Сыграем?

Солнце нещадно палило, заставляя щурить глаза настолько сильно, что весь мир сжимался до тонкой ярко-желтой полосы, в которой то и дело мелькали люди в форме песочного цвета. Перед глазами все плывет, влажные от пота пальцы сжимают слишком горячий то ли от солнца, то ли от того, что он держит его слишком крепко, отдавая тепло собственного тела, автомат. Где-то сбоку, совсем близко от него, взрывается мина, которая до этого неделю дожидалась своей жертвы в горячем песке. В его полетели сотни брызг чужой крови, которая в один миг, казалось, покрыла его с ног до головы. Даже во рту появился знакомый солено-металлический привкус, от которого он сморщился. Но он продолжал бежать вперёд, потому что так было нужно. Потому что впереди прятался враг, который только и ждал момента, когда он остановится, чтобы выпустить в него всю обойму. Он продолжает петлять, мечтая никогда не сворачивать за угол покосившейся дома, который одиноко стоит среди выжженной войной земли. Потому что там враг, который хочет или даже должен убить его. Он должен сделать тоже самое. А он не хочет делать ещё одну зарубку на табельном оружии, их и так там слишком много, за каждую забранную им жизнь. Он хочет просто продолжать петлять, уворачиваясь от пуль, которые свистят прямо над его головой. Хоть это и опасно, но он знает, что умрет от пули и умрет, стараясь добежать до того места, куда не хочет добираться. Бег его не может длиться вечно, как бы сильно ему этого не хотелось. Он останавливается возле стены дома, откидывая на нее голову. Внутри начало разжигаться беспокойство. А вдруг там ловушка? А вдруг он погибнет, причем не быстро, как мог несколько мгновений назад, а от чего-то долгого, вроде потери конечности и последующего болевого шока. Но самое страшное случится, если его поймают, возьмут в плен и начнут пытать, потому что он знает намного больше рядового солдата. Глубоко, возможно, слишком глубоко вдохнув, словно в последний раз, он всего на секунду прикрыл глаза, а затем резко завернул за угол, направляя дуло перед собой. От резкого движения картинка перед глазами немного дрожит, но стоит сосредоточиться на невысокой фигуре прямо перед ним, как тело сковывает. Он не может нажать на курок, хотя перед ним всего один человек, нет необходимости выбирать, в кого полетит первая пуля. Но он стоит и во все глаза смотрит, не обращая внимания на слишком яркое солнце. Перед мужчиной стоит мальчик, совсем ребенок, в порванной и стёртой в некоторых местах одежде. Через дырки видна кожа бронзового оттенка. Мальчик смотрит на него во все глаза, он также шокирован, как и солдат, но хрупкие руки продолжают с силой сжимать небольшой цилиндр, от которого в стену перекошенного дома тянется тонкий жгут, свитый из множества проводов. Ни один из них не может сделать то, что должен. Потому что солдат буквально вчера отдал остатки своей еды, которую ему выдали на сутки, именно этому ребенку, что бродил возле лагеря. Они даже перекинулись парой слов, пока ребенок с жадностью поглощал скудные остатки еды. Солдат не находит в себе силы просто моргнуть, хотя от палящего солнца наворачиваются слезы. Он не знает, что ему делать. Он может попытаться поговорить с мальчиком, убедить его бросить детонатор, но у него не получится. Ему рассказывали про таких детей. Нет, их не заставляли впитывать с молоком матери убеждения, которые отстаивали революционеры, их не вырывали из рук родных, чтобы с пелёнок лепить из них машины для убийства. Все было куда проще, но в разы хуже. На плечи детей взваливали ответственность за жизни родственников. Взрослые играли на любви детей к их родным, ставили жизнь этого ребенка против жизни любимых. Если ребенок жертвует собой, взрывая бомбу, которая уносит его жизнь и жизни нескольких противников, то его родных отпускают. Так, по крайней мере, говорят ребенку, чтобы убедить его включить бомбу, которую невозможно запустить с безопасного расстояния. Самый бесчеловечный способ вести бой, но именно благодаря ему полегли сотни его коллег по цеху. У любого солдата, когда он видит ребенка с детонатором, начинается ступор, затем накатывает паника, а потом солдат решает поговорить с ребенком, убедить его отдать устройство, чтобы спасти их обоих. Вот только дети не слушают, у них перед глазами стоят родные. Грязные, голодные, больше похожие на скелеты, которые со странной, эгоистичной надеждой смотрят на будущего самоубийцу. Да, это неправильно, но этот ребенок не один в семье, а что сейчас один против пяти-восьми человек? Правильно, одна жизнь в таком раскладе ничего не значит. Некоторые солдаты в такой ситуации идут на страшное убийство. Страшное оно потому, что их учили убивать таких же солдат, как они. Многие