Сыграем?

В помещении слышится противное хлюпанье, с которым грязная от крови тряпка опускается на пол, впитывает в себя новую порцию загустевшей крови, затем ее выжимают. Капли с громким противным звуком ударяются о металлическое дно ведра, разбиваясь на миллионы брызг, которые снова превращаются в единое целое. И так раз за разом, заставляя его зажмуриваться, кусать щеку изнутри, чтобы не наорать на незнакомца в странной балахонистой мантии, ведь он чувствует, как этот незнакомец кидает на него сочувствующие взгляды. От них становится только противней. Боль в теле просто адская, он с трудом вспоминает, как его зовут, но почему-то точно знает, что его нахождение здесь — ошибка. Так быть не должно, возможно, потому что это уже было. Он вырубается, утопая в спасительной тьме, которая заглушает все звуки и ощущения. — Канеки, а ты выносливый… Да, Джейсон, я знаю, а сейчас ты начнешь нести бред про то, что все это — заслуга того больного врача, который пересадил мне органы Ризе. Я пахну как она, у меня тот же кагуне. Да, я почему-то все это знаю. Но почему? Я точно знаю, что прямо сейчас ты начнешь разглагольствовать про какую-то там сколопендру, вроде китайскую, точно не могу вспомнить. Канеки, почему ты точно знаешь, что он предпримет в следующую секунду? Что, гули научились гадать на кофейной гуще? А лучше на собственной крови, ведь твоей, Канеки, слишком много вокруг. В следующий миг измученный парень, прикованный к стулу толстыми цепями, начинает кричать, а безумец, который его пытает, вторит ему, брызжа слюной и приговаривая, что хочет его сожрать. Но Канеки не слышит его возбужденного голоса, который срывается на крик, он слышит скрежет в собственной голове. Это плотоядное насекомое, которое засунули ему в ухо, выедает его мозги. Если в будущем у него спросят, почему он такой чокнутый, он может с чистой совестью ответить, что ту часть мозга, которая отвечает за здравомыслие, у него сожрали. Канеки кричит слишком долго (как ему кажется), а затем вновь отключается, когда боль становится настолько сильной, что он начинает топать закованными в цепи ногами, хотя от этого становится только больней. Он думает, что самое худшее уже пережил. Сами посудите, что может быть хуже съехавшего с ума мужика с садистскими наклонностями, который отрывает тебе пальцы и засовывает в уши насекомых? Но, оказывается, все познается в сравнении. Джейсон намного лучше Ризе, он просто пытает, сопровождая свои действия комментариями, но при этом заставляет считать, чтобы он находился в сознании. Ризе же ничего подобного не делает, она сидит в окружении странных белых цветов, которые ей совсем не идут, и распинается о том, какой он слабак. Хотя, учитывая, что все это происходит у него в голове, слабаком он считает себя сам. Даже после признания этого факта, девушка не пропадает, она говорит и говорит, пытаясь что-то до него донести, правда, получается у нее плохо. Он не настолько обезумел от боли, чтобы спокойно разговаривать с виновником всех его страданий. И то что, он тоже частично виноват во всех этих событиях — на свидание с этой дамой его никто силком не тащил, — не имеет никакого значения. Канеки просто хочет тишины, никаких двусмысленных прикосновений, непрозрачных намеков на то, что ему нужно ее съесть (ага, съесть плод собственной больной фантазии). Но его желания уже давно никто не учитывает. Ему ничего не остается, кроме того, чтобы начать ее есть. Где-то Канеки читал, что если человек себе что-то внушить, то это может стать действительностью. Парень порадовался, что смог обмануть сам себя, потому что дальше стало проще. Все эмоции отошли на второй план, а Джейсон из проблемы превратился в небольшую помеху, которая только помогла утолить сильный голод, от которого хотелось выблевать собственные кишки. Внезапно раздается громкий стук, причем настолько громкий, что в ушах закладывает. Он несет в себе угрозу, вызывает панику. Хочется лечь в ближайшем темном углу в позе эмбриона и замереть. Пускай тело деревенеет, пускай рассыпается в труху, лишь бы настала долгожданная тишина, она-то точно спасет его от всех проблем. Он подчиняется этому странному, алогичному желанию. Отползает как можно дальше, в самую глубь комнаты, где почему-то темно настолько, что даже гульи глаза не способны различать силуэты, и ложится на холодный пол. Подтягивает к себе ноги, обнимает их тонкими, словно спички, руками и прячет лицо в коленях. Раз уж