Пять шагов по воде

Ночная прохлада окутывает стелющуюся далеко до горизонта землю, вызывая приятную ломоту в костях и иссушая дневной пот, стянувший лицо. Солнце на западе заходит за дюны, уступая место взошедшей на востоке луне. Пахнет уходящим жаром, скрывавшимся в золотом песке. Костер потрескивает уютно, когда он проходит мимо. Там несколько женщин греют загорелые ладони — он останавливается, услышав глухой кашель, и оборачивается: одна из женщин, укутавшись в красный платок, прячет лицо в коленях. Он с некоторой неловкостью признает в женщине Марию. Тихий шепот стихает, когда он подходит ближе, и он только улыбается, молча садясь прямо на землю рядом с Марией, касается ее плеча — та вздрагивает и будто бы просыпается. Он знает, что она, широко распахнувшая глаза, хочет сказать: что-то о воде и его уставшем виде, и он останавливает ее движением ладони. Готовность идти за ним хоть на край света безмерно идет этой женщине — точно так же, как красная ткань, лежащая на ее худых плечах. Ладони у нее холодные. Гротескные тени и блики от костра пляшут на ее лице, и он сжимает тонкие пальцы в своих. — Почему не сказала? Она только взгляд отводит. Едва уловимо пахнет травами. Он протягивает руку и заправляет ей за ухо прядь выбившихся волос. От прикосновения к щеке она вздрагивает. — Почему? Она опускает голову низко, так, что он, при желании, может рассмотреть каждый позвонок, оголившийся из-за чуть съехавшего вниз платка. — Больные есть и похуже меня. Негоже у них время забирать ради мелочи такой. Он касается ладонью ее лба — и выдыхает. — Про злые языки почему не рассказываешь? — Мария вздрагивает, но от ладони его не отодвигается. — Есть же. И в спину шипят, и проклятиями бросаются, и смотрят с завистью черной. Почему мне не скажешь? У Марии глаза поблескивают влажно огоньками костра — он поднимает ее лицо за подбородок. Взгляд больше не выглядит болезненным, лишь каким-то… отчаянным и побитым. — Негоже. Не девчонка уже, чтобы жаловаться. Он улыбается немного — и оставляет на ее макушке поцелуй. — Не девчонка, — соглашается он. — Да только слова человеческие по силе Божьим равны. Сердце твое любви полно, а их — зависти, — у нее волосы мягкие и чуть спутанные, он гладит их и греет замерзшие ладони в своих. — Обещай, что, если станется, о себе думать будешь так же, как и об остальных. Она вздыхает. — Обещаю. Он встает — и останавливает поднимающуюся Марию жестом ладони. Солнце на западе кутается в одеяло из дюн и засыпает, уступая место луне на востоке, танцующей в окружении звезд. Он не скажет, что увидел в ней то, что видеть не должен был. Она не скажет того, что скажет Господу, снова пряча лицо в поджатых к груди коленях. Через десять дней Иисус собирает Тайную вечерю.