Химера

                    Первые дни наказания психиатрией, как называл это Питер, были наполнены неразберихой и сумятицей, потому что в сумасшедших домах часто бывает шумно и кажется, что никакого порядка нет, но при малейшем нарушении режима всегда из ниоткуда возникают здоровенные медбратья, и порядок этот быстренько восстанавливают. Вскоре и Питер привел свое расписание в некое подобие схемы и отбывал повинность с несколько бОльшим удовольствием, чем раньше. Он продолжал таскаться на групповые терапии, отдав предпочтение кучке именно тех подростков, куда затесался и Стайлз, смешной и одновременно красивый мальчик с накрашенными глазами. Теперь, вслед за поверхностными наблюдениями, Питер с уверенностью мог сказать, что при всей своей жизнерадостности, которой брызжут вчерашние дети, прожившие счастливое детство, Стайлз был немного зажат, немного трагичен, как будто что-то мешало ему улыбаться чуть шире, чуть беззаботнее. Трагичность и вынужденная замкнутость всегда сопровождает подростков, кто так болезненно рано потерял мать, но Питер, чутко настроенный на психиатрическую волну, послушно следуя наставлениям из учебников, желал видеть сложное там, где, возможно, его и не было. Ему хотелось тайны и он её создавал. Он примерял к мальчишеской грусти одну причину за другой, чтобы в итоге перестать называть его дерганное состояние одним словом. Эпитетов стало много, и все они с удовольствием ладно цеплялись к смешному мальчишке, сделав его в конце концов преинтересной игрушкой, которую в мыслях своих Питер вертел и так и сяк, однозначно выбрав центральной фигурой из всей остальной группы. Обычно из таких смешных вихрастых подростков и вырастают убийственно обаятельные молодые мужчины - не столько красивые, сколько безумно притягательные, брызжущие нерастраченной мальчишеской энергией - веселые, ироничные, умные и фонтанирующие идеями, словно им все еще по шестнадцать. И Стайлз бы вырос таким, если что-то ему не мешало. Что-то невидимо лишнее, избавиться от чего желал он необъяснимо страстно, да так к своим двадцати и не избавился. Оставшись к совершеннолетию бескрылым мальчиком-бабочкой, который должен был улыбаться шире и солнечнее, если бы только смог. Впрочем, и без потерянного где-то смеха Стайлз был той еще занозой, с довольно острым язычком и очень быстрый на расправы с теми, кто ему не слишком-то нравился. А предпочтения его были достаточно предсказуемы, с учетом того, на что поставил в их не случившемся споре с Дереком Питер. Девочкам доставалась френд-зона, мальчикам - влажный блеск глаз. Темные вишенки, густо обрамленные накрашенными ресницами всегда - и это было неизменным - ласково и с обожанием смотрели на красивую рыжую Лидию. На девочек Стайлз всегда смотрел хорошо, тепло. На остальных - по разному. Замыкал список его симпатий красавчик Джексон, холодный и идеальный будущий мачо, который наверняка психически страдал как раз от своей зашкаливающей идеальности. Грехи других он явно не терпел. - Стилински, - язвой вещал он со своего стула, пока мисс Морелл готовила какие-то бумаги к прочтению перед группой, - сегодня мы опять будем слушать слезливую историю о том, как твой пидорский маникюр облупился? Или ты снова ноготок сломал, принцесса? - Иди в задницу, Уиттмор, - лихо осаживал его Стайлз, тем самым продолжая неоконченную их перепалку с прошлого раза. - Тебе твои брутальные стринги, что ли, жмут? Мисс Морелл на них шикала, и так начинался новый сеанс, в течение которого мальчишка всегда молчал, даже не стараясь участвовать и выдавливать из себя рассказы о прожитом дне или же о пресловутом сломанном ногте. Питеру совсем не казалось это странным - мало ли у психов отклонений, молчания Стайлза он к симптомам не относил, как и не вслушивался в весьма симптоматичные рассказы остальных членов. Зато у своего любимого пациента подмечал все: взгляды, движения и жесты, которые очень часто заменяли ему слова. Смотреть на мальчишку было весело. Особенно когда он, наблюдательно подметив частые визиты их гостя, стал этому самому гостю авансы раздавать. Не гей, хмыкал про себя Питер, сравнивая заинтересованность во взглядах самой врачихи, ведущей терапию, и Стайлза, и однозначно признавая мальчика победителем в этой игре в гляделки, потому что мисс