -- - В ритм, в ритм! – орет Джин на весь зал с этой его, блин, акустикой, когда измотанные дети перестают выдавать идеальную картинку. Им до выступления – полтора месяца, все на пределе, на тренировках они только разогреваются и гоняют одно и то же часами, матеря друг друга, на чем свет стоит. Чимину легче – он во втором составе и должен только, как тень, быть рядом с Тэхеном, синхронно выполняя движения. Так кажется гармонично, но все равно, на всякий случай, они шьют два одинаковых по дизайну костюма, хотя никто не верит, что с Тэ может что-то случиться. После прогонов многие засыпают почти в раздевалках – детей забирают родители и буквально втаскивают в машины. Тэхена выносит на себе Хосок, никогда, кажется, не устающий, и сажает в такси, забираясь следом. У них, кажется, в порядке все и вообще идиллия. Джин читал им все лекции в самом начале, еще два года назад увидев, как трепетно мальчики прижимаются друг к другу за сценой и ручки сцепляют. Теперь можно без этого, эти двое сами кого хочешь чему хочешь научат. Чимин, как всегда, выходит один, и Джин знает, что подождет, пока за младшим заедет Намджун, прежде чем двинуться по своим делам. Дела пишут ему смс, на которые Ким отвечает лишь рано утром и поздним вечером. -- Чим надевает после душа привычный серо-черный комплект и замечает, что тот стал сидеть на бедрах немного в обтяг. Ничего удивительного, вставляет проходящий мимо Хосок, в последнее время они дают на ноги все большую нагрузку. Сам парень все еще худой и тонкий, как мальчик, и является предметом зависти всех, кто когда-нибудь с ним сталкивается. - Легко тебе говорить, - Пак почти хлопает друга по бедру, но тот уворачивается игриво и легко бьет его по макушке. Когда он спускается, то не обнаруживает знакомой машины у входа, зато читает в недавно подаренном телефоне («Нужно быть на связи», - безапелляционно припечатал Намджун, впихивая Чимину коробку) смс о том, что старший немного задержится. Ему не впервой, такое случалось уже пару раз, и Пак отказывался принимать извинения, потому что, на самом деле, не перед ним должны были извиняться, а он. У старшего там, кажется, сдача нового здания, кипа бумаг и не прекращающиеся звонки даже по ночам, из-за чего Чиму пришлось какое-то время пожить у Сокджина, но мальчик совсем не капризничает. Это даже немного приятно – видеть рядом с собой занятого чем-то человека. - Хахалю своему лыбишься? – слышится прокуренный голос прямо над ухом, и мальчик вздрагивает, лишь крепче сжимая технику в пальцах. Накрывшая его тень кажется самой страшной, что ему довелось когда-либо видеть. – А мы с мамкой с хлеба на воду перебиваемся. Он медленно выдыхает и пятится к стенке, безотрывно следя за движениями подошедшего мужчины. Чим слишком хорошо помнит тяжесть этих рук, чтобы его не бил озноб при одном их виде. - Че ж ты пятишься? Не узнал? Ну правильно, с членом во рту и не такое забудешь, - человек надвигается, и через шаг Чимин во что-то врезается. Он дергается и почти что кричит, бьется в твердую стенку в надежде, что та пустит внутрь – но холодный бетон не слышит его мыслей и начинает душить. – Я напомню. Слева что-то движется, и через миг оно врезается в лицо больно, будто брошенный камень. Чимина ведет, в паре метров ударяется об асфальт выскочивший из рук гаджет. Он ведь был совсем новый… Почему-то именно это особенно его ранит – осознание потерянной вещи. Вот она, только что была у тебя, и теперь лежит, сломанная и пошедшая трещинами, ее образ затуманивается нашедшими на глаза слезами. Кажется, его бьют еще раз и толкают в плечо, но все мысли вертятся вокруг телефона – теперь ему не сможет позвонить Джун. Что-то впивается в волосы и тянет вбок и наверх; теперь Чимин хнычет и верещит, дергается беспорядочно в надежде, что ему перестанут причинять такую сильную боль, пытается отбиваться и упирается ногами в слишком гладкий асфальт, когда его тащат вперед, но- Неожиданно ведущая его сила совсем пропадает, и мальчик, сделав особенно сильный рывок, попросту валится вбок, больно ударяясь о землю плечом. Рядом что-то происходит, какое-то движение, но его не видно, потому что в глазах все еще стоит влага. Чимин успевает увидеть только еще две пары ног, прежде чем сворачивается в клубочек и прячет в коленках нос. -- «Давай я заеду сегодня?», - пишут ему дела, и Сокджин думает, как можно все обустроить. Вечер субботы – завтра выходной, в конце-то концов, и можно позволить себе стать ненадолго нежным и слабым, и чтобы «целуй меня два часа», и всякое прочее. «Давай», - кокетливо отвечает он, хотя не ставит скобок и смайлов, но дела и так прекрасно все понимают. Умные, понятливые, догадливые дела. Таким образом он задерживается, может, минут на пять, по прошествии которых понимает, что не спустился вслед за Чимином. Приходится со скоростью звука вырубать свет и закрывать все замки, дергая их по несколько раз для уверенности, и нестись вниз по старым красивым ступенькам из мрамора, чуть не врезаясь в тяжелую дверь. Увиденное на улице заставляет его затормозить и впечататься в воздух, будто в барьер. Дыхание перехватывает узлом паники, когда в десятке метров Чимина за волосы тащит через тротуары отец. Он видел этого человека и раньше, но это было давно, еще до того, как с Паком познакомился Джун, и казалось, будто все уже пройдено… как оказалось, нет. Он тупо стоит и смотрит на это с несколько долгих моментов, прежде чем там, в глубине, раскаленной лавой разливается ярость. Джин видел на тренировках подбитое лицо маленького Чимина после встреч с родителями. Джин обнимал мальчика ночами, пока тот рыдал себе в колени и сгибался почти пополам от отчаяния, рассказывая вещи, настолько невероятные в своем ужасе, что даже не верилось – бывает ли так. И теперь это нечто, портившее жизнь его сокровища, вернулось тогда, когда его никто не ждал, и подняло на Чимина руку. Сокджин всегда был быстрым, у него длинные ноги и прекрасный прыжок. В считанные секунды он оказывается рядом с двумя людьми и отдирает насквозь провонявшего перегаром мужика от брыкающегося мальчика, запоздало замечая, как тот опасно теряет равновесие и валится на асфальт, но порванная одежда – ничто по сравнению с тем, что мог сделать с Паком его собственный отец. Ему до странного похер, что из окна здания их могут увидеть вышестоящие лица, и что это уже ничерта не самооборона, и что прохожие собираются в кучки чуть поодаль или вовсе бегут от места разборки. Ким замахивается и бьет наотмашь воздух, потому что до лица не хватает считанных дюймов. - Джин, Джин. Сокджин! – прикрикивает на него подошедший Намджун и перехватывает пьяницу, ловко выворачивая тому руку и заводя ее за спину. – Я все решу, хорошо? Помоги Чиму. Он повинуется, чувствуя, что да, так и правда будет лучше, но все внутри разрывается при виде свернувшегося до по-смешному маленького размера Чимина. У него покраснела щека, что на фоне заплаканного лица смотрится настолько ужасно и больно, что сам Джин будто тоже чувствует на себе удары и даже не пытается смахнуть бьющие потоком слезы со своих щек. - Чим… эй, это я, - мягко зовет он и гладит мальчика по дрожащей