Фарфоровая балерина

Намджун аккуратно размешивает в чашке маленькую таблетку, не дающую вкуса, но обеспечивающую Чимину нормальное состояние. Две недели до выступления, и Пак снова превращается в заносчивую, капризную дрянь, вытирающую глаза от слез при малейшей неурядице в быту. Три дня назад он плакал, заметив царапинку на любимой чашке; тогда же Ким обратился за советом к знакомому врачу. Теперь младший уже третий день сидел на лекарствах, о которых не знал (и не должен был), и истерики сходили на «нет». Спокойный, ласковый Чим, жмущийся вечерами и позволяющий держать свои стопы в ладонях – именно то, что так нравилось Джуну. - Ой, - раздается в ответ на буквально впихнутый в руки чай. Пак его не просил, никогда не просит, но пьет исправно, так что им обоим от этого будет спокойно. Ким приветливо улыбается и прижимается губами к открытой коленке. -- Прошло не так много времени с момента, когда Чимин понял, что Намджун его раздражает. Нет, не сам он, не его рассказы о работе или трехмерные модели новых проектов, которые он показывал на большом планшете; и, конечно, не то, что Ким отвозил младшего по утрам в школу, а вечером забирал с поздних тренировок. Раздражали его руки. Губы. Взгляд, вроде теплый и любящий, но все чаще Чимину казалось, что плотоядный. Казалось еще с той самой ночи, которую он провел с остаточным дискомфортом от игрушки, сильно растянувшей его зад. Пак долго шептал что-то противно-сладкое прямо в намджуново ухо, что тогда казалось ему действительно важным, и хотел, правда хотел, чтобы ему ответили тем же. Но старший только включил воду и с отстраненным лицом отмывал парня от его же спермы. А на следующий день попросил переночевать у Сокджина, мотивируя это чем-то вроде занятости – Пак не стал слушать. Потому сейчас Чим лишь дергает ногой, избавляясь от жгущего кожу поцелуя, и подтягивает колени к себе, стараясь не смотреть на чужое лицо. Намджун – взрослый мужчина, и наверняка догадается, что ему тут не рады. Все имеют право быть хмурыми, и Чимин тоже. Чужая рука касается кожи плавным движением и исчезает, как и ее хозяин. Видимо, просто посидеть с ним старший не хочет. -- - Что у тебя с лицом? – спрашивает Джин ядовито, сильно сжимая позади себя спинку кресла. Нет, в технике проблем никаких – помогла многочасовая отработка и наказания, под которые никто попадать не хотел; но все движения теперь выполнялись с точностью механической балерины, крутящейся по маленькому пьедесталу. Идеальная, прекрасная – но надоедающая своей монотонностью. Скучная. – Где артистизм? У меня ощущение, будто тебе очень скучно на сцене, Чимин. Может, у тебя есть занятия интереснее, чем исполнение главной роли перед огромным залом не последних людей страны, а, Чимин? – выпаливает он, отворачиваясь и сверля взглядом бесконечные ряды синих кресел. Прогон постановки на сцене затягивался вот уже на полчаса от положенного времени, потому что Сокджин пытается разбудить заснувшую принцессу. Дела в его телефоне терпеливо ждут снаружи, пока Ким соизволит спуститься; и он готов заставлять ждать еще, хоть целую вечность, если это будет оправдано, а не пустой тратой времени на одно и то же. Судя по тому, как тушуется Пак и мгновенно краснеет, опуская вниз влажный взгляд, вне сцены у него жизнь явно более интересная. Джин обещает себе начистить этой «жизни» лицо сразу же, как увидит, но перед этим настойчиво попросить ограничить контакты хотя бы до выступления и не забивать мальчику голову. А уж это Намджун умеет как никто иной (в дни их страсти Сокджин забывал даже есть, не то, что думать о высоком). Однако Чимин решает этот вопрос сам, робко потянув за рукав после тренировки и выдавив робкое: - Можно к тебе сегодня? – и хочется огрызнуться: «нельзя». Хочется добавить: «меня ждут внизу». Но он вовремя вспоминает, что сам же хотел того, что сейчас происходит, и медленно кивает в знак согласия, со вздохом прося дела перенести на завтра встречу, на которую и так опоздал на час. Ему дико стыдно, что заставил человека так долго ждать ради «ничего», но в ответном смс его успокаивают и верят, что причина, должно быть, очень веская, раз Сокджин решил пропустить свидание. И из-за этого стыдно вдвойне писать обещание извиниться по-хорошему с кокетливой скобкой в конце. -- Когда чиминов телефон разрывается