Морелл смотрела смущенно и по-женски ласково, а Стайлз смотрел... горячо. Жадно. Словно сидел всю свою жизнь, запертый в стенах подростковой своей теплицы в тихом Бикон Хиллз, мастурбируя на глянец модных журналов, и знать не знал, что есть такие вот живые мужчины, которых можно... Можно, в общем. Питер уже знал, что Стайлз живет в стареньком коттедже вместе с отцом и местный колледж посещает только для того, чтобы забрать задания по программе, которые решает дома, зачем-то обучаясь дистанционно. Питер понятливо хмыкал - в маленьком городишке гейской звездой быть непросто. Еще сложнее быть отцом такой звезды, и Питер прекрасно понимал некоторые решения Стилински-старшего и одновременно его же осуждал. Не мы выбираем, какими вырастут наши дети. Хотя какие-то моменты подкорректировать можно, чем и занимался, наверно, измученный несчастливой судьбой вдовец-шериф, пытаясь спрятать своего сына от любопытных глаз и не терять лицо перед коллегами. В больших городах легче затеряться, в больших городах толерантность - не пустой звук. Но в крошечном Бикон Хиллз не слишком приятно быть геем, думал Питер, сердясь на таинственные смешки Дерека, который непрофессионально отрицал столь заметный факт. Но вскоре Питер перестал задумываться об этом, погрязнув в начавшемся флирте на расстоянии окончательно. Мальчишка умел кокетничать. И только приглядевшись к нему несколько раз повнимательнее, Питер вдруг понял - малолетний педик кокетничает не с ним. Он жадно флиртует со всеми. Он авансирует каждого и делает это скорее непредумышленно, как получается делать это у красивых женщин, которые знают о своей притягательности. Не повезло одному Джексону: Стайлз со своими улыбочками обходил его стороной, зато регулярно обменивался ядом. Но Питер и сам бы не стал крутить с идеальным красавчиком, именно потому, что идеальность эта была как раз-таки симптомом его психического недуга. Недуга же Стайлза Питер так и не признал за всей его суетливостью, кокетливостью и напускной женственностью, свойственной откровенным пассивам. Как будто мальчик и правда был абсолютно здоров, как утверждал Дерек, и к явно нездоровой группе был прикреплен за глупую никчемную провинность. Любопытство. Это, наверно, было верным определением чувства, которое ощущал Питер к таинственному мальчишке. Чувство было сильным и... единственным. Но странным образом именно оно стало отправной точкой для зарождения чувств других, словно в насмешку над сорокалетней степенностью зрелого самца, который любопытничать в отношении интересного - всего лишь - парня, не мог в силу своего опыта и нажитой с годами мудрости. Но Питер любопытствовал, и еще как. Знаете это свойство талантливых людей - быть почемучками до старости? Любознательностью своей врываясь даже в те области, которые от профессиональной ох как далеко, и достигая в новом деле нешуточных успехов, именно этим доказывая, что талантливый человек талантлив во всем. Поэтому Питер не стыдился своего интереса, удачно замаскированного под профессиональный. Он интересовался. Любопытство сгубило кошку, и это верно. Оно, той силы, что чувствовал Питер, сгубило бы даже волка, а Хейл визуально больше походил на обманчиво добродушного пса. Которому до ужаса хотелось разгадать маленькую тайну красивого пациента с пометкой "Подходить нельзя". В общем-то, Питер и не собирался, и даже не сразу сообразил, насколько опасен для него может быть юный мальчишка, окутанный ореолом тайны, в нюансы которой его никак не хотели посвящать. И этот таинственный, непроницаемый туман вокруг его не такой уж важной персоны, он лишь добавлял охотничьего азарта. Охота всегда бывает удачной или не очень. Охота Питера окончилась, даже не начавшись, когда он столкнулся с мальчишкой, как и мечталось, в пустующем коридоре в какой-то мистически несчастливый для себя день. Это произошло достаточно внезапно, и вместо того, чтобы проницательным рентген-взглядом начать разгадывать неизвестный науке диагноз симпатичного психа, чем он и занимался все групповые сеансы, Питер инстинктивно, да, да, ведомый всего лишь любопытством и своими все никак не успокаивающимися гормонами, резко вошел в состояние боевой тревоги. Успел и хищно улыбнуться, и принять выгодный для себя ракурс, который подчеркнул его массивный