спине. Изнутри его маленького кокона слышится громкий, срывающийся скулеж, кричащий всему миру «не трогай!», и Джин, правда, не знает, как теперь подступиться. Он даже не может взять мальчика на руки, потому что боится, что тот попросту начнет вырываться. – Все хорошо, Чимини, это Джин, я Джин, веришь мне? Давай встанем, пожалуйста, земля грязная, ну давай… - на серой чиминовой кофте появляются маленькие темные капли. Он никогда не умел реагировать на происходящее с Паком нормально, с того самого дня десять лет любое, что причиняло мальчику вред, отзывалось в Сокджине раздирающей болью. Мальчик не отзывается и жмется сильнее. В Джине растет паника. - Черт, Чимин! – рычит подошедший Намджун, на ходу стягивая пиджак и укрывая им младшего полностью с шеи до поджатых ног. Джин не понимает, зачем это – на улице не так холодно, всего-то конец лета, - но малыш успокаивается и почти перестает плакать, зарываясь носиком в чужую одежду. – Нужно окружить его чем-то знакомым, на разговоры он не среагирует, - Ким пытается выразить мысли и облачить их в вопрос, однако не знает, как это сделать. Старший понимает без слов и заговаривает снова, подкладывая под голову мальчика рукав скинутой ранее вещи, чтобы тот не лежал на земле. – Его увезли. Врач должен сейчас подъехать, хотя думаю, здесь нужна больше моральная помощь. Из-под тяжелого пиджака высовывается маленькая ладошка и слабо падает на землю в поисках чего-то. Намджун понимает – он берет в свои руки холодные пальчики и сжимает некрепко, давая опору. Он сидит так еще с полминуты, прежде чем слышит вой сирены кареты скорой помощи. - Нам нужно подняться, хорошо? – тихо спрашивает мужчина, близко наклонившись к Чимину, уже открывшему глаза и осматривающему обстановку. – Черт, нужно было сделать что-нибудь раньше, пока он не пролежал в грязи так долго, - бурчит Намджун в сторону и подсовывает под теплый комочек свои сильные руки, прежде чем аккуратно его приподнять. -- С Намджуном тепло и спокойно и кажется, что вокруг не существует холода вечернего ветра, шума и суматохи и разговоров прохожих. Чим вдыхает запах его парфюма и просто самого Джуна, чувствует тепло и заботу вокруг себя и потихонечку успокаивается. Ему всегда было так плохо после походов домой, и даже тогда, когда он разрешил старшему отвезти себя к родителям, ему было страшно подниматься в квартиру с букетом, но он очень умный, и нашел способ его спрятать. Джин потом долго ругал его, потому что Чимин мог поехать к нему, но тогда дома была только мама, и все обошлось хорошо. А теперь этот человек снова пришел и ударил Чимина, заставляя его чувствовать себя таким беззащитным и слабым и думать, что его опять поведут в старый дом, и он пробовал вырываться, но это не приносило совсем ничего, а потом пришли Джин и Намджун, и все стало немножечко лучше. Последний крепко держит Чимина за руку, пока врач задает вопросы и делает что-то с его лицом – он не запоминает и не следит особо, ему все еще больно, но рядом Намджун, поэтому Чим решает перетерпеть, чтобы не показаться старшему слабым и плачущим по любому поводу. Он, если честно, не совсем понимал, зачем создавать столько суматохи – они могли просто уйти и не звать всех этих людей, Чимину ведь не впервой получать побои. - Мы просто исправим то, что он сделал, и поедем домой, - отвечает ему на это мужчина и сильнее сжимает руку. -- Намджун был зол, ох, как он был зол. Он не стал говорить это Чимину, чтобы тот не волновался, но его отца теперь ждали очень неприятные последствия. Ким готов был разорвать этого человека в ту же секунду, как взял его за ворот засаленной рубашки, но рядом все еще был Чим, и он просто удостоверился, что старшего Пака не выпустят из камеры долго. Ким сильно боялся, что повреждения от побоев могут не ограничиться лицом, но хотя на мягкой щечке Чимина следы от ударов проступают красным и сине-фиолетовым в паре мест, сильных повреждений, неспособных сойти за пару недель, на нем нет. А с синяками всегда можно что-нибудь сделать. Сейчас мальчик лежал с ним на кровати, укрытый мягким одеялом, и перебирал пальчиками сиреневый шелк, выглядя при этом таким маленьким, таким крошечным. У Намджуна перехватило дыхание от неконтролируемой, не свойственной ему совершенно нежности. Эта кроха успела пережить на себе и своем маленьком теле столько, сколько многие, порой, не переживают за всю свою жизнь, но Чимин всегда улыбался, и даже тогда, когда еще навещал дом, не выглядел расстроенным или подавленным. Ким хотел думать, что в этом была и его заслуга. Пальчики ползут по одеялу и находят его, Намджуна, ладонь, цепляются мягко и смешно почти, если бы не так чувственно и открыто. Он сжимает в ответ и улыбается нерешительно, глядя на грустное личико совсем рядом. Все время после осмотра мальчик ничего не говорил и клонил голову на плечо ведущему машину старшему, хотя из-за ремня безопасности это было совсем неудобно. На светофорах он только поправлял Чиму плед и позволял уткнуться себе в пальцы ненадолго носом. - Что с ним будет? – спрашивает Чимин глубокой ночью, и когда Намджун, успевший заснуть, просыпается, то понимает, что за несколько часов они так и не сменили позы. Только хватка на руке стала неожиданно крепче, как только мальчик озвучил вопрос. - Ничего, - почти честно отвечает Намджун, но ловит на себе недоверчивый взгляд. – Просидит пару месяцев за решеткой для воспитания, не бойся, я не прекращу поддерживать твою маму. - Что? Ким понимает, что слетевшее с его губ не должно было озвучиваться так быстро. Возможно, это стоило сказать сразу, чтобы мальчик был уверен в безопасности своих родственников, но в какой-то момент это стало делать слишком поздно, а подходящего момента не находилось, случилось то, что случилось, и напоминание о семье было бы не самым приятным. Теперь, похоже, придется. - Я выплачивал им суммы каждый месяц. Каждые пару недель, когда не хватало. Из дома переехать отказались, но деньги брали. Они решили сделать там ремонт, не знаю, что там можно чинить, но, судя по докладам моих людей, жить там теперь можно. Не волнуйся за них. Чимин не волнуется. Не меняя лица, мелко кивает, будто просто двигает головой, и прикрывает глаза, глубже зарываясь ладонью в намджунову руку. -- Джин смотрит на два костюма для исполнителя главной роли. Они полностью одинаковы – разве что, один из них чуть длиннее из-за большего роста того, кто должен был его носить. Никто до конца и не рассматривал вариант того, что потребуется второй костюм, ведь с Тэхеном ничего не случится. С Тэхеном ничего не случится – так они думали, но поздним вечером Джина будит звонок. -- - Я изобью его, как только он выйдет из больницы, - подозрительно спокойно говорит Ким, прижав к носу костяшки пальцев. Намджуну это совсем не нравится, потому что единственным, про кого Сокджин мог так говорить, был Тэхен. А Тэхену и так досталось. - Он не виноват, что чуть не угодил под машину, - парирует Джун и подливает младшему чая. В ту же секунду на него перемещается тревожно-пустой черный взгляд. Глаза у Джина будто стеклянные – неживые, и на свете бликуют. - Он виноват в том, что умудрился сломать при этом