Возвращение домой

      Ферма Бауэрсов стояла на отшибе в полном запустении. Ее не могли перепродать, поскольку владелец был еще жив, но недееспособен, а единственный сын, который мог быть опекуном, так и не отыскался. Генри открыл дверь и оглядел запыленное помещение. Содранные доски пола, перевернутая мебель…       Дети опасливо выглядывали из-за спины остановившейся в дверях Беверли. Пони облаивал кого-то во дворе, возможно, крысу — йорки изначально были крысоловами, и тут псу было, где разгуляться.       Генри резко выдохнул:       — Ничего, тут вполне можно жить, если немного прибраться.       Он поднял пыльный диван, собрал порванные и запыленные бумаги с пола. Беверли распахнула окна, впуская в помещение теплый летний воздух.       Дети кинулись обследовать комнаты, сначала осторожно, потом с присущей малышам бесцеремонностью и непосредственностью.       — Ух ты, я нашел медаль, пап.       — Да, это принадлежало моему отцу, — отмахнулся Генри, выгребая труху из давно отключенного холодильника. Беверли нашла ветошь и протирала полки и подоконники.       — Пап, а что такое Лаос? — крикнула Келли.       — Город во Вьетнаме. Там служил твой дед, — пояснил Генри, садясь на старый диван. Он не ожидал, что ему будет так тяжело находиться в родном доме.       — Генри, надо тут прибраться. Тогда здесь будет вполне уютненько. А ну-ка, молодежь, берите в руки тряпки и помогайте своим старикам, — скомандовала Беверли. Дети похватали ветошь и охотно бросились приводить дом в жилой вид. Генри вздохнул и поехал пополнять запасы в холодильнике. Все было не так уж плохо — не нужно тратиться на жилье, их больше не ищут, а у отца наверняка есть сбережения на счете.       Когда Генри вернулся, на окнах яркими пятнами выделялись добытые откуда-то из сундуков занавески, у двери красовался ужасного вида коврик — Беверли никогда не отличалась вкусом в украшении жилища, а Пони с чувством выполненного долга трепал у перил пойманную крысу. Потомство лазило на чердаке и являлось источником шума, от которого у непривычного к детям человека могло начать ломить в висках. Генри это как-то не грозило.       — Леди и джентльмены, я поймал рыбу в ближайшем супермаркете, — возвестил Генри и махнул пакетом. Сами Бауэрсы очень давно не держали живность. Оно и к лучшему, а то после побега Генри наверняка бы все передохло…       — Да здравствует жареная рыба, — завопил Джасти, свешиваясь с потолка. — пап, я нашел рогатку!       — Отлично. Я может разрешу тебе из нее пострелять. По яблокам на заднем дворе, — улыбнулся Генри, — потому что по людям стрелять запрещено законом великого и ужасного Генри Бауэрса!       — Есть, сэр, — воскликнул Джастин и скрылся на чердаке.       Уже ночью, лежа на кровати, которая некогда была свадебным ложем его родителей, Генри напряженно вглядывался в темноту комнаты.       — Тебе не обязательно его навещать, — шепнула Беверли, касаясь легонько губами его обнаженного плеча. — Он может и не вспомнит тебя.       Генри повернул к жене голову.       — Нет, я… Я должен. Я поеду.       Наутро, наскоро перекусив кукурузными хлопьями с молоком и пообещав Келли и Джастину сходить вечером на каньон, Генри оставил дом на Беверли и сел за руль своего крайслера.       Оскар Бауэрс пробыл в психиатрической лечебнице Дерри так долго, что персонал и другие пациенты воспринимали его как неотъемлемую часть внутренней жизни пристанища для скорбных умом. Никто уже не связывал нынешнего обитателя палаты за номером сорок пять с полузабытым образом сдержанного и корректного офицера полиции. Даже забавно — страж общественного порядка не сумел поддержать порядок в собственной голове… Оскару и самому с трудом верилось, что он когда-то представлял собой нечто иное. Ему понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к отражавшемуся в зеркале незнакомцу с осунувшимся лицом и обильной проседью в волосах, обряженному в больничный халат с инвентарным номером. Первые пять лет пролетели для него незаметно, в тягучем дурмане, зациклившем его разум и чувства вокруг простых будничных событий и предметов. После первых страшных недель буйства и нескончаемого бреда Оскар перестал создавать персоналу лечебницы какие-либо проблемы. Он просыпался, когда его будили, пил таблетки, которые ему приносили, покорно отвечал на бесконечные вопросы нескольких врачей, а потом спешил потеряться среди других обитателей лечебницы, спешивших на обед или процедуры в соответствии со строгим, раз и навсегда определенным расписанием. На задворках поврежденной памяти Оскара все это время красным огнем полыхало сознание того, что он пережил что-то очень болезненное и страшное, но он заставлял себя игнорировать этот бесконечный сигнал тревоги, чтобы не нарушить спокойствия, дарованного ему препаратами. Это напоминало ему анестезию после ранения: ты знаешь, что у тебя в груди дыра, но не чувствуешь боли и наслаждаешься блаженным покоем, хотя прекрасно понимаешь, что еще немного — и тебе конец.       