История о двух милых дураках.

chillin'? - unofficialboyy

Don't say goodbye - BLOO

梦尽 (All For Love) - WayV

Вдох. И билось сердце. Наполненное взбалмошным, но уверенным пламенем. Оно не подчинялось и лишь гнало в Джемине вечный двигатель. С капилярами. С клапанами. Палило. По венам. И жгло. По рукам. Ребёнок, наивностью кислород окисляющий, на него слетался. Только и всего. На разгорался, зажигался от столь чистых глаз, манерного детского взгляда, даже глядя в них сейчас. Не зная ничего. Стоя под этим его балконом пансионата, придя за мячом, вернувшись за. У Джемина ладони от того вечно теплые. В огне. Похоже, уже вечном. У Джисона волосы ветром подхватываемые, а ноги через прутья балкона болтаются одна за другой, этот же самый ветер разрезая кристальной хрупкостью своего тела, и всё в этом изящно, красиво, до страха в глазах. На Джемина. Красиво, от того и страшно. Секундная оценка, заводящая в Джемине непонимание собственного. Неизведанного. Криво растерялся, глупо очаровываясь. Чем-то таким. Чего и не знал даже. Что его до ручки доводило панически за раз. — Вернулся, — Смиренно констатировал ребёнок, не меняя заведенное движение ног. Они у него качаются как качели, выдавая несоизмеримую росту ребяческую энергию. Вокруг всё в ней, всё качалось для Джемина наяву от неба и до земли. И только глаза эти детские. Гладью морской. На Джемин видел там и зрачок, и радужку. Или может, это была рябь, когда сам Джемин камнем, её пустившим. Он сжал руки в кулаки. Рубя с плеча самого себя, обрубая эту странную дурость. Сминая заломы линий на ладонях в ком, передавливая. Ломая все эти каракули жизни на собственной коже до крупиц. Чтобы никто не прочел. Почему же. Почему же у него внутри всё до хруста также. Толчок в плечо от Джено вернул стопы к земле, приземляя, заканчивая секундную турбулентность. Перекручивая его органы как ей хотелось. Желательно, чтобы раздавить и так до тошноты, ими же. Но они возвращались на свои законные места и взгляд Джемина. Здесь. Уже осмысленный, без жалости, заострённый больше на самого себя, чем на тот. Другой. Безмятежный и более ранимый, который в итоге линчует. За собой. К земле стопами. С самого балкона. И происходит всё. Потому что Пак Джисон, ломающий его, пытается сломаться сам. Он с этого балкона срывается. Роковой случайностью. Ноги больше не в изящности движения, они тяжестью норовят вниз. Они с Джено кидаются вдвоем. Никто не был готов и получалось, что адреналин расщеплял их легкие каждым вдохом кислорода, кидал в мозговую систему одни лишь сигналы SOS. И они рвались под разрушительным весом тела, что сейчас, в этой ситуации, казался неподъёмным. Оба рвались. Чужую неуклюжесть пытаясь спасти. Собой. Джемин резче и проворней, со своей натренированной реакцией на максимуме из возможного, где и на разгон первый и на подхват. Только на такие подхваты не рассчитывал, но тут под руками чужая кожа, чувственная, реагирующая мурашками и отсутствующим дыханием на его ладони, пальцы, руки. На него. Джемин успевает, успевает, но забывает, как стоять на своих двух и касается коленями жалящего прохладой бетона, со всей силой их отбивая до крови, и всё равно на это реакций не подавая. Себя он не чувствовал. Кажется. Что даже его чувства, предавая, сузились до всего ему чуждого. До Пак Джисона. Он ловил сотни мячей, двигаясь на встречу, имея за спиной массы техник и прыжков в подгаданное время, чтобы быть первее, главнее чем противник. Джемин ловил Джисона с пустой головой, обрубленным телодвижением и страхом, пожирающим весь его опыт. Теперь не умея и стоять. И вот он на коленях. С Джисоном на руках. Массивность, тянущая того с самого балкона, вовсе не существовала, он в его руках – сплошная пушинка. Однако, жизнь ужасна, жизнь умеет разбивать всё самое хрупкое. О себя. На Джемин был очень против. На Джемин был очень хорошим ловцом. Джено присаживается на корточки возле, он до них добрался с заминкой в секунду, не более, а будто бы бежал до них часами. Его просто-напросто стёрло в восприятии Джемина, сжимая обзор только до Джисона. Неуклюжего маленького