ногу, - почти шепчет он и смотрит куда-то Намджуну за спину, будто только что пережил самое большое предательство. – Я не знаю, что делать, Намджун. - Поставить замену? – брякает тот, отряхивая рукав пиджака, и, стушевавшись, медленно возвращается в прежнее положение. Должна была быть причина, по которой Сокджин сейчас был в таком состоянии. И старшему, почему-то, не очень хочется о ней знать. - Ты уверен, что сможешь уберечь нашего мальчика в этот раз? После случившегося с отцом Чимина – он был не уверен. После того, как мальчик, до этого сиявший солнышком, вдруг стал походить на серую осень – окончательно убедился, что его сейчас лучше бы поберечь. Ото всякого, в том числе и от лишних переживаний. Намджун лишь смотрит в чужие глаза, и на их дне видит тревожное, черное, боязливое. -- На Чимина новость обрушивается, как водопад. Он сидит в палате Тэхена и медленно, шаг за шагом, осознает, что означает кимова травма. Главная роль. Роль, которую даже сам Пак воспринимал только как награду для себя, возможность почувствовать себя кем-то большим, чем вторым планом. Но теперь, когда старший лежит в больничной кровати с травмой, Чимин начинает понимать. Перед глазами проносятся произошедшие несколько месяцев назад события. Вот он, один в комнате, рассматривает красивые таблетки и отправляет их себе в рот, как конфеты, загипнотизированный и загнанный. Вот он, слышит голоса и громкие звуки, но засыпает, погружаясь в страшную темноту. Вот он, в такой же палате, и Джин обещает не давать ему главную роль. «Я хочу роль», - говорит Чим Намджуну, но не думает, что получит ее таким образом. Не думает, что получит настолько важную роль, и до сих пор верит, что его заменят на кого-то более подходящего и быстро обучат всем движениям. Как же, за месяц до выступления. - Чим, ты, главное, не воспринимай это все так, хорошо? – пытается подобрать слова Тэ и дергается навстречу, забыв о своей травме. По комнате разносится жалобный вой, сразу же после перекрываемый руганью Хосока. Тот дежурит и носится вокруг Кима с самого момента доставления того в больницу и уходит только на тренировки, решая вопрос про «помыться» прямо там, в душе. Они красивая пара, думает Пак отстраненно, наблюдая, как Хо нежно укладывает парня обратно. - Не от меня зависит, - отвечает Чимин и набирает смс Намджуну. -- Ким целует Чимина трепетно, когда они, укрытые темнотой комнаты, стоят у окна в спальне. Мальчик вышел из больницы задумчивый и побитый, став меньше в несколько раз, и старший еле удерживался от порыва донести его до авто на руках. Вместо этого на Намджуне младший поехал до второго этажа и был поставлен как раз туда, где стоял сейчас. Он смешно и резко вдыхает, когда под поцелуи попадает нос, переносица, лоб, виски и все его маленькое, хорошенькое личико с чистой и мягкой кожей. Чимина нечасто гримировали – раз в несколько месяцев для генеральных прогонов и самих выступлений, - и лицо у него все еще оставалось свежим и юным. Намджуновы губы переходят за ушко и мягко щекочут чувствительные точки – мальчик дергается, издавая тихие вздохи и перебирая пальчиками чужую рубашку, которую сумел давно выправить из брюк. Он более напряжен сегодня, это чувствуется в каждом движении и даже позе, чуть зажатой. Вопреки этому Пак первым начинает раздевать старшего и прижимается к его шее носом. Мужчина скидывает одежду на пол и остается в одних брюках, не спеша, однако, подводить Чимина к кровати. Возможно, у его принцессы какие-то планы, и будет очень нехорошо их портить. Так думает Ким, снимая с младшего его футболку и кладя ладони на бока. Чим ерзает, когда большие пальцы мягко растирают его пресс. Некоторое время они просто стоят, освещаемые мягким светом города, и после Чимин крепко обнимает Намджуна и таранит лбом его широкую грудь. - Что такое? - шепотом спрашивает тот и получает в ответ только еще более сильное бодание. Пак отвечать не спешит, дышит быстро-быстро (Ким чувствует, как сильно бьется его сердце) и прижимается крепче, как после долгой разлуки. Наконец, он поворачивает голову вбок и смотрит вглубь комнаты, выдыхая тихое: - Я готов. Намджуну не нужно спрашивать, что это значит. Еще тогда он думал, что перегнул, предлагая мальчику зайти дальше, и решил дать тому время, чтобы Чим не чувствовал на себе давления. Они не поднимали эту тему, но «скажи, как будешь готов», - шепнул Джун тогда младшему и терпеливо ждал, пока тот дозреет. Ситуация с Тэ, получение роли, случай с отцом Чимина – все это, похоже, сильно давило на Пака, и тот решился на этот шаг в надежде сбросить накопившееся напряжение. - Уверен? – на всякий случай спрашивает Намджун, приобнимая танцора за талию, и чуть сгибается вбок, чтобы попытаться взглянуть в чужое лицо. Мальчик хмурится и делает лицо, будто ему говорят очень странные вещи. - Я зря, что ли, в себя воду не с той стороны вливал? – раздельно произносит Чимин, и в сочетании с его неуверенным, чуть дрожащим высоким голосом и детским лицом это звучит так неправильно, что старшему требуется с десяток секунд на осознание. – Сказал – бери, значит – бери. Последние слова заглушаются, когда Пак вновь вжимается носом в чужую грудь, говоря тихо и стеснительно, как самую большую пошлость на свете. Ким почти что увидел, как мальчик читает обо всех тонкостях, забив смущающий запрос в поисковик, как при этом горят его щеки и уши, и он совсем, совсем не это имел в виду, когда просил сказать о готовности. Но Чим, похоже, – мальчик самостоятельный, привыкший решать проблемы быстро и своими усилиями, и он воспринял все по-другому. Это означало, что сегодня они смогут сделать больше, чем планировалось, что не могло не радовать слишком давно хотевшего Чимина Намджуна. - Хорошо, малыш, я тебя понял, - улыбается он, прежде чем аккуратно поднять свое сокровище и поднести к большой кровати, застеленной, на этот раз, нежно-розовым шелком. На фоне этого цвета Чим, с его черными волосами и смуглой кожей, выглядел как самый дорогой в мире десерт, поданный в розовом сладком ликере. Мужчина заталкивает внутрь порыв съесть мальчика прямо сейчас и принимается стягивать с того штаны, широко оглаживая его ягодицы и бедра. В последнее время он немного больше накачался и стал больше есть, и вся одежда была совсем немного в натяг (и Ким не сказал бы, что ему это не нравится). Оставшись совсем без одежды, младший смущенно сводит коленки и прячет нос в подушки, выглядя при этом таким невинным и чистым, что совсем не верилось, что этот комок нежности и мягкости работает каждый день на износ, зарабатывая мозоли и новые синяки. Все его ноги то тут, то там пестрили синими, желтыми, фиолетовыми отметинами, несколько из них были на его руках. Это причиняло боль и Намджуну, но тот никак не мог повлиять на чужие травмы, кроме того, что каждый вечер наносил на них мазь. Сейчас же он хотел сделать все максимально нежно и безболезненно, чтобы завтра Чимин мог так же красиво двигаться и не чувствовал себя плохо ночью. Ким потянулся к черной тумбе рядом с кроватью и включил лампу, озарившую мягким и темным светом ту часть кровати, на которой лежал мальчик, и половину его лица и тела, заставляя