Химера

                    Влюбленности - это хорошо. Романы - прекрасно. Ослепнув от собственных любовных переживаний, мы часто не замечаем терзаний других. Питер, оказывается, не был единственным героем-любовником в Доме Эха, но кто-то малознакомый наверняка не заинтересовал бы его так, как чуть холодноватый директор психушки. Собственно, даже слепой распознал бы в поведении Дерека поведение влюбленного самца, и влюбленного очень сильно. Пусть он и старался, это было заметно, не афишировать свою связь. Пять утра, знаете, не лучшее время, чтобы, хвастаясь своей дамой, прогуливаться с ней по жутковатому саду Дома Эха с той его стороны, где имелось никем не обжитое пустующее крыло со слепыми темными окнами. Утро выдалось туманным, напрочь уже осенним. Уголок сада, что виднелся из окна, где стоял Питер, утомленный ночной сменой, тонул в бесплотном тумане. Деревья качались и скрипели. Было жутко. И как тут было не схватиться за сердце, когда из полупрозрачного молока шагнули в мир живых две размытые тени. Питер тряхнул головой, отгоняя видение, но то испаряться не желало - превратилось себе спокойненько в размеренно шагающего Дерека, который вел рядом с собой нескладную девушку. Дерек мягко приобнимал ее одной рукой за талию, второй осторожно поправляя черные завитки коротких волос, кокетливо прикрывающие бледное, опущенное вниз лицо. Он тихо говорил ей что-то, а она смеялась, немного оступаясь на своих стилетных шпильках. Выглядела усталой... нет, откровенно утомленной прошедшей ночью, и Питер понимающе хмыкнул - понятно, от чего. Дерек подхватывал ее под локоть, замыкал объятия, и видно было, как хочется ему прижаться ближе, но как старательно он не делает этого, соблюдая приличия. Потом все-таки, Питер увидел это даже на расстоянии, узнал по-мужски порывистое движение, с которым Дерек придвинулся к женской фигуре вплотную, и даже определил по судорожно сжатым ягодичным мышцам племянника (слишком узкие для гетеросексуала брюки предоставляли прекрасный обзор) как сильно вжал он свои бедра в бедра девчонки. Потерся о шелк, чувствуя под винного цвета платьем рельефное кружево резинок чулок, а то, что дамочка носила чулки, Питер не сомневался - такие, как она, не могли щеголять в колготках или, боже упаси, публично сверкать голыми ногами. В брюнетке чувствовался класс, чувствовалась порода. Таких, как она, никогда не встретишь в KFC; такие не носят под платьем хлопковую недельку. Таких как она, не представишь в демократичном диско-клубе, а вот танцующей в своих шпильках и шелковом раритетном платье цвета молодого божоле в таинственных коридорах мрачного Дома Эха - еще как. Такие женщины просто обязаны играть главные роли в запутанных историях, напичканными тайнами. Их выбирает для этого сама судьба, предоставляя им возможность выбирать тоже. Лучших мужчин, например. Дерека Хейла. Племянник, даже на придирчивый взгляд Питера, был эталонно красив. И недостаток у него имелся один - он был директором психушки. Питер завороженно продолжал смотреть из окна. Все выглядело бы наверно совсем неплохо, если бы не ранний час; если бы не туман, ползущий белыми рваными полосами; стелющийся по земле сырым покрывалом и наверняка заползающим красотке под ее шелковое платье. А если учесть, что предполагаемые чулки ее заканчивались как раз у промежности, то промежности этой было наверно дико холодно, Питера даже передернуло. Девушка шла и даже не ежилась, как и положено привидению, но Питер тут же отмахнулся от мистики. Питер, включив наконец логику, с интересом к красотке приглядывался. Представил ее пациенткой сумасшедшего дома. Представлялось хорошо, прекрасно даже. Отчего Дерек, благодаря этому нюансу, автоматически становился в глазах Питера вруном и беспринципной сволочью, которая вовсю крутит, пользуясь своим директорским положением романы с психичками, одновременно запрещая это всем остальным. И даже родному дяде. Это автоматически также снимало с Питера всю ответственность за то, что он вроде как тоже неприлично глубоко зафлиртовался с красивым мальчишкой. Впрочем, подглядев таинственную сцену с обжиманиями, Питер сначала ни в чем не был уверен. Наверно, именно прощальный поцелуй его как следует убедил. Когда Дерек, красиво склонив голову, навис над лицом немного заартачившейся красотки и, мягко