разворот плеч и гладкую кожу, лоснящуюся в вырезе белой простой футболки. Он был готов к битве, вооружившись всем своим арсеналом. Стайлз - нет. Он оказался в ситуации, когда, привыкший на экскурсии в зоопарке кривляться и вставать в соблазнительные позы для селфи у клетки с хищником, вдруг повстречал его - того же самого, выпущенного на свободу - на темной безлюдной тропинке в лесу, вдруг понимая, что вот сейчас его непременно сожрут. За то, что кокетничал с чужаком без права на это; за возможную ошибку и оскорбление гордящегося своей брутальностью гетеросексуала. Но непростительно быстро для малолетки определив, насколько мало этого гетеросексуального в Питере, уверился в этом окончательно по заинтересованной позе взрослого мужчины. Стайлз сдался сразу, лишенный поддержки своей сумасшедшей компании. Скользнул растерянным взглядом по всей фигуре Питера и, вскинув на него лучистые, яркие, накрашенные глаза, неосознанно выдал тайну о том, что флиртуя почти со всеми, он концентрированно выделял одного. Все получилось, как по написанному в учебнике. Были покрасневшие смешные кончики ушей, были испуганные глаза лани. Был смешной пушистый свитер откуда-то из восьмидесятых, настолько объемный и великоватый, что как только Стайлз смущенно поднял свои плечи, так, словно защищался от жадного взгляда агрессивного самца, то вся эта мохеровая хрень нелепым образом, не останавливаясь, поползла с его левого плеча, открыла торчащую косточку и что-то невообразимо странное, бледно-лиловое, атласное. Какую-то тесемку, что божественным образом прекрасно сочеталась с оттенком белой кожи мальчика и выглядела при этом так - Питер отметил про себя это дикое, к нему редко применимое чувство адской неловкости - будто бы подсмотрел он случайным образом, как у красивой женщины задралась юбка, открыв взгляду что-то донельзя интимное, на что смотреть нельзя. И Стайлз, натягивая на себя объемный гусиный пушок, так же смущенно охнул, схватился пальцами за край ворота, демонстрируя уже другого оттенка лак, захлопал подведенными глазами, как дурочка, и вышел наконец из первого остолбенения, в которое всегда мы впадаем, когда неожиданно сталкиваемся с понравившимся человеком лицом к лицу, ощущая то самое, жаркое, настоящее, что называется влюбленностью. И после этой незначительной их встречи наедине (всего лишь поздоровались и перекинулись бессмысленными фразами), которая окатила Питера новой волной таинственности неизвестно отчего, градус заинтересованности странным мальчиком стал повышаться с каждым проведенным в психушке днем. Фактор сдерживания - Дерек, срочно умчался на длительную конференцию во Фриско, и Питер понимал - любопытствовать теперь можно беспрепятственно. Наслаждаться мистикой места - свободно, как и разгадывать тайны его пациентов. Вот только на тайны не мастурбируют. А истории болезней не вплетают в грязные фантазии. Питер с досадой осознавал, что эти самые фантазии приобретают вполне себе отчетливый облик и знакомое лицо, и даже нагло трансформируются в навязчивые состояния, вот как сейчас, когда он отдыхал у себя в гостиничном номере, отказавшись соседствовать с Дереком в его мрачном лофте, смотрел себе ход интереснейшей операции на сердце и чувствовал неприемлемый в сорок зуд между бедер. К концу видео, когда неизвестный ему хирург уже накладывал ровные швы на микроскопическую артерию, изменив ход операции и передумав заклеивать ее по новейшей технологии лазером, Питер поставил запись на "стоп", откинул тонкое покрывало и, сдавшись, со вздохом запустил ладонь под резинку трусов. Член мягко и тяжело лег в руку, еще не настолько эрегированный, чтобы от ласкающего движения допустить стон. Но мысленно Питер уже не сдерживался. Представляя не просто чьи-то возбужденные гениталии, а вполне себе конкретного человека. Отвлекала только малюсенькая деталька. Она была бледно-лилового цвета, атласной на ощупь и отчего-то противной. Ее Питер из своей начавшейся мастурбации исключил, как ненужную. Хватило белой кожи и ярких, испуганных глаз. Робости юношеской и тугости в определенном месте, которую представив, Питер тут же ощутил дикую потребность двигать рукой сильнее и четче, уже не растягивая удовольствие, а идя к нему напролом. Кончая, Хейл несдержанно простонал, в потолок запрокинув