с семьями, каждый из тысячи имеет родных, которые после смерти солдата будут биться в истерике, но все они там такие, выбор не кажется таким уж страшным. Вот только дети — совсем другое дело. Многие мужчины на месте безликого ребенка видят собственного. Поэтому солдат, которые убили ребенка с детонатором, недолюбливают. Да, головой они все понимают, но в спину этому человеку все равно смотрят с отвращением. Канеки редко молился, он вообще мало верил в Бога, но все же единожды попросил кого-то неизвестного, глядя в небо, чтобы ему не встречались эти несчастные дети. Видимо, где-то там наверху его никто не услышал. Мужчина внимательно смотрит на мальчика. Тот дрожит, боится убить человека, который был добр к нему, а Канеки в это время оценивает расстояние между ними. Если очень постараться, начать говорить, как делают большинство в такой ситуации, и тем временем подойти ближе, то него может получиться вырвать детонатор из руки ребенка. Спасти себя и его. Тихий треск собственной рации заставляет обоих вздрогнуть. Мальчик с опаской косится на Канеки, а тому хочется себя ударить. Он так сильно углубился в раздумья, что совсем забыл о солдатах за ним. Канеки возглавлял отряд новичков, совсем зеленых солдат, которые первый раз вышли на поле боя. Они не привыкли еще к обстановке здесь, не имеют ни малейшего понятия о том, как читать командира, даже когда тот стоит спиной. Их этому просто не учат, так же, как и многому другому, что может спасти им жизнь. На учениях считают, что здесь, на реальном поле боя, они выучат все в разы быстрее. Да, быстрее, но ценой почти трети отряда. Канеки смотрит прямо в глаза ребенку. Ему так много хочется сказать, объяснить, но он знает, что на это нет времени. Мужчина оказался в той же ситуации, что и сам мальчик. Одна жизнь против десятка. Простая математика, если смотреть на сухие цифры, а вот с точки зрения человека все слишком сложно, проще застрелить себя, а не ребенка. Мужчина вдыхает и резко поднимает дуло автомата. Раздается выстрел. Канеки падает на колени, чувствуя, что последние силы покинули его, и с отчаянием смотрит на откатившийся в сторону детонатор. Канеки дергается, резко вырываясь из сна. Его глаза полубезумным взглядом осматривают вещи вокруг, будто мужчина пытается понять, где он находится. Он видит над собой черный потолок, в котором отражаются мутным белым пятном его волосы. Затем натыкается на стену напротив, разрисованную огромными красными ликорисами. Бешено колотящееся сердце начинает успокаиваться, когда он полной грудью вдыхает слабый запах масляных красок, которые не выветрились из спальни даже за три года. Он дома, ему можно расслабиться и не тянуться за ножом, который просто на всякий случай прикреплен ко дну кровати. Просто так спокойнее. Канеки откидывается на подушки, снова всматриваясь в свое мутное отражение. Его белые волосы стали сюрпризом даже для него, что говорить о Тоуке, которая, мягко говоря, была удивлена его новым имиджем. Он только вернулся с той миссии, которая теперь исправно преследует его в кошмарах. Его отправили в увольнение на несколько месяцев с уточнением, что он может вернуться на службу, когда пожелает. Его убеждали сходить к мозгоправу, но он отказался. Канеки просто хотел домой, сесть рядом с женой и следить за тем, как та рисует, потому что его это успокаивает. Кен тихо прикрыл входную дверь, радуясь, что та не скрипит, потому что Тоука, конечно, будет рада его видеть, но подъем в четыре утра ее вряд ли обрадует. Он дрожащими рука снимает куртку и замирает, стоит услышать тихий скрип половиц. Канеки поворачивается на звук и видит Тоуку. Она также смотрит на него покрасневшими от недосыпа глазами, длинная челка заколота, но несколько тонких прядей все равно вылезло из-под заколки. Привычные растянутые штаны, заляпанные краской и чашка дымящегося кофе, наверное, настолько крепкого и сладкого, что у любого нормального человека давно бы уже остановилось сердце. Она начинает говорить и голос ее хрипит, как обычно бывает, когда девушка полностью погружается в работу, прекращая говорить с кем-либо: — Пожалуйста, скажи мне, что я опять заработалась и уже дошла до галлюцинаций. Канеки в ответ только немного грустно улыбается и качает головой. С той встречи прошло уже почти два года, а девушка все также неверяще зарывается тонкими пальцами в его волосы, словно надеется почувствовать, что волосы крашенные. Канеки кладет руку на вторую половину кровати, чувствуя, что простыни холодные. Он помнит, что, когда ложился в кровать несколько часов назад, Тоука спала. Девушка, впрочем, как и всегда, поспала пару часов, чтобы перед глазами перестало двоиться, и пошла доделывать очередной проект. Мужчина встает с