звонком в третий раз, Сокджин не выдерживает и принимает вызов. Конечно же, голос на том конце принадлежит явно не его родственнику. - Какого черта ты истеришь? – сразу же раздается громкий, но достаточно спокойный для общей ситуации голос. На часах всего девять вечера, младший плескается в душе, видимо, недовольный душевыми при их зале, а Намджун на том конце провода очень многозначительно молчит, дожидаясь ответа. - Вот тут я бессилен, - честно отвечает Джин и падает на диван. На удивленное кряканье он вздыхает и поясняет расположение парня. – Хотя я как раз хотел с тобой поговорить насчет этого. Не знаю, что там у вас, но он сам не свой в последние дни. Он выступал и раньше в довольно многих постановках, и на сцене вел себя нормально, а сейчас я на это лицо смотреть не могу – аж током прошибает. И что-то мне подсказывает, что он явно не сам пришел к этому. - Я с его закидонами носиться устал, - Намджун огрызается прямо как несколько лет назад, когда был еще запальчивым мальчишкой. «Это ты еще настоящие закидоны не видел», - посмеивается Джин про себя, не желая раздражать друга еще больше. – Он лицо кривит вообще на любое, что ему не нравится, а что именно – ни черта не понятно. Я пробовал быть с ним мягче, пытался с ним разговаривать и думал, что дело пойдет на лад – но ты видишь, куда на самом деле пришло. - Ты знал, с чем связываешься, - припечатывает Сокджин, потому что, и правда, тот знал. Видел своими глазами, во что может вылиться чиминова нестабильность, и, когда Джун помог мальчику снова прийти в себя, Джин с почти полной уверенностью передал своего почти что брата в чужие руки. Как оказалось, зря, потому что никому не нравятся выходящие из строя игрушки. – Дети, - что бы ты с ними ни делал, – это ответственность, Джун. Если ты не был готов к подобного рода проблемам, тебе вообще не стоило его брать. Дальше разговаривать не хотелось. Не этому человеку рассказывать ему о сложностях Пака. Это не он стал отцом-братом для мальчика из откровенно херовой семьи и учился бережно обращаться со всеми фразами и вещами, которые могли запустить срыв. И уж точно не он чувствует себя как отец дочери, которую обидел ее первый парень. Когда Джин откидывает телефон на диван и поднимает голову, то понимает, как сильно он проебался, разговаривая прямо в гостиной. Слабо хватаясь за дверной косяк, влажными блестящими глазами ему прямо в душу смотрит Чимин. -- - Блять. Ким раздраженно бьет по столешнице телефоном, уже не пытаясь достучаться до собеседника. Мамочка-Джин в действии, всецело встающая на сторону ребенка и не желающая слышать ничего «против» - как же знаком этот образ Намджуну. И как же здорово слышать в свой адрес упреки от человека, раз за разом бьющего Пака по самому больному. Насилие в семье и насилие извне воспринимаются людьми, почему-то, слишком по-разному. Когда одному разобрать весь клубок кажется невозможным, он делает единственное, что смог бы придумать в этой ситуации – звонит лучшему, по его скромному мнению, медику города (а, возможно, страны) и односложно просит приехать. Такие вот проблемы должны решаться двумя, желательно полярно разными, умами. -- В итоге они не решают ровным счетом ничего. Юнги бьет его по спине и тут же заваливает на себя, позволяя спрятаться у себя на узкой груди. Такая вот традиция – устраивать непозволительно-умильную чушь, когда, по-хорошему, надо поговорить. - Помнишь, как я с тобой возился? – вопрошает Мин, методично втыкивая в затылок Намджуна указательный палец. Видимо, для лучшего проникновения слов. – А сколько крови ты моей выпил, помнишь, зараза? – звуки из его рта вылетают шипящие, но «р» похожа на утробное рычание. Киму нравится. Еще тогда нравилось. – А теперь подумай, что терпел и терпит этот пацан, когда от него каждый день требуют идеала и там, и тут, и пусть все время улыбается. Сколько же раз ты, сволочь, в его возрасте орал, как ненавидишь свою семью. Подумай хорошенько, когда Пак в последний раз говорил о родителях и имел возможность выплеснуть гнев. Надо ли говорить, что за проблемами насущными Ким полностью забыл о чиминовом прошлом. Пусть знал он не так уж и много, но даже то, что он успел увидеть, всплыло только после слов Юнги. Покошенный дом, слезно благодарящая за деньги мать, взгляд чистых глаз, в которых