голову, а его призрачный партнер, лежащий под ним с раздвинутыми ногами смущенно улыбнулся ему и двинул, поганец, плечиком так, что это атласное, гадко-змеиное непотребство, являющееся в реальности неизвестно чем, снова выскользнуло на свет божий, немного подпортив сладкий кайф. Впрочем, это были незначительные мелочи. Никто мальчишку ни раздевать, ни трогать не собирался, просто потому, что сказано было - нельзя. И если хотелось старшему Хейлу немного подразнить племянника, то только по поводу его откровенной слепоты насчет ориентации Стайлза. Который двигался, как гей. Одевался, как гей. Манерничал, смеялся, флиртовал, как гей. И в последующие несколько случайных их встреч в коридорах был такой милой, робкой, влюбленной принцессой. Питеру так и хотелось показать Дереку язык и упрекнуть в некомпетентности. Потому что уж психиатр-то точно должен знать, какие бесы живут в головах его пациентов. Какие демоны. Которых не признавать - слишком опасно, особенно для самого себя. Было в мальчишке что-то неестественное, на взгляд Питера; отголосок алогичного, какой-то глобальный обман, но Хейл всё списывал на двадцатилетний возраст, на тот океан сомнений, в котором и утонуть не сложно, особенно когда маячит в гейской юности где-то рядом спасительная мысль о том, что ты - а вдруг? - можешь все-таки оказаться нормальным. В Стайлзе было, было это что-то неправильное, пусть Дерек и не признавался в его диагнозе, зная то, чего не знал Питер и уверовав в психическое здоровье мальчика абсолютно. В общем, охотиться на маленького не-пациента обделенный информацией Питер не собирался. Фактор тайны уже не слепил глаза, не заволакивал дымкой разум, который начал с любопытства, а окончил вполне себе непристойными мечтами о сексе. Фактор тайны стал, если честно, уже неважен, уступив место простому инстинкту, который правит мужским сердцем - подчинять и завоевывать. Питер примитивно хотел с мальчиком секса. Он хотел и знал, что, в принципе, может. Добиться, склонить, завоевать. И свое нежелание идти сквозь тернии к звезде оправдывал так же просто - мальчишка стеснителен, робок, зажат. Он девственен. Работать и работать, как говорится. А стажировка подходит к концу. И скоро вернется разгоряченный дебатами Дерек. Да и нельзя. Нельзя, нельзя... Цель слишком сложна, труднодостижима и этим можно было успокаивать свое эго, давно простившись с агрессивностью себя прошлого, тридцатилетнего - не каждая добыча заслуживает того, чтобы окончить свои девственные дни в хейловской постели. Поэтому Питер всего лишь наслаждался теплом некоторых застенчивых улыбок Стайлза, которые тот зачем-то прятал, а они все равно как-то проскальзывали, осеняя темные коридоры психушки настоящим солнечным светом. Питер мало понимал зажатость мальчишки, тот никак не провоцировал его на бОльшее - из боязни или же по какой-то другой причине, скрытой от Хейла - странно никак не стремясь к логическому продолжению, желанному для любого мужчины. Секс. Он оружие женщин, но для мужчин - источник удовольствия. Зачем искусственно отдалять неизбежное, играя чужую роль? Зачем так сильно вживаться в нее, имитируя поведение невинной девочки? Питер видел несоответствие, чуял легчайший налет фальши в этой игре, запрещенной всевозможными правилами, но делал вид, будто так и надо. Не планируя ничего серьезного, просто участвовал, просто не отказывал себе в удовольствии флиртовать в ответ: забавлялся, сверкая на пацана льдистой синью глаз, перестав анализировать каждый его шаг и изумляться, как это угораздило его самого, сорокалетнего, случайно проходящего мимо, влюбить в себя такого юного. Такого запретного. И мысленно поднимать руки в защитном жесте, упрекая племянника, в перспективе - всё прознавшего; упрекать в том, что если и запрещал он Питеру резвиться, то Стайлзу-то запретить не мог, вот он и резвился - мальчишка же! Хейл просто не устоял... И чувство тепла между ними, жара даже, оно возросло в сто крат, когда однажды Стайлз, подойдя опасно близко чисто физически, прочел на болтающемся у Питера на груди бейдже знакомую фамилию, демократично не озвученную при знакомстве с группой. - Вы что, тоже... Хейл? - спросил обалдело и тут же заулыбался, словно бы причастность к клану давала Питеру особые привилегии. Такие