даже он не способен увидеть или почувствовать что-либо в этой темноте, то никто другой точно не сможет найти его здесь. А если вдруг кому-нибудь все же повезет? Если этот кто-то случайно наткнется, споткнется о его тело, которое ослабло от голода настолько сильно, что ему едва хватает сил на то, чтобы сделать слабый вдох. Но в этой слабости есть свои плюсы. Его тело изнеможено настолько, что он оглох. Больше нет противно голоса мучителя и приторно-сладкого голоса девушки, что выступает в роли искусителя. Стало пусто, тихо. В голове только собственный слабый голос лениво перекатывает слова, растягивая гласные, как любит это делать Цукияма. Только спустя много недель он понял, что Шу не такой противный, каким показался с самого начала. Да, он все еще порывается его съесть, но ради Канеки он предал людей, гулей, с которыми работал несколько лет. Он постоянно спорил с Тоукой, выводя девушку из себя, заставляя девушку срываться на крик и рукоприкладство. Канеки только вчера наблюдал нечто подобное, старательно пряча смущенную улыбку за белоснежной чашкой с кофе. Или это все же было не вчера. Ведь он ушел, оставил Антейку и много месяцев не видел Тоуку. Тогда откуда в нем эта уверенность, что стычку между Тоукой и Шу, одну из многих, он видел именно вчера? Парень тонко заскулил, отчего пересохшее горло начало саднить так сильно, словно по нему водили тонким лезвием, периодически меняя силу нажатия, чтобы жертва не могла привыкнуть к боли. Руки с трудом расцепили замок, в котором были сложены, прижимая ноги к груди, и зарылись в свалявшиеся от грязи волосы, что паклями прилипли ко лбу и щекам. В голове собственный голос не казался уже таким спокойным. Он кричал, оглушая и отдаваясь в голове тупой ноющей болью. Канеки лежит на полу, корчась от мук, которые затрагивают только его разум. Он не мог зацепиться за какое-то одно воспоминание, все они смешались, спутались. Не было возможности понять, где заканчивается одно и начинается другое. Сейчас вся память Канеки была похожа на бесконечный дешевый фильм, в котором актеры постоянно говорят не те слова чужими голосами. — Ты еще борешься. Это хорошо. Канеки резко открывает глаза и осматривается. Он был практически полностью уверен, что его здесь не найдут. Он сам себя найти не может. Так как могло получиться у них? В ответ на его мысли по помещению, у которого, казалось, нет ни конца, ни края, разнесся звонкий смех. Он отразился от голых стен эхом, усиливаясь в сто крат, а затем зазвучал в его голове, затмевая мысли и хор незнакомых ему голосов. Но Канеки не закрыл глаза. Он медленно продолжает осматривать комнату, ища источник голоса. Парень пытается перевернуться на спину, но все его тело сковано холодом помещения, каждое движение больше походит на то, будто он собственноручно ломает себе кости. Перевернувшись и кое-как устроив ноги в согнутом положении, Канеки замечает рядом с собой девушку. Не ту, что сводила его с ума несколько минут назад. Эта выглядит по-другому, да и смотрит тоже. В глазах твердость, немного злости, а не хитрый прищур. Видя ее, парень чувствует, как по продрогшему телу разливается приятное тепло, которое возвращает его к жизни. Все тело медленно расслабляется, а в вопли клубка воспоминаний в голове стихают. Черты лица Канеки утрачивают напряженную резкость, разглаживаются. Он смотрит расслабленным взглядом серых глаз на незваную гостью и чувствует, что знал ее раньше. Когда-то очень давно он знал ее, смотрел с трепетом за каждым ее действием и ловил каждое слово. Возможно, ему удастся вспомнить ее имя, но Канеки не уверен, что получится. Потому что вся его память сейчас напоминает решето, в котором с каждым мгновением дыр становится все больше и больше. Девушка продолжает молчать, будто ждет чего-то. Ждет, когда Канеки вновь погрузится в обрывки собственных воспоминаний и отыщет там ее имя. Парню ничего не остается, кроме как подчиниться. Он вновь закрывает глаза, позволяя клубку образов поглотить его. В ту же секунду Канеки чувствует, что его голова разрывается. Хочется одновременно плакать и смеяться. Он порывается обнять, утешить, вытереть чьи-то слезы. Улыбается, чувствуя, как на его грудь обрушиваются удары слишком сильные для хрупкой девушки, но он не может не радоваться. Ведь это — проявление эмоций, даже если злости и ненависти. Это все равно лучше, чем ничего. А он терпит. Терпит и улыбается, видя слезы на покрасневших от смущения