Пять шагов по воде

Иконы смотрят на него сверху вниз и будто бы склоняют приветственно головы. Он осторожно пропускает выходящую из церкви низенькую старушку с клюкой, придержав тяжелую дверь, и оглядывается на иконы, закрыв себе путь к отступлению. Пахнет ладаном и воском. Священник сидит в отдалении на скамье и смотрит точно на распятое тело над кафедрой — он хочет не то хмыкнуть, не то передернуть плечами. Его шаги гулом отдаются по залу. — Здравия вам, отче, — он склоняет голову и скромно садится рядом. Священник улыбается в ответ. — Здравствуй, сын мой. Что привело тебя в нашу скромную колыбель? Он тоже поднимает взгляд на распятие — выполнено оно искусно. Настолько, что скрытые под перчатками раны начинают ныть от фантомной боли. Он потирает ладонь левой руки большим пальцем правой — и хмыкает. — Мне бы поговорить с кем, отче, — несколько неловко признается он. — Камень с души сбросить да… прощения, может, за что-нибудь попросить. Священник заинтересованно поворачивается к нему. Он вздрагивает: глаза у обладателя рясы ярко-голубые. — Говори, сын мой. Он вздыхает. — С чего бы начать? — его собственное опущенное низко лицо на искусно выполненном распятии помогает собраться с мыслями. — Наверное, следует начать издалека? Честно признаться, я не уверен, что мое рождение принесло моей матери что-то кроме огромных лишений и страданий. Видите ли, местный правитель невзлюбил меня и решил найти во что бы то ни стало — наверное, вполне понятно, с какой целью, — он складывает руки на коленях и неосознанно выравнивает спину, как будто отстраняясь от всего того, что поднимается в душе. — Нам пришлось бежать. После смерти душегуба мы вернулись, и, право слово, иногда я думаю, что было бы, не вернись мы? Все бы пошло иначе? Быть может, все было бы хорошо? Священник тихо посмеивается. Он недоуменно оборачивается, чтобы заметить, как ярко-голубые глаза рассматривают его в добрым вниманием. — Пути Господни неисповедимы, — говорит он. — Ты не только похож на Него, но и пути ваши схожи. Это ли не шутка Господа? Он хмыкает, глядя на распятие. — Наверное, на этом наши с Ним пути расходятся, — звучит абсурдно, но что тут попишешь. — Вернувшись на малую родину, я познакомился с одним человеком… От него мне осталось несколько шрамов, но я, глядя на них, не чувствую ни ненависти, ни злости. Я чувствую только смирение и какое-то странное теплое чувство, сидящее глубоко внутри. Однако мы не встречались так давно, что, кажется, прошла целая вечность. Он замолкает ненадолго, поворачивает голову, собираясь увидеть на лице священника недоумение или неприятие — но тот только внимательно слушает, чуть приподняв брови. — Господь любит всех детей своих, — говорит он, теплую ладонь устраивая на его плече, скрытом тканью футболки. — И мы должны любить детей Его. Что этот человек сделал? Он вздыхает, сцепляя пальцы рук в замок. — Он настроил моих людей против меня. Они оказались легковнушаемы: и один за другим они отрекались от меня, что в итоге привело к… не самым лучшим последствиям. Но я не виню его. Он был в обиде. Он был зол. Он был молод. Иногда я как будто чувствую, как его сожаление висит в воздухе надо мной: так, что можно потрогать. И через это осязаемое сожаление, словно за сердцем Данко, можно найти его — только чтобы сказать, что во мне нет ни капли зла по отношению к нему. Священник легко гладит его по плечу — и от этого почему-то на секунду становится легче. — Ты достойный сын, следующий заповедям по мере сил человеческих, — говорит он. — Как имя твое? «Мое имя написано на том распятии, что вы знаете до каждой вмятинки, — мысленно смеется он. — Неужто вам так необходимо его напоминать?» — Иван. — Что бы ни натворил ты, Иоанн, — говорит отче, — что бы ты ни пережил, что бы ни принес по своей ли воле, по воле ли Господа, — Он простит тебе твои прегрешения. Он улыбается, кивая. После разговора становится как-то легко и свободно. Раньше люди приходили к нему и молили простить их, исцелить тело и душу, помочь там, где они не могли справиться сами, где мог справиться только он. А теперь же что? — Спасибо, отче. Не знаю, как вас и благодарить. — Ступай с миром, — священник улыбается и поднимается. Он замечает, что тот немного прихрамывает на левую ногу. — И да будет путь твой легок. Он поднимается. — Разрешите обнять вас на прощание? Он уверен, что священник почувствовал. Редко кто не чувствует: тепло, проходящее через тело, к источнику боли, где все горит огнем, а потом лишь приятная прохлада — и покой. Он выходит под вечереющее небо, переступая порог с чистой душой — и удивленным чужим взглядом в спину. А ночью этот порог переступают снова.