застыли старательно загоняемые внутрь слезы. Будучи столько времени сильным, Пак вряд ли когда-нибудь позволял себе подростковые бунты, которые помогали Намджуну в его юности держать себя большую часть времени под контролем. Вот только что делать с этими размышлениями, он не имел ни малейшего понятия. -- Они лежали с Чимином на сокджиновой постели где-то второй час, но по беспокойному и прерывистому дыханию старший знал, что мальчик не спит. Прошло столько лет, но младшего по-прежнему лучше всего успокаивает обниматься вот так, когда чужая рука несмело зачесывает волосы на висках. - Что это? – шепчет он, проведя по глазу ладошкой. – Я не хочу его видеть, мне кажется, если увижу, точно на него накричу, но мне так нравится, когда он забирает меня из зала, или когда кормит по утрам, или… - Я знаю, - один бог знает, скольких усилий стоит Сокджину не заорать прямо сейчас от разрывающей внутренности боли. Подтверждение того, чего он боялся больше всего на свете, сейчас всплыло наружу и лежало на его плечах каменным грузом. Из последних сил Ким собирается с мыслями, чтобы задать вопросы, которые смогут все прояснить. – Но он ведь… делал с тобой… разное? - Ты про постель? – Чимин спрашивает настолько просто, будто для него подобные разговоры в порядке вещей. Значит ли это руины в маленькой, развороченной напором душе, или же наоборот укрепление стен? «Да, про нее», - выдыхает Сокджин, тут же получая кивок и продолжая вопросом «И как?». Пак медлит немного, будто вспоминая все моменты, что успел попробовать, и составляя в голове целое поле эмоций. Джин трясется так, будто сейчас узнает тайну мироздания. – Мне понравилось. «Да это, блять, какой-то инцест», - чуть не орет следом старший, но держит себя ради младшего. Все шло к тому, что в Намджуне Чимин видел кого-то другого, не взрослого мужчину, оказывающего внимание – человека, который сможет защитить ото всего того, с чем приходилось справиться самому. А вот Ким об этом, похоже, не знал, раз малейшее ухудшение чиминова настроения вызывало в нем логичную, в общем-то, неприязнь. Два дурака, воспринимающие отношения с совершенно разных сторон, а между ними Сокджин, пытавшийся решить совершенно не те проблемы. -- Единственное, что сейчас волновало Намджуна – то, что успокоительное Чимину уже больше недели подмешивать было некому. Джин, узнай он о таблетках, наверняка начал бы верещать что-то об их влиянии на организм, о том, что у Пака вполне могла оказаться непереносимость чего-то и прочее-прочее-прочее. Сам мальчик, скорее всего, обидится еще больше, наверняка надумав себе глупых вещей. Но и сам Ким снова встретиться был не готов. Свободное время, образовавшееся из-за ссоры, он отдавал вполовину работе, вполовину круговым размышлениям на тему того, кто же прав. Они не приводили ни к чему, кроме того, что Сокджин оказывался кругом прав, а Намджун явно переоценивал свои возможности, когда думал, что справится с Паком. Но отступить сейчас, значит выбросить малыша на берег; не отступать – значит, ломать и себя, и его. Кажется, все оставшееся до выступления время он должен будет потратить на убеждение себя же в правильности выбора второго решения. Главное – чтобы за это время не передумал Чимин. ---- Его знобит до трясучки, пока он стоит прямо напротив бесконечных рядов темных кресел. Они репетировали здесь раз двадцать всю постановку, но именно сегодня зал казался настолько огромным, что мог поглотить Чимина, если тот засмотрится в темноту. Пять тысяч мест, огромные экраны по обе стороны от сцены и полностью распроданные билеты. Пака трясет еще больше. Он кутается в любимую серую кофту, которую часто надевал при Намджуне. Лежащий в кармане штанов телефон жег кожу, и рука сама тянулась к нему, чтобы набрать контакт, на который парень смотрел столько дней. Ким звонил только тем вечером, когда они не встретились после тренировки. Чимин знал, что старший будет злиться за то, что он уехал с Джином, ничего не сказав, но тогда он просто не мог говорить с мужчиной и слышать его недовольный голос. Очень не хотелось, чтобы Намджун его ругал. Но сейчас, стоя совершенно один в настолько пугающем месте, он был готов броситься на шею старшему, умоляя его сказать, что все будет хорошо. Однако тот не звонил и не делал шагов, и Пак, кажется, понял, что именно