Пять шагов по воде

Если бы он мог позволить себе парочку крепких выражений, как его многоуважаемый коллега по цеху, пожалуй, жить на свете стало бы чуточку проще. Но — нет так нет. Приходится терпеть, что уж тут поделаешь. Имидж. Честно говоря, люди вызывают у него смешанные чувства — впрочем, как и всегда, — но чувствовать меньше жара в месте пониже спины у него все равно не получается. Потому что он смотрит и видит огромное количество дегтя в меде, что, честно говоря, желанию быть с миром на «ты» не способствует. Сделаем вид, что мир с ним на «ты» быть желал всегда. Он смотрит сводку новостей: убийства, изнасилования, коррупция, теракты — пугающие заголовки и статьи о вещах, черноты которых хватило бы на три Ада. С непривычки ему даже становится страшно — неужели это тот самый мир, ради которого стоило единожды умирать? А потом он просит у скучающей баристки еще чашечку кофе — и листает ленту дальше, устроив ноутбук на коленях. Мир всегда был таким: ужасным, неприятным, похожим на змею, но вот незадача — змей он всегда любил; хорошие животные, несправедливо оклеветанные, как и люди, до сих пор вызывают у него жалость. Мир всегда был таким — в этом он убедился на личном примере. Пожалуй, Даджаль бы сказал, что он идиот, — и оказался бы обезоруживающе прав. Потому что ради этого мира он разок повисел прибитым к кресту. Ради этого мира он умер — и вернулся ради него. С шрамами на теле и душе, с выученным назубок уроком, но с нежеланием отвечать на заданные учителем вопросы, с памятью и болью. Ради места, где люди считают друг друга всего лишь кусками плоти. Ради места, где почти от каждого разит смертью и гнилью. Ради места, где человек для достижения своей меркантильной и противоестественной цели способен изощренно убить ребенка. Ради этого мира. Потому что — он ступает по зеленой траве, поправляет рюкзак на плече — здесь еще есть, ради чего умирать. И пусть в нем всегда будут такие, как Варавва. Пусть в нем всегда будут такие, как Иуда. Пусть в нем всегда будут такие, как Пилат. Пусть в нем всегда будут такие, как Каиафа и Анна. Пусть в нем всегда будут такие, как толпа, отдавшая его на казнь. Пока в нем есть такие, как Бесобой, принимающий из его рук вино, он останется здесь, как бы разочарован или расстроен он ни будет. Раны затянутся. Шрамы перестанут тянуть болью. Мир всегда будет состоять из серого — потому что однажды ему уже любезно показали, что абсолюта не существует. Но… они с Данилой ведь могут попытаться, да?