Пять шагов по воде

В автобусе, держащим курс на Сочи, душновато: окна открыты не у всех, и это не спасает, потому что июльская жара набивается в салон не только через спасительно отодвинутые стекла, но и через чересчур радостных поездке людей: несколько бабушек с сумками на колесиках, семья с тремя детьми, группа подростков, молодая пара и несколько таких же, как он, странников, путешествующих по стране — да по миру. Они, кажется, проезжают Краснодарский край, когда подростки, сидящие позади него, предлагают включить музыку. После стольких часов в пути под полное молчание многие соглашаются: все равно, что, главное, чтоб нескучно было. Какая-то пожилая женщина недовольно ворчит. Детишки радостно топают. Включают они что-то незнакомое — не то чтобы он часто слушает что-то, но этих песен не знает совершенно точно, хотя мотив и кажется неплохим. Кто-то негромко предупреждает, что музыка на английском — и та же пожилая женщина снова начинает ворчать. Он пожимает плечами: за столько времени, сколько было у него, выучить какой-то язык не составляет труда. Наверное, так себя чувствуют люди, которые выполнили все надлежащие дела и имеют неограниченный запас времени, чтобы заниматься всем, что душе угодно — от дайвинга до танцев перед Тауэром, от пения в караоке-барах до велопутешествий по странам Европы. Он достает из своего рюкзака бутылку с водой — и чуть не выплевывает ее на сидение перед ним, потому что позади кто-то отчетливо выкрикивает его имя. Он оборачивается, чтобы посмотреть на покачивающихся в такт музыке подростков широко раскрытыми глазами. Кто-то из них замечает его недоуменный взгляд: — Нам, это, — осторожно спрашивает у него паренек с унизанными браслетами руками, — прикрутить? Он прислушивается к тексту: после фразы про самого известного сына Назарета сомнений не остается никаких — он останавливает потянувшегося к переносной колонке парнишку взмахом ладони. — Ребят, — спрашивает он вместо этого, — а это что это играет-то такое? Какая-то девочка с выкрашенным в белый волосами улыбается широко: — Это, дядь, «Иисус Христос суперзвезда». Мюзикл. Классика, можно сказать. Окрещенный «суперзвездой», он тихо хмыкает: судя по дальнейшему тексту песни, поет, возможно, Иуда. — А года какого эта классика? Светловолосый парнишка в кепке трет поросший легкой щетинкой подбородок. — Семьдесят первого, что ли, — задумчиво говорит он. — Старая, в общем, штука, дядь. А что, зашло? Он кивает — параллельно говорить, слушать подростков и слушать музыку затруднительно, но это, наверное, даже к лучшему. — Зашло, — отвечает он. — А женщина поет — это кто? Отвечает все та же девушка с белыми волосами: — Мария Магдалина, вестимо. Знаете такую? «Лично знал, девочка, — думает он. — Хорошая была женщина». — Ага, — он кивает, поудобнее устраивая руки на спинке своего кресла. — Читал как-то. — Дядь, так может вам сюда? — спрашивает парень в кепке. — Ну, сядете поближе, послушаете. У нас тут конфеты есть, апельсинчики. Парнишка с браслетами фыркает. — Конфеты с коньяком, правда, но вы не бойтесь: нам по восемнадцать уже есть. Он улыбается немного. — Ну, раз по восемнадцать есть, думаю, и вино домашнее можно? Троица переглядывается. Девчонка с белыми волосами заинтересованно подается вперед: — А отчего ж нет? Вино — это хорошо. Он перебирается к подросткам: девчонка наглым образом забирается на колени к парню с кепкой — тот, протягивая руку, называется Валерой, а девчонку недовольно крестит Ирой, — а парнишка с браслетами, взъерошив короткий ежик, представляется Матвеем. — Мы его Машей зовем, — смеется Ира, — так короче. Парень закатывает глаза. Он передает бутылку с — когда-то водой, — теперь вином Валере, а сам прислушивается: он, конечно, не любитель жаловаться, но фраза «этот Иисус должен умереть» не каждого порадует. — А это, значит, Каифа и Анна? — спрашивает он. — Очень уж интересные фразы у них. — Ага, — Ира делает глоток из бутылки с вином и пихает Валеру, чтобы тот достал из рюкзака апельсины. — Они самые. Люблю эту песню, еще вот ту, где Мария поет, и «Сон Пилата». — А вы неплохо осведомлены об этом, — говорит Матвей. От вина он после одного маленького глотка отказывается. — Я имею в виду, вся эта история с Иисусом и прочее. Он тихо смеется. «По правде сказать, — думает он, — не быть осведомленным о своей собственной смерти — самая худшая вещь на свете». — Моя мать была глубоко верующим человеком, — говорит он вместо этого, — поэтому сложно было не вникать в это. — Оу. Вина они выпивают немного: все трое не выпивают в общей сложности и десяти глотков. — Не-не-не, — Ира смеется. Он замечает, что она вообще очень светлая девушка — странно даже, что с таким глубоким пониманием относится к таким… несколько грустным вещам. — Нам еще по горам скакать. Матвей улыбается: — Спасибо большое, что угостили, — он протягивает ему апельсин и неопределенно машет правой рукой. — Вы берите, у нас их там килограмм целый, мы даже без понятия, съедим ли столько. Валера фыркает, водружая свою кепку на голову жующей апельсин Ире. Волосы у него черные и длинные. — Съедим, — с уверенностью говорит он. — Ира полкило за раз сожрать может. Пока ребята болтают между собой, он чистит апельсин — Матвей заботливо подвигает к нему ближе пакет для шкурок — и вслушивается в песни. Что-то такое звучит в них, несмотря на современный мотив, что греет душу сильнее, чем церковные хоры — может, дело в музыке, может, в голосах, а может — в сидящих рядом ребятах. Ребятах, которые и не знают даже, на самом деле, всей истории. Да и не надо оно им, наверное. Когда звучат последние песни, апельсины и правда кончаются — а у него проходят мурашки от плеч до ладоней, скрытыми легкими перчатками без пальцев. Матвей, высмотрев на его лице нечитаемое выражение, хочет сказать что-то — но водитель тормозит и громко оповещает салон о том, что у них остановка. Человек с именем одного из его апостолов остается без ответа на незаданный, но читающийся на дне серых глаз вопрос. Выходя из автобуса, чтобы купить еще одну бутылку воды, он думает, что, наверное, один его старый друг посмеялся бы над этим мюзиклом. А потом предложил бы спеть. Просто так — потому что ему что-то понравилось. Он бы, наверное, был не против.