красивую кожу блестеть. Это, должно быть, очень смущало, потому что он отвернулся от света и зажмурил глаза, видимо, готовясь к чему-то очень болезненному. - Ты ведь помнишь, как сильно я тобой дорожу? – спрашивает Намджун, склоняясь к дрогнувшему Чимину и оставляя мягкий поцелуй на его горячей щеке. – Раз я с тобой, все будет хорошо. Верь мне, я не стал бы делать то, что может причинить тебе вред. Но если ты будешь напряжен, все может пойти не так, как должно, поэтому давай будем дышать глубоко и расслабимся, чтобы я смог сделать все правильно? Мягкий тон, как всегда, подействовал на Чимина, и тот перестал хмуриться, хлопая привыкающими к свету глазами. От его вида – лежащего на шелках и со стыдливо сведенными коленями – у старшего внутри просыпалось что-то ревущее и отчаянное, не знающее, что со всем этим делать. Мужчина еще раз потянулся к тумбе, чтобы выудить оттуда смазку. Аромат персика – как раз подходящий и приятный, но не резкий, и Ким усмехнулся, подумав, что его мальчик был очень похож на этот яркий и сочный фрукт. Он ненавязчиво кладет ладонь на внутреннюю сторону чужого бедра, чтобы развести красивые ноги и увидеть кое-что еще более красивое, чем все, что он видел раньше. Если смущенно зажатый Чимин был прекрасным зрелищем, то он же, с горящими щеками, дрожащими ресницами и разведенными несмело ногами был чем-то совсем крышесносным, настолько, что Намджун, забыв о смазке, склонился к чужим ногам, проводя дорожку из поцелуев вдоль голени и поднимаясь наверх, целуя изнутри колено и двигаясь дальше, пока не достиг самого сгиба бедра, переходящего в пах. Ким любил выцеловывать эту нежную кожу и слушать высокие мягкие стоны и вздохи, которые издавал чувствительный мальчик из-за каждого касания. Еще больше он любил срывающиеся крики, когда Чимин подходил к разрядке или, наоборот, был слишком чувствительным в самом начале, извиваясь под каждым касанием намджунова языка и губ к дрожащему члену. На этот раз Ким решил только слегка поддразнить и провел языком линию снизу вверх, оставляя щекочущий поцелуй на головке, снова уткнулся носом в гладкую кожу на сгибе бедра. Это было несколько недель назад, когда мальчик попросил его научить что-нибудь делать с кожей, чтобы она была красивой и гладкой. Тогда он впервые узнал о том, что такое воск, смущаясь и краснея, переступая порог комнаты в салоне. Но оно того стоило – Намджун часто замечал, как мальчик задумчиво гладит себя по бедру или проходился пальцами по коже над резинкой белья. Чимину было действительно комфортно ощущать то, что обычно ощущают девушки, и это наводило на мысли, что, может, ему нравится чувствовать себя милым и хрупким после всего, что произошло за его короткую жизнь. На восприятие Паком себя могли оказать и идеалы – красивый и нежный Сокджин и фарфоровая балерина, которую первым же делом мальчик перевез в другой дом, подальше от рук родителей. Со статуэтки сдувались пылинки. Прямо как с Чимина с момента их встречи и до сего момента, когда Намджун вновь поднимается, откупоривая крышку на тюбике, и выдавливает побольше смазки на пальцы, грея ее теплом своих рук. Не бывает мало смазки, особенно, когда под тобой лежит такое маленькое, хрупкое, терпевшее столько боли все свое детство и юность, но которое хочется вытрахать с таким остервенением, чтобы потом не мог не то, что ходить – проснуться в течение нескольких дней. Когда-нибудь (когда-нибудь), когда мальчик будет свободен от забот или получит недельную передышку, Ким обещает себе, он заставит Пака выглядеть настолько затраханным, насколько это вообще возможно при его выносливом молодом теле. Сейчас же он подхватывает ладонью чужое бедро и подтягивает ближе одну из подушек, заставляя лечь на нее поясницей. Простор для действий открывается невероятный – бери и работай, и Джун оттягивает чуть вбок одну из упругих половинок, прежде чем коснуться скользкими пальцами колечка мышц. Тело под ним вздрагивает и дергается в сторону, так что приходится его удержать на месте, надавливая сильнее и осторожно массируя, чтобы смазка еще потеплела и не доставляла дискомфорт. Ким вводит указательный палец на полфаланги, но уже чувствует, как напряглись чиминовы мышцы и он тяжело дышит, пытаясь унять не столько физическую, сколько моральную боязнь. В шестнадцать лет, когда твое тело только формируется, появляются первые ценности и принципы, но уже есть осознание прожитого, пусть и небольшое, любое изменение воспринимается по-разному. Когда-то оно может порадовать, но сейчас, двигая внутри Пака наполовину введенным пальцем, Намджун отчетливо понимал, что подобные изменения чужому организму чужды. Что нелегко принимать что-то в себя, туда, куда что-то пихать не предназначено в принципе. Но мужчина удачлив. Не только удачлив, но и ошеломительно опытен по сравнению с маленьким Чимом, и проходит совсем немного времени, прежде чем подушечка вошедшего полностью пальца нащупывает выпуклость, а по телу под Кимом идет частая крупная дрожь, и сладкий крик вырывается из мокрых от слюны губ. За запястье хватаются чиминовы пальчики, слабые, маленькие, они скорее гладят, все еще не отойдя от прорезавшей нервы вспышки. Узнавать новое о себе – вот, что по-настоящему волнительно, но в этой же мере страшно. Намджун не отводит чужую руку, продолжая двигаться внутри, пока в один момент не начинает добавлять второй палец. Сверху доносится истеричный скулеж, не предупреждающий, орущий и мигающий красным светом, что дальше нельзя, дальше больно и просто пиздец и не надо. В планы Намджуна совсем не входило пугать мальчика в первый же раз. Он вновь отводит второй палец и продолжает движения, нащупывая внутри комок нервов, успокаивающе поглаживая по подрагивающему бедру и изредка проходясь по все еще стоящему члену раскрытой ладонью, отчего скулеж становится стонами и вздохами, но все еще не расслабленными. Удивленными, когда фалангу второго пальца все-таки удается ввести, нежно и аккуратно растягивая напряженные стенки; выжидающими, когда пальцы входят наполовину; задушено-громкими, когда простату непрерывно-настойчиво массируют обе подушечки пальцев, надавливая и растирая. Чимин пищит особенно высоко, когда они вырисовывают восьмерку, а после едва касаются, продолжая двигаться. Все его тело, каждая мышца, напрягаются и сжимаются, становятся твердыми и недвижимыми, и Ким понимает, что больше не может двигать рукой, когда его плотно зажимают в себе. На подтянутый пресс и рельефную грудь брызжет белесое, отливающее глянцем и перламутровым золотом в свете лампы. Чимин затихает. Будто и не было его – только бездыханная оболочка, полностью расслабленная и не подающая признаков жизни. Пак был полностью вымотан сегодняшним днем и последними минутами, и теперь его тело и разум пребывали в неге, что четко виднелось по мягко вздымающейся груди и прикрытым глазам. Его такого сейчас вряд ли можно трогать – если только осторожно стирать с тела пот и сперму, надеясь, что в недалеком будущем они, все же, дойдут до конца. -- Чимин просыпается глубокой ночью, когда даже огни города переливаются чуть медленнее из-за освободившихся дорог. Он шарит рукой по гладкому