кровати, понимая, что больше поспать у него не получится, и достает домашние штаны. Пока он одевается большая сколопендра на его спине приходит в движение. Она, можно сказать, одна такая в своем роде, составленная из красных отдельных сегментов, которые вместе составляют большой рисунок. Насекомое изгибается, когда под кожей перекатываются тугие мышцы. Видя это краем глаза в зеркале, Канеки вновь убеждается, что все проектировщики, архитекторы и им подобные — немного больные люди, хотя он не имеет ничего против. Сколько он себя помнит, Канеки никогда не носил обручальное кольцо. Нет, оно у него есть, но лежит серебряный ободок в какой-то из шкатулок Тоуки. Кен видел, как многие солдаты вешали свои обручальные кольца к паре медальонов смерти, а затем в самые стрессовые, так сказать, ситуации они начинали крутить их в руках. Самое неприятное случалось, когда цепочка рвалась и кольцо терялось. Поэтому Канеки не хотел брать свое. Когда он отдал его Тоуке, та предложила альтернативу. Татуировки показались ему хорошей идеей, но он никогда не понимал, почему пары набивают себе что-то одинаковое. Возможно, Канеки приверженец того, что каждый рисунок на теле должен быть единственным в своем роде. Тоука согласилась с его решением, поэтому каждый из них придумывал эскиз для другого. Плюсом было то, что девушка хорошо рисует, поэтому не пришлось искать художника. Так Канеки обзавелся сколопендрой, а Тоука — крыльями. Мужчина заходит в светлую кухню, которая пропахла кофе настолько сильно, что создается впечатление, что кроме этого напитка здесь ничего больше не готовится. За барной стойкой, что заменяет стол, спиной к нему сидит Тоука. Даже находясь в нескольких метрах от девушки, Канеки может пересчитать позвонки, на которых кожа растянулась так сильно, что вот-вот прорвет ее. Но они видны только пара штук над самой поясницей, всю остальную спину занимают крылья разных размеров, напоминающее пламя. Так называемый очаг каждого крыла, напоминающий уголек, объятый алым пламенем, находится на лопатке, а от него тонкими красными линиями расходятся всполохи черного пламени. Это пламя постепенно сужается, а затем рассыпается на осколки, которые усыпают шею, плечи, ребра и поясницу. Канеки до сих пор не может понять, как он смог придумать нечто подобное, но до сих пор продолжает восхищаться этим рисунком. Кен подходит к девушке, наваливаясь грудью на худую спину и вдыхая сладковатый запах волос. Руки привычно ложатся на живот, сразу же начиная рисовать круги большими пальцами. — Почему ты ушла? Канеки прислоняется ухом к виску Тоуки, наблюдая, как она берет один из цветных карандашей, что разбросаны по всей поверхности барной стойки, и начинает легко заштриховывать фасад высотки. Затем она останавливается, смотря на получившийся оттенок, откидывает карандаш, берет другой и тонким слоем наносит цвет с другой стороны. Снова смотрит и все по новой. — У меня сроки поджимают, — голос Тоуки хрипит, она откашливается, делает глоток из рядом стоящей чашки и чуть морщится от того, что кофе успел остыть. — Проект нужно отдать заказчику через два дня, а мне еще все перепроверить надо. Мужчина легко улыбается, будто только этих слов и ждал, и еще сильнее сжимает девушку в объятиях. — Тебе что-то нужно делать со своим недоверием к собственным коллегам, тебе же вроде предлагали помощника. Тоука возмущенно шипит и пытается ударить локтем Канеки. Мужчина уходит в сторону от удара и начинает тихо смеяться, а затем легко прикусывает ухо девушки. — Не нужны мне помощники, а мы с моим недоверием неплохо уживаемся. Канеки опять начинает посмеиваться над девушкой, наблюдая за тем, как она продолжает подбирать цвет для высотки. Некоторое время оба молчат, поглощенные работой над проектом, только одна именно дорабатывает, а другой просто наблюдает. Спустя еще три или четыре карандаша, когда Тоука начинает накладывать один оттенок на другой, она выбирает то, что приходится ей по душе. Она приподнимает лист и вытягивает руку, чтобы видеть его издали, удовлетворенно кивает. — Сделаешь мне еще кофе? — Тоука кладет лист на стол и перемещает руки на ладони мужа на ее животе. — Каждый раз, стоит мне вернуться, одно и то же, — Канеки бурчит, зарываясь лицом в волосы девушки. — Ты, что, соглашалась выйти за меня только из-за того, что я делаю кофе лучше, чем ты? — Конечно, — Тоука смеется. — А ты ждал от меня высоких чувств и громких признаний, типа «ты лучшее, что было в моей жизни»? — Какое разочарование. Канеки вздыхает, отпускает Тоуку и идет в сторону плиты. Пока он достает с полок все, что ему нужно, к нему сзади подходит девушка. Она обнимает его тонкими руками и прислоняется лбом к месту между лопаток. — Я рада, что ты вернулся.