положив ее руку себе на шею, нежно поцеловал. Свои ладони держал ровно на талии, не позволяя скользнуть им ниже, на маленькую аккуратную попку. Питер довольно усмехнулся и неожиданно почувствовал возбуждение. Девушка была хороша. Немного угловатая и неловкая на своих каблуках, она все же казалась очень красивой. Или даже... знакомой. И это редкое сочетание позволяло мечтать о ней, словно уже побежденной, сдавшейся. Позволяло не страшиться ее красоты. Позволило бы неловкости, которая всегда сопровождает первые минуты знакомства, исчезнуть практически мгновенно. Питер почти влюбился, разглядывая пару и понимая - его непомерная сексуальная жадность и неразборчивость могут добавить проблем, если к фантазиям о мальчишке он присовокупит еще и эту - красивую, но неизвестную ему историю любви красивой женщины к красивому мужчине. Впрочем, было скорее наоборот - Дерек, сведя брови в любовной муке, откровенно тонул в их поцелуе, теряя жизненно необходимый для дыхания кислород и даже не замечая этого. Вскоре он укатил в туманный рассвет с роковой красоткой, а Питер - в свой гостиничный номер. Чтобы проснуться немного удивленным своим новым открытием о странных привязанностях племянника. Потом вспоминал и свой тайный недороман и по-стариковски вздыхал. Время вынужденной практики кончалось, как и терпение самого Питера, еще не совсем понимающего, зачем выбивать ему из маленького девственника заветное "Да" без всякой нужды горячего продолжения. Мальчишка... ломался. Он чересчур увлекся ролью жеманной девочки. Он был настолько приближен в своем поведении к течной, но несговорчивой самке, что Питер, испытывая все больше закономерное раздражение, одновременно заметил за собой вынужденную смену схемы ухаживаний, которые перестали быть намеками на заинтересованность, и приобрели заметный интимный смысл. Питер подгонял события чисто машинально, желая уложиться в график по соблазнению до своего отъезда. Парни так устроены - они хотят трахаться. Они готовы делать это и без обязательных брачных игр, которые так необходимы девчонкам. А Стайлз глупо игрался. Питер кривился, но прощал ему излишнюю манерность и напускную робость, списывая все на его невинность. Которой Стайлз почему-то гордился больше всего. Не в двадцать же лет, немного кисло думал Питер, совсем не страшась эту невинность отобрать. Потому что, знаете, отбирая ее у девушки, ты как бы берешь на себя определенную ответственность. Лишая девственности парня... Ну как вообще вы это себе представляете? Да все мальчишки-подростки с тринадцати лет мечтают закопать ее на заднем дворе заживо! Стайлзу было двадцать. Его надо было лишать, лишать и лишать. И эти препятствия в виде дополнительных эмоциональных игрищ, они Питера только злили. "Скажи мне "да" и я уеду", - без всякой логики думал он, отчетливо видя влюбленность мальчишки. Он осязал ее; он сам был чуточку задет его ярким, полыхающим чувством; заражен им, как вирусом, поэтому и не стал спорить, а принял условия игры и несколько дней, помимо регулярных и вполне безобидных переглядываний на сеансах опостылевшей уже терапии, ухаживал за своим мальчиком, хищным волком таскаясь за ним по всей психушке. По-джентльменски открывая при случае перед ним двери, например. В мечтах же затаскивал Стайлза в чей-то темный кабинет, прижимал к стенке и, терзая мочку уха легкими покусываниями, своей настойчивостью, своим недвусмысленным, ожидающим молчанием, выбивал из мальчишки согласие. На продолжение, понимаете. Что и требовалось доказать. Ушки у Стайлза были прехорошенькие. Питер уже знал, мочки и одного, и второго проколоты. И это было хорошей возможностью подарить мальчишке на прощание пару серег. Если заработает, конечно. Почему-то вспоминалась красивая девушка Дерека, и то, как маленькие бриллиантики ловко плясали в ее ушах, покуда Дерек ей что-то нашептывал. И странно ёкало в груди, тревожно намекало, подталкивало к разговору с племянником еще и об этой странной девчонке, но Питер, понимая, что теперь-то точно лезет совершенно не туда, не к месту и вообще без смысла, возвращался к своему придуманному удовольствию ухаживать за манерным педиком, стабильно мастурбировать на него и, уговаривая себя быть примерным сорокалеткой, которого принудили к подписанию возмутительной бумажки, не делать почти ничего, чтобы