шелку и перекатывается в надежде нащупать Намджуна, но обнаруживает, что остался в постели один. Все еще хочется спать, да и уставшее тело кажется неподъемным, но Чим разочарованно садится на кровати и убирает с лица мешающие волосы, осматривая комнату. Одежда сложена на стуле, мебель – пара шкафов, торшеры и тумбы по краям кровати – стоит как обычно, и кажется, будто то, что было пару часов назад, ему приснилось. Но Пак быстро отбрасывает эту мысль, чувствуя внизу слегка болезненный дискомфорт и остатки смазки. Ему совсем не хочется лежать одному, и мальчик нагло стягивает со стула чужую рубашку, вдвое, а то и втрое больше, чем нужна по размеру, и, утонув в ней, выходит из комнаты на поиски. Он чувствует себя маленьким привидением, когда жесткая ткань касается колен, а рукава не слушаются, когда Чим пытается их закатать, и в итоге просто длинно висят. По плинтусам, почти у самого пола, мягко светятся синим и фиолетовым специальные маленькие-маленькие лампочки, чтобы было удобно ходить, и льют на ноги Чимина полупрозрачное свечение. Но стоит повернуть за угол – и на нижнем этаже виднеется мягкий свет, идущий, наверное, с кухни. У панорамного окна в гостиной, слитой с другой комнатой, опираясь о кухонный островок, стоит Ким, застыв со стаканом в руках. Теплый свет бьет ему в спину, и мужчина выглядит много, много старше, чем давал ему Чим. Обрадованный находкой, мальчик почти что слетает с лестницы, привлекая к себе внимание тут же идущего навстречу Намджуна; тот подхватывает поскользнувшегося Пака с третьей ступени, успев сделать широкий шаг в последний момент и прижать напрягшееся тельце к себе. Пока Чим пытается оправиться от испуга, его легко отрывают от земли и несут в гостиную, достигая кресла и усаживая на себя. Мальчик устраивается удобнее, садясь боком на чужие колени, и прижимается к оголенному плечу виском. Старший потрудился надеть только домашние штаны, и Чимин мог его ощущать напрягающийся во время дыхания пресс, положив на него ладонь. Она смотрелась такой маленькой, будто была кувшинкой на огромном озере. -- - Нет, Чимин, - выдыхает Сокджин, разочарованно пропуская волосы через пальцы. Они прогоняли этот кусок миллион триллионов раз, но он все равно выходил безэмоционально и зажато, будто Пак не был уверен ни в себе, ни в хореографии, ни в своей чертовой жизни. – Я просил тебя показать мне робкую настойчивость, а ты мне показал настойчивую робость, - он каламбурит, пытаясь донести тем самым, что именно хотел видеть в исполнении. Тэхен справлялся намного, намного лучше, думал Сокджин, проклиная все больницы и всех людей разом, смотря на поникшего Пака. – Эй, ты пришел сюда не реветь. Еще раз! – хлопок в ладони объявляет об очередном повторе. За все свое время в балете ему не раз приходилось видеть, как роли выхватывались одна за другой, люди глотки друг другу драли, лишь бы получить что получше, засветиться хоть где-то, не померкнув в кордебалете. И вот сейчас, в который раз смотря на явно не вошедшего в работу Чимина, Джин думает, что было бы с парнем в тогдашней труппе Кима, где на главную роль было пять человек. Это сейчас у них подкосило Тэхена, Сокджин понадеялся на Чимина, острая нехватка кадров – но при наличии времени и отсутствии у Кима самонадеянности роль Принца давно исполнял бы кто-то другой, оставив Пака в зрительном зале. Но Джин снова и снова заставляет включать музыку на повтор. -- Когда ему говорят переделать в десятый раз, Чимин еще держится. Когда это происходит в пятнадцатый раз, он глотает слезы и сопли, но упрямо прыгает и отводит руку, склоняясь в приглашающем жесте. На двадцатом прогоны заканчиваются, и он, обессиленный, срывается в душ и забегает в самую дальнюю кабину. - Истеричка нашлась, - хмыкает кто-то, заходя следом. Пак знает этого парня, Чхве Минки, обладающего идеальными параметрами, но довольно средними умениями. От его взгляда, холодного и режущего, как лед, становилось не по себе после каждого промаха. Минки подходит ближе и прислоняется к стенке кабинки, царапая покрытие с противным скрипучим звуком. – Ты и движения выдавить не можешь, а я за эту роль жизнь отдам. Кончай ныть и работай, иначе я сделаю все, чтобы роли тебе больше не доставались. Сразу после того, как парень выходит из комнаты, в нее набивается народ и начинает на разные лады изливать друг другу душу на тему «Бля, опять у них разборки» и «Слыш, мыло есть у кого? Ток не роняйте, я поднимать не буду!». Это отвлекает Чимина на какое-то время, но через десять минут вся комната вновь оказывается пуста и погружена в тишину. Только вода стекает по стенкам и звонко капает о кафельный пол. Так же капают у него в голове мысли, ударяясь о подпорченные нервы и оставляя разъеденные, как кислотой, раны. Он облажался. Уже во второй раз ему жуют и выплевывают, но это не имеет совершенно никакого толка – оно не выходит, просто-напросто не выходит, будто Чимин просто не создан для этой или подобных ролей. Просто не создан, чтобы сделать что-то по-настоящему стоящее, потому что не был для этого рожден. Отец был прав; мать была права, когда, поддакивая ему, называла Чимина уродом и бабой, хотя сама двенадцать лет назад сломала ребенку жизнь. Теперь он даже податься толком никуда не сможет, потому что больше ничего не умеет, кроме как быть красивой фигурой на сцене. Красивой ли, и умеет ли?.. Не умеет. Это доказало все время до этого момента, когда Чим отчаянно хотел себе роль, но ее отдавали Тэхену. Когда он старался, казалось бы, больше всех – но другие старались больше. Тэхен старался больше и вел себя вне студии так, будто ему это очень легко дается. - Вот и все, - обрывчато шепчет он, оседая на видавший виды кафель и зарываясь носом в колени. Через полчаса должен приехать Намджун. Через пару минут его пойдет искать Джин, а может, и не пойдет после того, как Пак себя показал. Видеть не хотелось ни того, ни другого, ни себя вовсе; все тело, вся его сущность вдруг показались ему противными, омерзительными, и его заполняло адское желание изрезать себя на такие куски, чтобы превратиться в кровавую кашу, а после и вовсе в бурую пыль и улететь куда-нибудь в море. Главное – больше не быть. Он беззвучно орет, отчего напрягается горло, колошматит по полу сжатыми кулаками, разбрызгивая вокруг горячую воду, но это не помогает, вообще ничего не помогает и не вытаскивает эту противную занозу, сидящую в глубине и заставляющую весь организм кровоточить. Его так сильно наполняет хлынувшая кровь, что, кажется, Чимин попросту скоро лопнет от этого и взорвется – но она не доходит до края и плещется где-то в затылке, не давая отвлечься, когда он, наконец, опускает руки и позволяет себе заплакать. -- Намджун замечает это сразу же, завидев Пака издалека. По походке, по опущенной вниз голове и не до конца просушенным волосам, небрежно и нехотя закинутом на плечо рюкзаке, будто выбросить бы его, чтобы не мешал. «Снова наперекосяк», - думает Ким, открывая дверцу машины и стараясь не отсвечивать, вблизи понимая, что дело еще хуже. Лицо младшего опухшее и красное, растертое и помятое после, видимо, слишком долгого нахождения в душе. Тот еле