солнечные внеплановые улыбки, например. Они сидели на подоконнике. Мисс Морелл, внезапно заболев, распустила группу до следующего занятия, и Стайлз всего лишь ждал отца, который должен был забрать его из клиники. Питер всего лишь тянул время своей унылой смены. Одинаково хулиганисто взгромоздившись на насест, словно оба были старшеклассниками, они бездумно болтали, точнее болтал Питер, что-то рассказывал отвлеченное, как бывает в самые первые беседы, не нарушая отстраненной умиротворенности, установившейся в этот долгий их час наедине. И вот, вглядевшись повнимательнее, определив в Питере - опасном без сомнения - что-то знакомое, услышав знакомую фамилию, Стайлз будто оттаял. Будто сошла с него вся эта напускная робость и стеснительность, сделав его еще... слаще. Роднее. Доступнее. Потому что теперь-то он, словно уверовав в себя окончательно, перестал казаться неопределившимся, скрывающим свою ориентацию в угоду другому Хейлу, отрицавшему его гомосексуальность. Стайлз стал гомосексуальным прямо сейчас, сидя на этом самом подоконнике на расстоянии вытянутой руки от хищного, опасного, чего-то наверняка замышляющего, но ХЕЙЛА. Он мягко светился, готовясь приоткрыть все свои тайны, Питер видел это свечение именно так, уже забыв подозревать Дерека в излишней заботе над этим своим пациентом, так рьяно оберегаемом от чужих посягательств, включая историю его таинственной болезни. Всем своим радостным видом Стайлз доказывал сейчас тесную связь непонятного толка с директором Дома Эха, готовясь только от одного звука знакомой фамилии выдать свою подпольную биографию с потрохами, а заодно - подробный рассказ о горестных подростковых недугах. В общем, он не особо теперь стеснялся: влажно блестел ярким ртом и снова поигрывал плечиком, как и несколько дней назад облаченным в пушистый смешной свитер, в котором в своих фантазиях всегда представлял его Питер, для начала срывая с мальчишки абсолютно все - джинсы, трусы, кроссовки с носками, но неизменно оставляя на нем, голом, это вязаное недоразумение из восьмидесятых. Стайлз, прижимаясь обнаженной задницей к хейловским бедрам, казался голожопым цыпленком, очень пушистым, трогательным и желанным. И Питер желал его с завидной регулярностью вот уже который вечер. Сейчас желания воплощались в жизнь. И это льстило. Питеру была приятна сдавшая свои бастионы юность. Приятна, но не больше. Он еще помнил, что даже будучи всемогущим Хейлом, сексуально трогать этого пациента было нельзя. А Стайлз с каждой прожитой рядом минутой, сдавал позиции все беспечнее, наверно поэтому сделавшись болтливым, словно девчонка. Питер особо не вслушивался, да и расспрашивать ни о чем не хотел. Смотрел на оттаявшего пацана и таял сам, особенно после того, как объявил свою специализацию, после чего мальчишка вообще впал в священный ступор. - Хирург? Вы - хирург? - пучил глаза он и мило краснел отчего-то. - Мне Дерек ничего не рассказывал! Обалдеть!!! Льстило это, льстило. И оправдывать свое бездействие Питер уже ничем не мог - Стайлз сам просился в руки. Он напоследок раскрыл рот, чтобы, как и предполагал Хейл, выдать все свои замалчиваемые упертым Дереком тайны, вывалить на чужую взрослую голову ворох двадцатилетних проблем, но сам Питер инстинктивно его остановил. Просто представил, как может испортить их предстоящий секс, пусть и воображаемый, какая-то психиатрическая, незнакомая ему деталька. Что-то типа неловкости, когда узнаёшь, что твой парень предпочитает заезженный кинк типа переодевания в женское. Не совсем страшное преступление по нынешним временам, но Питер был не готов. Точнее - не заинтересован. В чужих девиациях, так точно. Он вел борьбу только с собой, решая в пользу секса или же отказываясь от него. Решая в пользу поцелуя или же... Чёрт. Отказываться хоть от чего-то было, в общем, глупо. Коридор был пуст. Дерек был в Сан-Франциско. Мальчишка был радужный, знающий о своей ориентации совершеннолетний стопроцентный гей. Питер молниеносно придвинулся к нему, болтающему без умолку, и точно выверенным движением поймал его губы своим ртом. - Ах, - тихо выдохнул Стайлз по-девчачьи, запрокинул голову и робко ответил на поцелуй, не замечая, как аккуратным движением руки заезжий Хейл придерживает ему на плече свитер. Ну, понимаете, чтобы не дай бог.