он виноват в том, что остался сейчас один, поэтому свои страхи должен побороть сам. Из-за кулис раздается звонкий смех Хосока и бас Тэ. Со вздохом он уходит со сцены, отключая свой телефон. -- Звонок от Сокджина раздался как раз тогда, когда Ким был уже на подъезде к зданию. Почти все парковочные места были заняты машинами, продав которые, можно было купить небольшой уютный дом, и Намджун в который раз закатывал глаза, ясно видя желание богачей выебнуться перед всем миром, заняв три места сразу. Голос у Джина нервный, плаксивый, прямо как в прошлый раз. Ким бросает авто недалеко от парковки и забегает внутрь огромного театра, расталкивая по пути неповоротливых дурней, решивших, что встать посреди коридора – хорошая идея. Где-то там, за сценой, сейчас волновался Чимин, не зная, что делать и как с этим справиться, не уверенный даже в том, приедет ли Джун. Образ скатывающихся по загримированным щекам слез жег его изнутри, заставляя безошибочно определить направление бега. За кулисы его не пропускают еще добрых десять минут, Джин не берет трубку, а телефон самого Пака выключен. Ким в последний момент передумывает бить свой мобильный о мраморный пол и замечает знакомую придурковатую улыбку на лице катающегося по холлу в коляске Тэхена. Его только что отпустили журналисты, и на всех ресурсах с большой вероятностью это лицо будет сверкать еще с неделю. Но лица тех, кто является настоящими звездами, Намджун хотел бы видеть прямо сейчас и в первую очередь – поэтому он без особых церемоний тормозит парня и смотрит на него таким взглядом, что тот тут же догадывается, что именно должен сделать. В коридоре, ведущим к гримерным, светло, как в раю. В противовес этому в самих комнатах и за сценой темнее, чем в самых смелых фантазиях Кима. Пака не оказывается ни в гримерной, ни в туалетах, и мужчина спешит к ведущей в закулисье двери. И замирает, едва ли пробежав пару метров. Чим, тот самый, который выглядел ребенком тринадцати лет по утрам, который лил слезы над фильмами и над вкусной едой, которую не мог съесть, – стоит, сложив руки на рельефной даже под тканью костюма груди, и его четкий, но не утративший мягкости профиль подсвечен желтым светом от находящихся наверху ламп. Вся его фигура, весь его вид – одно сплошное изображение величества, как у готовящегося к коронации будущего монарха, и высеченное из камня лицо не трогает ни одна эмоция, в то время как рядом стоит такой же Сокджин. Однако стоит Намджуну подойти ближе, как оба лица кривятся в отчаянии и испуге, и одно из них оказывается непозволительно близко, на расстоянии дюйма. Они не могут даже коснуться друг друга – на Чимине грим и переливающийся под светом костюм, а его глаза, подведенные тончайшими черными линиями, неестественно блестят, готовые вот-вот увлажниться слезами. Ким позволяет себе только коснуться уложенных и залаченных сверх меры волос, но и от этого парня ведет. - Если заплачешь, смажешь всю красоту, - смеется Намджун, но Пак совсем не меняется в лице, продолжая заглядывать в глаза пытливо и требовательно. – Я здесь, малыш, видишь? Буду смотреть на тебя прямо сверху, откуда всегда смотрел. Ты сильный мальчик, Чимин, я знаю. И точно сделаешь это так, как нужно. Постараешься для меня, хорошо? Замазанные гримом щеки чуть сминаются под широкой улыбкой. Пак кивает так, что чуть не вытрясает весь мозг, и мягко толкает Намджуна назад, чтобы тот шел в зрительный зал. Ему не нужны никакие таблетки, предложенные Сокджином, для того, чтобы теперь чувствовать себя хорошо. Намджун успевает добраться к своему месту только к третьему звонку, когда свет в зале потухает, сосредотачиваясь на сцене. Рядом с ним сидит Ким Чунмен и успевает заблокировать телефон, чтобы скрыть переписку, но на заставке ясно было видно фото Джина. Двое Кимов в одной ложе, как с десяток лет назад, когда отец Намджуна крутил с бывшим тренером Сокджина. Смена поколений, но не любви к искусству. Занавес поднимается, открывая зрителю декорации. Там, в паре метров – тысячи людей, готовые растоптать за ошибку. Чим вспоминает родное улыбающееся напротив лицо, обладатель которого оказался готов принять его любого, и точно знает, что выступает сегодня ради него. В глаза бьет свет множества прожекторов, направленных сейчас только на Пака. И он делает первый прыжок.