дотягивается до заднего сидения, за край подцепляя любимый плед, и кладет его себе на колени, тут же бездумно перебирая дрожащими пальцами. Ким предпочитает Чимина не трогать и мягко давит на газ. То, что сегодня все совсем плохо, он замечает в лифте, находясь в метре от вжавшегося в угол Пака, который на любые попытки взаимодействия молча отводил глаза и пассивно пытался вырваться – его такого хоть изнасилуй, он даже не станет кричать для приличия. Да, закипающий Джун рассматривал и такой вариант, желая выбить уже хоть что-то, но когда при входе в квартиру за его пиджак зацепилась маленькая ручка, а сзади послышалось резкое, громкое дыхание, он отложил ключи с портмоне и вжал в себя тело, заходящееся в мелкой трясучке. Мальчик всегда слишком сильно на все реагирует, будь то ласка или замечание, и, признаться, Намджуна порою это подбешивает. Обиженное лицо на просьбу убрать со стола, громкие слезы на протяжении абсолютно любого фильма (не дающие даже попробовать ненавязчиво приставать), недовольный взгляд на любую вещь, которая ему не нравится. Одним словом, привлечение к себе чужого внимания, пусть и таким способом. Не сказать, чтобы Ким не знал, с чем он связывался. Знал и целенаправленно воспитывал в Паке терпение, способность уступать там, где это важно для поддержания хороших отношений, но упорство и «свое право выгрызу» там, где это может круто повернуть жизнь. И до недавнего времени это помогало: Чимин и впрямь взрослел, насколько это возможно с его нежной и немного ребяческой натурой, становился понятливым ребенком и слушался, когда старший давал ему какой-то совет. И теперь все это рушилось, искусственно созданное, и под выстроенными стенами вновь показался настоящий Чимин – хрупкий, маленький, беззащитный, которого и научить нельзя ничему просто потому, что ему так чудовищно больно. Эта боль льется из мальчика с каждым вздохом и стоном, которые он издает громко и страшно, отчаянно цепляясь за намджуновы руки, становясь меньше в несколько раз, будто, выплакав чувства, он снова станет маленьким четырехлетним мальчиком, еще не пережившим всего. - Тише, тише, - беспорядочно успокаивает Намджун и двигает мальчика ближе к диванам, чтобы тот, ослабев, не упал. Устроиться получается на удивление быстро, и вскоре Чим лежит на чужой груди, повернув голову вбок и уткнувшись взглядом в лестницу, все еще содрогаясь и морщась. – Скажи мне, что такое? - Ким пытается достучаться, задумчиво перебирая чиминовы волосы, но тот лишь качает головой и скулит, зарываясь в чужую рубашку носом. – Ты ведь понимаешь, что, не зная проблемы, я не смогу тебе помочь? – он убирает с чужого лба волосы, чтобы иметь возможность хотя бы немного смотреть на лицо. Пак раскидывает руки и пытается обхватить кимову широкую грудь, постепенно успокаиваясь и внимая чужим доводам. - У меня не получается! – пищит он совершенно детским голосом, будто ему семь, а шнурки на его ботинках не желают завязываться. Однако здесь все глубже намного, и пусть масштабы трагедии ощущаются иначе, для Чима в семь и в шестнадцать они одинаковы. – Я все сделал, все, как они говорят, но у меня не выходит. «У меня не выходит, потому что это не моя роль», «У меня не выходит, потому что это роль Тэхена», «У меня не выходит, потому что я дефектный», - кроется в чужих словах, которые мальчик не может сформулировать. Он слишком чувствителен к критике, слишком плохо переносит любой удар в свою сторону, будь то даже царапина, но держался много недель, прежде чем прорвало снова. - У тебя не выходит, потому что за старанием ты забываешь, что тебе действительно нужно, - мягко начинает Намджун, чуть сильнее сжимая пальцы в чужих волосах. – Ты думаешь, что, просто прикладывая усилия, ты сможешь это сделать, но, возможно, ты прикладываешь их не туда. Тебе просто нужно расслабиться и представить, что ты хочешь видеть, прежде чем постепенно этого достигать. Понимаешь меня? Негромкое, но четкое «да» и кивок (чужая мокрая щека проехалась по груди) служат ему ответом, прежде чем Чим успокаивается окончательно, размеренно покачиваясь на чужой груди. - Я похож на цветок? – вдруг спрашивает он, чуть сведя брови. Дожидается утвердительного мычания и идет дальше: - А на какой? Все это напоминает игры с детьми, когда они хотят взять на себя роль зайчика или волка, и Ким терпеливо выдыхает, стараясь не сбивать ритма дыхания, чтобы Чимин не заметил в жесте усталость. Вопреки воле он начинает задуматься, какое растение лучше назвать, и правда ли подходят его нежному мальчику подобранные варианты, пока после секундного молчания не говорит: - На маленькую-маленькую розу, - и, кажется, догадывается, кого именно Чиму придется играть. -- Он так и представляет себя, пока они вновь и вновь отрабатывают постановку – красивым цветком, который вдруг порождает из себя крохотного человечка, и этот человечек дает указания своим подданным одним жестом руки. В зеркале отражается абсолютно расслабленное, но в то же время кокетливое и величественное лицо, и Чим очень жалеет, что на нем нет того красивого костюма, а рядом не стоит Намджун. Сейчас Пак как никогда хотел показать старшему, чего он достиг. - Вот оно! – почти орет Джин, перекрикивая музыку и отбивая ладонями ритм. – Чимин, молодец! Мальчику кажется, что он не сделал совсем ничего такого, что это то, что он должен был уметь изначально, но на него рушится шквал аплодисментов от всей группы, когда они заканчивают отработку. То, что он видит на лицах товарищей – не презрение и не желание угодить, а простая человеческая радость. Кажется, его приняли. Он говорит это Намджуну, кутаясь в его пиджак, потому что погода в самом конце августа не радует. Буквально послезавтра ему снова в школу, но Джин обещал позаботиться о том, чтобы ему прощались пропуски уроков в последние недели перед выступлением. Ким улыбается, будто гордый отец, плотнее запахивает на Чимине пиджак и ведет его к машине, придерживая за талию. На этот раз он подъехал к черному входу, где не было зевак, которые могли бы их заметить, и можно было просто расслабиться и поддаться ведущей руке, не заботясь о том, что их могут раскрыть. Поразительно, как маленькая похвала может поменять весь твой день: то, что мучило Пака с того дня, как Тэхен слег в больницу, разлетелось, словно пыль от мощного потока воздуха. Теперь он чувствовал в себе легкость, желание работать еще усерднее, а также делиться всем-всем с мягко сжимающим его пальцы Намджуном, когда они доезжают до дома. -- - Я купил тебе кое-что, - лукаво говорит Ким, доставая припрятанную коробку из шкафа. Он заприметил эту вещицу достаточно давно, но приобрести получилось только сейчас – как раз в самый нужный момент. Кто знает, когда теперь они смогут выкроить достаточно времени друг для друга: Чимину приходится совмещать школу и тренировки, Намждуну – начало новых проектов и заботу о своем мальчике. И пусть с тренировок тот теперь будет (Ким очень надеялся) приходить в хорошем настроении, неосторожное слово перед самым выступлением может порушить все. Именно поэтому Намджуну приходится перебирать бумаги по ночам, когда Пак засыпает и не расстраивается из-за