щеках, чувствуя, как она заполошно дышит, потому что бежала за ним, чтобы выплеснуть все, что чувствует, не имея возможности больше держать это в себе. Канеки больше не позволяет себе терпеть чужие удары, но именно эти он терпит. Он готов стерпеть все, что угодно, лишь быть рядом с… — Тоука. Он раскрывает глаза и морщится от боли в горле. Там настолько сухо, будто кто-то старательно протер все сухой тряпкой. Канеки начинает кашлять, но становится только хуже, поэтому он старательно душит кашель в зародыше. Парень смотрит, как Тоука едва заметно улыбается. Она выглядит совсем как настоящая, но вместе с ее именем приходит и понимание того, что быть ее здесь не может. Ради ее же блага. Этот образ — очередная галлюцинация. Теперь ему осталось понять, почему он видит их. — А ты еще не понял? До сих пор не догадался, с чем ты так отчаянно борешься? Нет, он не может понять не может вспомнить. Канеки вообще не может ничего вспомнить. Где-то на самом краю сознания трепыхается мысль, что он проиграл, а все эти муки — его расплата за проигрыш. Так ему не впервой проигрывать, Канеки часто проигрывал, потому что был слаб, но никогда расплата за подобное не била по нем настолько сильно. — Это все потому, что за проигрыш Богу Смерти нужно оплатить в сто крат. И платить ты должен немедленно. Все, что у тебя осталось. Но он, Бог Смерти, уже забрал у него жизнь. Разве этого мало? — Платить нужно самым ценным. А что может быть ценнее воспоминаний, которые формируют саму суть человека? Нет. Канеки испуганно смотрит на девушку. Тоука выглядит совершенно спокойно. Сидит возле его головы, вытянув перед собой ноги. Лицо ее не омрачено, но при этом оно не потеряло свою твердость и уверенность, будто его галлюцинация стойко уверена в том, что потеря памяти неизбежна. Она не страшится этого, и Канеки чувствует, как ее спокойствие передается ему. Точно, ведь Тоука — его галлюцинация, отражение его собственного сознания. Но даже если и так, пускай исчезновение воспоминаний неизбежно, что же ему тогда делать? Пока Тоука здесь и пока он знает, что образ носит имя девушки, которая ему дорога, он жив, Канеки Кен существует. Как только она исчезнет, он умрет. Тогда почему же он так спокоен? — Позорище, Канеки. Как ты мог забыть, что в нашей памяти ничто не исчезает бесследно, оно просто уходит на задний план. Все дальше и дальше. Сможет ли другой ты зайти настолько далеко, чтобы увидеть свою прошлую жизнь? Вот вопрос, от которого зависит твое существование. Тоука широко улыбается, будто не замечая того, насколько Канеки становится страшно. Он пугается неизвестности, ведь его жизнь, именно его, а не кого-либо другого, зависит от совершенно постороннего человека, который спустя несколько минут займет его место. Тоуке не интересны его муки. Она легко и совершенно бесшумно подымается на ноги, а затем садится на живот Канеки, опуская ноги, согнутые в коленях, по бокам. Девушка продолжает улыбаться, когда наклоняется к лицу парня и прислоняется к его лбу своим. В этот момент Канеки готов поклясться, что чувствует вес чужого тела на себе и легкое тепло, обдающее его губы, но здравый смысл подсказывает, что это все — просто игра его воспаленного разума, который неумолимо угасает. Больше его это не тревожит, Канеки медленно, превозмогая боль, расходящуюся волнами по всему телу, подымает руки, пытаясь обнять нависшую над ним девушку. — Выход есть из любой ситуации. Тоука шепчет, продолжая улыбаться. Затем все ее тело расплывается перед глазами Канеки. Руки ослабевают окончательно и падают безвольными петлями на живот потерявшего сознание парня. Спустя несколько минут в камеру, а третьем уровне Кокурии вошел сам Бог Смерти. Он переступил кусок почти испортившегося мяса, которое закинули сюда некоторое время назад, и двинулся дальше. В глубине камеры возле дальней стены лежал подросток с такими же, как у него самого, белоснежными волосами, которые от грязи стали серого цвета. Мужчина присел рядом с телом и, не брезгую, начал касаться его головы, уделяя особое внимание глазам и затылку. Узнав все, что было ему нужно, он направился к выходу. Лишь только поздно вечером сидя у себя в квартире Кишо Арима обдумывал то, что является редкостью в такой тюрьме, как Кокурия. Улыбка на лице заключенного еще никогда не выглядела для него столь странно. Появилось такое чувство, будто этот подросток над ним насмехается. Вот только понять суть этой насмешки ему, увы, не дано.