глупца, соскользнувшего с ржавых перил, казалось бы, навсегда. Он сжал его в своих руках так, как хотела ранее сжать сама жизнь. То ли от злости за такую безответственность, то ли за собственный испуг и частичную инвалидность, потому что ног он до сих пор не чувствовал, а его кровь – красочное доказательство существования сегодняшнего дня. За то чувствовал много чего другого. Отягощающего. Понятие для чего это и зачем в дальнейшем. Просто было и всё. Были их взгляды, близкие, вскрытые заживо химической реакцией друг на друга. В мелочах. Абсолютно оправданных движениях. Затрагивающих двоих. Их встречная была заведомо летальной, и всё же нужной. Им надо было быть. Пульсация тонких вен под вдавленными пальцами Джемина. И следы этих пальцев, что в кожу Джисона до упора, до артериального давления, его касаясь. В На Джемине умирала рациональность от Пак Джисона. Ему стало так плохо, что собственное зрение ловило одни мушки из белого шума, которым он и не противился, затраченные усилия уничтожили легкие, забрали все силы, которые он выжал до предела за пару смертоносных секунд. Они отключали его полностью. Тишина. Облегчение. И Джемин просто падает назад, где с его обездвиженных ног в след за ним перекатывается небольшое тело, упираясь жарким лбом ему в ключицы. Такое же тихое и облегченное. На жмурится от всего, справляясь с собой, переводя не дыхание, а ладони по чужим предплечьям, прижимая больше возможного. Бетон больше не ощущался ничем: ни холодом от этого наступившего вечера, ни жаром от, уже далекого, утреннего палящего солнца. У него ожоги по одним лишь ключицам. А там куда-то вниз, распадаясь в груди. Пережитого было безмерно для них троих. — Вы как? Почти разбито. Почти никак. Вопрос Джено котировался перекличкой пережитых ощущений Джемина друг за другом до беспамятства, хотел собрать из своей головы хоть что-то в одно и целое – получалась пустота. Только тело отдавалось мелкой дрожью, взявшейся никак ни от него. Она перешла на Джемина так естественно, будто бы была в порядке их вещей. Будто бы эти объятия переносили на Джемина всё то, чем страдал Джисон. Вопрос остался на поверхности полной пустоши На. Пока разбирал своё затронутое. Пошёл к самому дну, теряя то, с чего начал. На поверхности. Но мальчишка противился наперекор всему. И чтобы На Джемин так и не остался там, глубоко-глубоко. Он на нём забултыхался, вырывая последние пузырьки кислорода, одновременно создавая отличные условия для непрогоревших эмоций На. Всё. Всё накопленное. Рвалось за ним, на поверхность. Задышать. — Мяч….Баскетбольный мяч…Ваш мяч, — Его слова, маленькие, глупые, полностью криво пошитые среди педантских стежков этой ситуации, давали На фору вскипеть, выплыть, чтобы разразиться по новой, — Упал, там. Господи, Джемин просто не понимал, как он мог сейчас говорит об этом? Этот мяч, что соскочил в след за ним с балкона, но оказался нужным в последнюю очередь, оставаясь незамеченным никем, кроме беспечного ребёнка. Слегка подрагивающий палец Джисона указал куда-то в сторону, сам парнишка, испуганный, и головы не поднял, боясь собственных движений вовсе. Больше не понимая, какое из них станет очередным фатальным, болезненным и не понятно для кого больным. Физически, его кости скрипели, натянутая кожа ныла красными пятнами, став передавленной от рук, которые сжимали его. Физически больно. Морально тоже больно. Слова ребёнка полосили лоскутами его терпение, а На не имел больше и возможности держать себя в руках. Ведь те были заняты. — Мяч? У Джемина начало откатывать в голосовые связки с озябшей злостью, вымученной. Его трусило от испытанного адреналина. Вязь из рук крепчала на крохотном теле. Вертелись слова, не самые приемлемые. Просто его мироощущение сейчас олицетворяющие. — Драный хренов мяч?! — Он поднял себя, поднял и Джисона не выпуская того из захвата, сковывая этой крепостью, которой стал для него, всё что он сделал – перехватил поудобнее, разворачивая от своих ключиц лицом в сторону противоположную. Чтобы ткнуть. Как котёнка. Как невежественное существо, испытывающим его выдержку, даря эмоциональную