отсутствия старшего рядом. Все это – ничто по сравнению с тем, какая улыбка расцветала на светлом лице, когда мужчина забирал Чимина из зала. Однако сейчас у него были другие планы на выражение чужого лица. Ким оборачивается на заинтересованно покачивающегося на руках мальчика, от нетерпения севшего на колени и неосознанно потиравшегося пахом о кровать. Невинная душа, развратное тело; детская улыбка, податливый рот. Контрасты, сочетающиеся в Паке, бьют наотмашь и проезжаются по нервам каждый раз, стоит Чимину забраться к старшему на колени для объятий, но в итоге требовательно прижаться губами к чужой шее. Все в нем буквально кричит о сидящей внутри маленькой Лолите, огненном демоне, который выжжет тебя изнутри, оставаясь в белом. Улыбающиеся глаза вмиг округляются и серьезнеют; уголки полных губ жалобно опускаются при виде лежащей внутри коробки игрушки. Намджун долго выбирал цвет; как ни странно, с размером вопросов не было, но он хорошо понимал, что вряд ли Чимин видел когда-то подобное и, тем более, так близко перед собой. Поэтому он быстро положил ладонь на чужую мягкую щеку и провел по ней пальцем, заставляя заглянуть себе в глаза. - Это не хуже, чем мои пальцы, Чимин, - обещает Намджун и чуть сильнее поднимает пакову голову. – Сегодня мой день рождения, и я подумал, что мы сможем насладиться подарком вдвоем. Сможешь довериться мне и позволить сделать все, как нужно? Неуверенный, но заинтересованный кивок. В глазах напротив пляшет огонек постыдного интереса, как у впервые увидевшего взрослый журнал подростка. Этот мальчик примет все, что ему дадут, пока будет уверен, что от этого будет хорошо. И теперь он лежит, как в первый раз, освещенный с обеих сторон тусклым рыжеватым светом ламп; простыни цвета сливочного масла окрашиваются в жидкое золото, купая в себе стройное тело и рефлексами накладываясь на черные блестящие волосы. Осматривая покрытые черными и бурыми пятнами ноги, Ким еле сдерживает себя от того, чтобы искусать упругие гладкие бедра до крови и новых синяков: холст хочется одновременно окончательно измазать, но оставить нетронутым. Вместо этого он проводит ладонями вверх по закинутым на свои плечи ногам и выцеловывает каждый ушиб, чиминовы балетные ступни, которые тот все время так сильно пытается прятать. Мальчик выгибается и дрожит на каждое касание с отдачей трепетной девственницы, пока старший проводит по его груди раскрытой ладонью. Он запретил Паку использовать дешевое мыло, и теперь его кожа, мягкая и светящаяся от природы, была на ощупь приятнее тончайшего кашемира дорогого пальто. Ладонь мажет вдоль напрягающегося живота и ведет по бедру, большой палец щекочет кожу на сгибе с внутренней стороны. Чим не выдерживает и закрывает лицо предплечьями, царапая свои же плечи ноготками. Нога подхватывается под коленом и отводится вбок и вперед; за ней же, в другую сторону, следует и вторая, полностью раскрывая Чимина для жадного взгляда намджуновых глаз. Младший пытается свести колени и нервно трепещет, смущенный такой открытостью, но чужие руки сильнее – они удерживают в одном положении долго, позволяя полностью исследовать каждую деталь до дернувшегося маленького члена, с головки которого медленно течет щекочущая капелька смазки. Пак тянется убрать ее, не выдерживая такого напряжения, но Намджун бьет его по рукам, заставляя испуганно всхлипнуть и снова закрыть лицо. Он невесомо касается указательным пальцем под головкой и ведет вниз, потом снова вверх, будто выводя узоры от скуки, но когда мальчик перестает дрожать и только часто и глубоко дышит, захватывает чувствительную кожу кольцом. От быстрого трения Чимина бросает по постели, как в лихорадке, он даже успевает схватить чужое запястье и задержать движения, но молодое чувствительное тело решает за него, выплескивая на обе руки белесые капли. Намджуну нравится такой Чимин, трясущийся в оргазменной судороге мелко-мелко и стыдливо стонущий высоко-высоко, будто через него, по меньшей мере, пропустили электрический заряд. Старший любуется своим мальчиком еще некоторое время, пока тот не откидывается расслабленно на постель, и не без сожаления притягивает к себе тюбик со смазкой. Получив свое, Пак растекается и становится мягче подтаявшего масла, позволяя делать со своим телом все, что угодно. На вошедший наполовину первый палец мальчик реагирует почти что никак; то, что он заметил вторжение, выдает только ленивый, расслабленный стон. Ким без труда проталкивается глубже и прокручивает запястье, разрабатывая проход. В прошлый раз они не смогли продвинуться дальше двух пальцев, но сегодня у них было больше времени, а у Чимина – больше опыта, и старший планировал пойти до конца. Стоило показать Паку все прелести отношений со взрослым, опытным мужчиной, и Намджун хотел сделать это медленно, но с максимальной пользой для них обоих. Поэтому он не спешит, вводя второй палец и внимательно смотря за приоткрывшим свой прелестный влажный рот Паком, который заламывал брови и перебирал подушку под своей головой. - Я знаю, знаю, - успокаивал его Ким, зарываясь свободной рукой в волосы и нежно целуя виски, - ты ведь помнишь, что мы делали в прошлый раз? Сначала будет не особо приятно, зато потом ты привыкнешь, и мы будем готовиться быстрее. Чимин отвечает кивком и задушено кричит, стоит мужчине найти простату. Ким меняет угол и задевает запястьем снова вставший влажный член, выбивая плаксивые стоны и неразборчивый шепот. Приходится дать себе мысленную пощечину и справиться с искушением довести до полубессознательного состояния лежащее под ним тело; Пак расслабляется на удивление быстро и через несколько минут уже может принять в себя третий палец. Правда, на принятии все и останавливается, потому что Чимин подрывается и жалобно просит не двигаться дальше – ему больно и неудобно, непривычно чувствовать себя растянутым и заполненным там, где страшно даже касаться. Намджун отвлекает его, вычерчивая круги губами на животе и покрывая влажными поцелуями грудь, шепчет что-то настолько приторное, что самому противно (и где только научился такому); тем не менее, все это помогает для того, чтобы Пак не заметил осторожных движений с малой пока амплитудой. Ким держится и запасается терпением, убеждая себя, что в первый раз нужно сделать все как можно медленнее и нежнее, чтобы потом тратить меньше времени на отнимающие его действия. Под брюками уже давно влажно и стоит так, что чувствуется каждый давящий шов; сдерживать себя от того, чтобы, больше не возясь, вставить в достаточно растянутое отверстие, становится тяжелее с каждым звуком, который издает Чим. Тот открывает глаза и вертит головой, желая получше рассмотреть то, что настойчиво водит по промежности и толкается внутрь сразу на треть. Ким специально взял средний размер, здраво рассудив, что слишком маленький не даст нужных ощущений, но для самого большого Пак еще не готов; как оказалось, он не прогадал, и теперь игрушка вошла почти полностью, грубо загоняемая растерявшим все терпение старшим. Чимина резко дергает наверх вцепившаяся в волосы на затылке рука, заставляя сесть и подвинуться к самому краю кровати, отчего шевелящийся