Пять шагов по воде

У храма шершавая стена. Старый камень под рукой скользит, по ощущениям отдаленно напоминая грубо отшлифованный бетон — с той только разницей, что камень поет тихо под его руками, жмется, трется о раны, словно поруганная несерьезно кошка, и он выдыхает глухо. Настоятель кладет ладонь ему на плечо. — Печаль у тебя, вижу. Он улыбается, не оборачиваясь, поднимает взгляд, оглаживая камень глазами, и делает вдох. Пахнет стариной. — Печаль, добрый человек, — он оборачивается наконец. Настоятель не убирает руки. — Жизнь у меня вообще печальная. Не унывать не получается, хоть и знаю, что плохо это. Мужчина приподымает уголки губ в улыбке. Он смотрит на него и одновременно сквозь него: в душе у человека истинно христианское смирение, доброта и всепрощение. Он с некоторым удовольствием думает, что, пожалуй, это один из немногих людей, встреченных им за все это время, кому он искренне рад. Наверное, давно стоило вернуться в родные земли. В Иерусалим. — Расскажи мне, сын, — говорит настоятель. — Быть может, помочь смогу? Он испытывает иррациональное желание обхватить чужие плечи и постоять немного так: переплетаясь с чужим внутренним светом, возвращая себе силы; хочет рассказать, показать, попросить поверить. Но — нельзя. Настоятель проводит его внутрь. У него душа сжимается при виде всего этого: и пути на Голгофу, и людей, смиренно склонивших головы у алтаря явления Марии Магдалине, и тепло горящих свечей. — Устал я, — говорит он глухо, сдерживая внутреннее желание прикоснуться к капелле трех Марий. — Не знаю, что делать. Да и зачем? Пахнет ладаном — приятно, терпко. Какая-то женщина подводит свою дочь к алтарю. Он слышит обрывки их разговора: женщина рассказывает что-то про Вознесение и Второе Пришествие. Настоятель спокойным шагом ведет его к Голгофе. — Дурны мысли мои, — продолжает он. — Сам знаю, да только без понятия, как от них отвязаться. На родину вот пришел, к святыне прикоснуться. Настоятель улыбается — одобряет. Обычно в таких ситуациях говорят, мол, правильно, Христос — он поможет. Настоятель не говорит ничего — только смотрит внимательно и ведет по храму. Он ему за это благодарен. — Не похож ты на местного, — говорит настоятель после молчания, затянувшегося на долгие минуты, когда они стоят напротив кафоликона. — Откуда ты? «Иисус, сын Иосиф, из Назарета», — чуть не срывается с языка. Он не может соврать в пределах храма, просто не хочет — настоятель видит что-то, пляшущее в глубине его глаз, и кивает. — Камо грядеши, Господи? Он инстинктивно отступает на шаг. Ладони горят огнем. Пахнет ладаном — терпко, горько. — В Рим на заклание, — шепчет он одними губами. — За то, что народ ты мой оставил. Настоятель протягивает ему ладонь — он вцепляется в нее обеими руками, склоняя голову. Признал. Разглядел. Понял. Грудь горит огнем. — Я собираюсь ехать в Цхинвали, — говорит он зачем-то, отворачивая лицо. — Но не знаю, нужен ли я там. Нужен ли я вообще. Настоятель мягко кладет руку ему на плечо. Ладонь у него горячая, а пальцы — сжимают одежду несильно. — И сам ведь знаешь ответ. Зачем спрашивать, коли знаешь? Он смотрит на свои ладони — подрагивающие, ощутимо горячие в тех местах, где предательской болью были расчерчены шрамы. Он сжимает их в кулаки — и делает короткий вдох. И правда. Он действительно знает: нужен. Не миру, так хотя бы Часовому. Какому из них сильнее — он пока не может сказать наверняка. Все, что он может сказать совершенно точно: шрамы — это то, что напоминает ему, зачем он вообще здесь. За тем же, за чем и сотни лет назад. И ему нельзя об этом забывать.