пытку безвозмездно и бесплатно, — И правда, вот он, смотри! Смотри! Насколько на этот мяч наплевать. Когда ты падаешь. Почему-то казалось, что На упал вместе с ним. И остался там. На земле. Переломанный. В нём было полно всего, столько, что превратилось в кучу осколков, врезаясь в него повсюду. Терзая каждый миллиметр собой. До основания. Упав в них, он встретился с неизбежным принятием краха своего внутреннего мира, загнивающим от всех его отложенных чувств, решений и эмоций. Заставляя подняться из своей собственной выгоревшей жизни. Встать. Из осколков, которыми был он сам. Которые теперь вне, а не вовнутрь. Его острые углы. Встать. Чтобы подойти вместе с Джисоном в руках, просто тащя его на себе, так импульсивно, до желания развернутся и убежать. С их дорожно-транспортного происшествия, с их встречной полосы. Джисон до земли не доставал на всех порывах На, ведомый к тому месту, куда сам и указывал. Шаг за шагом. Ведомый собственным надрывающимся сердцебиением по чужим предплечьям, синяками. Разукрашивая На, который выпнул этот мяч с такой силой, что невозможно было проследить траекторию его полёта, а там и местонахождение. Это снова повторялось. Здесь. Джено терялся. Он не поспевал за их развивающимися жизнями, врезающимися друг от друга в мгновение вечера. И нога в ногу тоже не поспевал, пока Джемин расходился искрами в разные стороны. Обуздать их возможности не выдалось, её даже не существовало, потому что Джемин был строптив. Был дерзок. Оказался. Он был таков. Никто этого не знал. — Что ты делаешь! — Крик Джисона крошился севшим голосом, в твердой хватке опадали его попытки вырваться, держали так, что не сдвинуться, ему и некуда, ему никак, — Зачем ты так?! Это же тебя накажут, разве не получишь? Беда будет, ты, дурак, — Прерываясь раз за разом паническими заиканиями, сотрясаясь дрожью не за себя, за Джемина, которого видит второй раз в своей жизни, Джисон страдал не за свою жизнь. Для Джисона и убиться не страшно, этого он бы и не заметил. Для Джисона страшны упрёки и ругани, наказания, крики от потери игрушек, плохих оценок и непослушания. Он не хотел это слушать, как и терпеть, для него это многое. Он не желал этого Джемину, не собирался становится причиной, из-за которой тот получит, мяч потеряв. Он этот мяч собирался вернуть, после краткой шалости. Оказалось, только для такого ребёнка, как Пак Джисон – это было большим делом. Верхушкой всех ужасов, самых изощрённых. Вдруг стало понятно, что На это всё перерос. Тогда чего он всё то время боялся? Назойливого приевшегося состояния страха? — Ерунда, какая же это Ерунда, разрываться из-за этого, теряя голос, — Ответил На Джемин, являясь этим самым дураком, получая наказания, бремя надежд родителей и наставников в него вложенных, расписанные пути его жизни, его карьеры. От них. Но больше не боясь ответить на это всё. От себя. Теперь Джемин боялся лишь смерти. Смешно, что не своей. И это жизненно важно. — Но падал ты молча. Так тихо, что затерялся бы среди остальных звуков, ни увидь я, ни приди. Разбился бы. Никто бы не услышал. Я бы не услышал. Или боялся больше не спасти? Не успеть? Он пачкал его кровью своих колен, всё ещё держа на весу, соприкасаясь кожа к коже. Марал его подаренным им же доказательством того, что Джемину больно. Всё то время было больно, где его личность в страдальческих истязаниях самим собой, взрослыми и страхами. И Джемин принял её. Боль. Принял царапины на своих коленях, которые с этого самого дня – росли вместе с ним, в будущем перерастая в увековеченные шрамы. Но уже доказательства силы. Джисон, похоже, пришел к нему катастрофой, чтобы Джемин научился разбивать коленки. Пришёл катастрофой, а являлся бинтами, пластырями и всеми возможными лекарствами. Потому что Джемин с этого момента начал себя лишь затачивать, осознав, что его раньше времени втянули во взрослую жизнь. Он уже состоялся, как взрослый. И теперь, он будет таким взрослым, как никто другой. Ни боясь. У На Джемина была причина на то, чтобы разбиться сегодня. Это всегда был только Пак Джисон. Даже если разбиться нужно было вместо него.