внутри предмет входил глубже под такими невероятными углами, что даже боль от неосторожного обращения заглушалась вспышками, даримыми подарком Намджуна. Его голову поднимают больно сомкнувшиеся на подбородке пальцы; Пак пытается вертеть головой, испугавшись, что сделал что-то не то, но его удерживают на месте, а неожиданно громкий голос говорит смотреть вверх. А там – тяжелый и темный взгляд на напряженном лице и побелевшие губы, медленно размыкающиеся для того, чтобы сказать: - Ты был очень хорошим мальчиком, дорогой, но теперь я хочу, чтобы ты старательно поработал. Вибратор будет внутри, пока ты мне отсасываешь, но с маленьким условием, - и перед глазами появляется какой-то круглый предмет, напоминающий большое кольцо. Пак понятия не имеет, что сейчас должен делать, и должен ли вообще; старший решает за него, наклоняясь и удерживая его член, пока надевает кольцо и двигает до самого основания. Чимина это пугает до чертиков, из-за чего он пытается снять эту штуку и скорее освободиться, но его снова бьют по рукам, заставляя заплакать от собственной беспомощности. - Это не сделает тебе больно, Чимин, - поясняет Намджун, поглаживая мокрую от слез щеку. Паку не хочется ему верить, потому что это неприятно и неудобно, и он не хочет сидеть с этим даже на полминуты дольше! - Сейчас ты сам все поймешь, а пока потерпи. Ты ведь не хочешь, чтобы я ушел отсюда, не получив того же, что ты? Чужие слова звучат справедливо; это заставляет мальчика проглотить слезы и смириться со своим положением, пока старший выпрямляется и расстегивает брюки, высвобождая свой давно уже твердый и влажный член. - Сегодня мы будем кое-чему учиться, - широкая, пахнущая смазкой и парфюмом ладонь придерживает за челюсть, трет под подбородком и разливает по телу спокойствие лаской. – Если ты будешь хорошим мальчиком и постараешься делать так, как я буду тебе говорить, то получишь награду. Ты согласен с такими правилами? – Чимину не остается ничего более чем кивнуть. – Умница. Приступай. Он осторожно, на пробу касается губами и вбирает внутрь на пару сантиметров, посасывая, словно свое любимое мороженое на палочке. Но это намного, намного вкуснее и приятнее, потому что не холодит и отдает теплом, а ладонь Намджуна, направляющая движения, заставляет Чимина почувствовать себя под защитой. Ему нравится это чувство, когда можно не думать и позволять вести себя другому человеку, настолько, что он смелеет и пытается взять глубже, до тех пор, пока не чувствует, что головка скоро упрется ему в горло. Но даже тогда ему не дают отстраниться, притягивая чуть ближе – не так, чтобы сразу задохнуться, но этого хватает, чтобы Чимин испугался, что может закашлять. На его трепыхания Ким не реагирует, продолжая удерживать ровно в том положении, чтобы продолжать касаться стенки горла. Слезы с новой силой бьют из глаз и текут по щекам горячим потоком; Чим тянется их вытереть, чтобы не выглядеть совсем уж жалким, но его опережает Намджун, осторожно проводя по лицу пальцами. Тогда же Чимин понимает, что вряд ли сможет поднять взгляд на этого человека вновь, после того, как тот увидел его в таком состоянии, после того, как он не справился с заданием, которое ему дали. Ему ведь просто нужно было расслабиться и позволить сделать так, как нужно, но он в который раз оплошал, как делал это сотни, нет, тысячи раз за свою маленькую жизнь. Осознание отрезвляет; ему больше не хочется плакать, но до безумного необходимо сделать так, чтобы Намджун им гордился. Поэтому Пак сдерживает новый поток слез и жмурится крепче, прежде чем попытаться не волноваться и дать понять, что старший может продолжить. - Выровняй дыхание и не напрягай горло, - Ким его ни в коем случае не бросает, давая все новые указания каждую минуту. Без них он точно бы задохнулся и сделал все плохо, но советы, даваемые гудящим от нетерпения голосом, помогли взять до самого основания, пусть и потратив на это достаточно много времени. - А теперь не пугайся, - предупреждает его старший, прежде чем нажать на какую-то кнопку на маленьком черном пульте, из-за чего внутри у Чимина пошла равномерная слабая вибрация, массирующая стенки прохода и надавливающая на чувствительный комок нервов. Хотелось кричать и кататься по простыням от бьющего изнутри наслаждения, которое, казалось, должно было довести его до критической точки за считанные секунды. Но, плавая в приближающейся разрядке, Чим понял, что не может кончить из-за давления, которое создавало все еще надетое на него кольцо. Это заставило мальчика разочарованно застонать прямо с членом Намджуна во рту, отчего мужчина крепче сжал его волосы и выругался сквозь зубы. - Теперь понимаешь, зачем нужна эта штука? Ты не должен отвлекаться, пока не справишься со своим заданием, Чимини, - Ким срывается на быстрый хрипящий шепот, быстро и невесомо перебирая чиминовы волосы. - Ты все делаешь хорошо, теперь попробуешь побыстрее, м? И он, правда, пробует. Это сложно – забыть о неровностях игрушки, ласкающей изнутри, и о том, как болезненно становится его члену, но он сосредотачивается на том, чтобы умещать в себе удовольствие сразу от двух вещей. Позволяет Намджуну давить на свою голову, притягивая все ближе, вспоминает все, что говорили ему минуту назад; дышит ровно и сильнее высовывает язык, чтобы облегчить проникновение, хватается за чужие бедра, удерживая равновесие, и почти полностью отключает все мысли, отдаваясь процессу. И награда не заставляет себя долго ждать (или это Пак запутался во времени), когда старший сильнее дергает чиминовы волосы, заставляя того отпрянуть, и заполняет его рот своей горячей соленой спермой. Мальчик проглатывает все и проходится языком по зубам, собирая последние капли. И тут же кричит от долбящего в простату вибратора, который, видимо, был переведен на максимальную мощность как раз тогда, когда Чим успел о нем забыть. Он почти что заваливается на бок, прося разрешения снять кольцо, потому что это просто невыносимо, когда мужчина наклоняется и прижимает к себе, целуя сразу мокро и глубоко. Пак воет прямо в чужой рот, чувствуя на себе касание чужих пальцев и освобождение от сковывающего чувства, и срывается на слишком громкий и противный даже для его ушей визг, получая оргазм такой силы, что заставляет его плакать снова, вырываясь из намджуновых рук. Ему кажется, что сейчас его вывернет наизнанку или разорвет прямо изнутри, или кровь застынет и перестанет двигаться, потому что дрожь не уходит даже спустя много секунд, заставляя скулить от каждого движения внутри. Это больше не приятно и даже доставляет дискомфорт, но прямо тогда, когда Чим поднимает голову, чтобы попросить убрать из него игрушку, Намджун кладет его на спину и без лишних слов делает это сам. Пак чувствует неприятную пустоту, но одновременно с этим поразительную свободу и легкость, и все, что он может сейчас – не шевелиться и неглубоко дышать, пока мужчина смещает его ближе к спинке кровати и ложится рядом, укладывая ладонь на грудь. - Ты так хорошо постарался, Чимин, - чужие губы касаются везде, оставляют влажные следы на щеках и на лбу, проводят дорожку по челюсти. – Мой милый, старательный мальчик…