приблизить ожидаемый в конце каждого романа финал. Как оказалось, и первого их поцелуя было достаточно. Он очень непредсказуемо окончился признанием, которого Питер вот никак не ожидал... - Питер, Питер... - зашептал мальчишка Хейлу прямо в губы, с очевидной силой молодого взрослеющего зверёныша выкручиваясь из его рук и чуть не грохаясь с подоконника. - Постой... Питер послушно оторвался от яркого рта, от жаркого тела, к которому прижимался, плюнув соблюдать ненужный никому кодекс нежности, простой логикой рекомендованный для общения с девственниками. - Что? - чуть иронично усмехнувшись, участливо спросил он. Уже предчувствуя унылое нытье о том, что это просто ошибка, что Стайлз не "такой" и в общем-то, совершенно нормальный гетеро... Но это было бы слишком просто для психа, конечно же. - Ты должен кое-что знать, - серьезно выдал Стайлз, и ляпнул без предупреждения, - у меня, вообще-то, есть парень. Вот так. Хейл не успел спрятать идиотскую ухмылку, адресованную совсем не Стайлзу. Конечно, милый, добрый, слепой Дерек, мальчик абсолютный не-гей. И все же, как бы ни был готов Питер к такому повороту, наличие вполне себе реального соперника было весьма отрезвляющим нюансом. Сначала он все же попытался пошутить: "Парень? Тогда мы ничего ему не скажем, детка". Но мальчик-кокетка вспыхнул и окончательно вырвался из рук. - Нет, нет, - забормотал, словно очнувшись, - ты просто не понимаешь, Питер. Я... не могу! "Но как же хочется!" - так и хотел продолжить за него Хейл, потому что он знал и понимал вот этот взгляд и это беспомощное, загнанное выражение лица, с которым смотрел на него сейчас мальчишка. Ты можешь иметь парня и в какой-то момент неожиданно понять, что любовью всей твоей двадцатилетней жизни вдруг оказался совсем не он. Питер тоже не претендовал. Знаем мы этих двадцатилеток - у них на каждый год взросления до самых тридцати в наличии по одной любови. И пусть невнятное наличие парня (так и хотелось спросить - и кто же он?) добавило пикантности к остальным тайнам и приправило необходимой остротой моральный аспект их недо-отношений, охотой Питер перестал вдохновляться. Еще одному сдерживающему, отрезвляющему фактору, вдобавок к приехавшему племяннику, отчего-то злому, как черт, Питер был только рад, а то трезветь, наблюдая за юрким мальчишкой, совсем не хотелось. Хотелось представить, как будет гримасничать он в постели, когда надумает кончать. Всё чаще - гипотетически. Запутавшись в себе окончательно, не зная - хочет ли доводить до греха или нет, Питер был только рад осознать в себе дрожь предвкушения, случившуюся с ним от звонка знакомого профессора, который железобетонно обещал Хейлу преинтереснейший миокард. Стайлз как почувствовал смену приоритетов. Он был смышленым, умненьким мальчиком; он был сообразительной занозой. Уже давно вызнавшим откуда-то дату его отлета, его специализацию и немногочисленные интересы. Питера всю жизнь интересовал только скальпель и секс. Стайлзу такая простота, казалось, нравилась. И он старался не подавать вида, как огорчен близкой разлукой. Даже имея парня, да. А Питер чувствовал себя немного задушенным этой приближенностью их странных, никак от его бездействия не развивающихся отношений к гетеросексуальным. Знаете, как бывает с девчонками - ты трахаешься с ними, а потом уезжаешь. Вот тут-то всё и начинается. Питер никаких скандалов и слёз не хотел. Хотел лишь Стайлза, виртуозно ампутированного от своего бойфренда и всего остального дерьма, которое, Питер был уверен, в жизни мальчишки было навалом, раз уж он был приписан к психушке в качестве самого таинственного пациента. А тайны Питера уже никакие не влекли. Две недели назад он душу бы продал, увидев на столе Дерека опрометчиво оставленную им папочку - довольно толстую - с историей болезни пациента Стилински. Но именно в этот день Стайлз наконец (по воле случая или намеренно?) сидел в его машине примерной девочкой, сложив руки на стиснутых коленках и ждал его, чтобы быть отвезенным домой к отцу, который как назло не смог за ним приехать. Питер зачем-то вернулся в клинику, то ли ключи там забыл, то ли хотелось пораздражать напоследок неясными намеками Дерека... Но Дерека в кабинете не было. Была только она, толстая, гораздо толще всех остальных папка и жирная надпись на ней - М.Стилински (О).