Потом наступило время взглянуть в глаза правде, и при воспоминании об этом возвращении из полузабытия в реальность Оскар до сих пор ощущал нервную дрожь. Его распластали, словно лягушку, препарируя и внимательно разглядывая каждую деталь. Его тайная, тонкая, скрытая от всех душевная жизнь была вывернута, выпотрошена и выброшена на обозрение бесстрастных докторов. Ему пришлось снова пережить все — и воздушные бои над зеленым морем джунглей, и тяжелые отступления под огнем, и унизительно поспешные, неправильные похороны мертвых сослуживцев, над застывшими лицами которых роились тучи мух. Он рыдал, размазывая слезы по небритому лицу, орал так, что у самого закладывало уши, колотил себя кулаками по коленям, вцеплялся зубами в кожу — и рассказывал о том, через что ему пришлось пройти, не упуская ни малейшей детали, расковыривая так и не зажившие раны. Ему не давали замолчать и закрыться снова, сделав вид, что все хорошо, что все идет как надо. Его заставляли выворачивать душу наизнанку, выдавливая из него слова, вырывая их по одному у него из глотки. Это длилось долго и было крайне мучительно, но однажды он пришел в кабинет, который прозвал пыточной, и начал говорить сам. С этого началось его возвращение из мира иллюзий. Оскар рассказал о войне, а потом перешел к своей жизни в Дерри, и это оказалось гораздо труднее, чем заново пережить Вьетнам — он наконец осознал, что сделал с Генри.       Байт, навещавший Оскара время от времени, рассказал ему, что мальчишка разнес дом Маршей, врезавшись в него на купленной непонятно на какие деньги машине, и в тот же вечер уехал из Дерри, прихватив с собой Беверли, дочку того самого Марша, который оказался маньяком. Оскар понимал, что Байт многого не договаривает, но спрашивать боялся, справедливо сочтя, что тогда и Байт может начать задавать ему неудобные вопросы. Оскар был уверен, что Генри причастен к смерти Эла, но, разумеется, не собирался ни с кем делиться своими подозрениями, радуясь, что все списали на самоубийство. Поначалу он почти не отваживался думать и говорить о сыне, боясь даже в мыслях касаться их общего прошлого и всего того непоправимого, что было в нем сделано и сказано. Потом пришла тревога — как он там, где он, на что живет и… И живет ли вообще. Оскар мало что помнил о днях, предшествовавших его окончательному помешательству, но лицо Генри, искаженное гримасой жестокости, и полные ненависти глаза были словно выжжены в его памяти. Куда они могли поехать, двое отчаявшихся подростков? Набравшись смелости, Оскар все же заговорил о сыне с Байтом, пришедшим к нему перед очередным Рождеством.       — Слушай, я все хочу спросить… В общем, ничего не слышно о Генри и дочке Марша?       Байт медленно опустил на колени коробку печенья, которую собирался торжественно вручить Оскару в качестве подарка, и бросил на него быстрый взгляд.       — Скажи, я хочу знать, что случилось, — настаивал испуганный Оскар. Байт вздохнул и ответил:       — Ладно, только обещай, что не начнешь буянить. В общем, ты когда приходил в участок перед вот этим… — он обвел взглядом коридор лечебницы, — ты стащил у ребят пустые удостоверения, которые они списывать собирались. И похоже, что ты отдал их Генри. Мы ребят несколько лет искали — пока длилось расследование по делу Марша, прокурор очень хотел видеть девчонку, но о них обоих нет ни одного упоминания. Я думаю, они живут под другими именами и нигде подолгу не задерживаются.       Оскар кивнул и надолго замолчал, сидел, сгорбившись, и смотрел в пол, а Байт бестолково вертел в руках помятую коробку. Наконец, собравшись с духом, он положил подарок Оскару на колени и потрепал его по плечу.       — Ты не вешай носа, старик. Генри умный, он не пропадет. Не знаю, что у вас там с ним вышло, но я думаю, он к тебе обязательно вернется. Он тебя не бросит. Вот подлечишься, выйдешь отсюда, а там он и прикатит.       Оскар понимал, что надежды на возвращение Генри практически нет, а о примирении не смел и мечтать, считая, что не имеет на это права. Никакая болезнь, душевная травма или еще что не могли оправдать того, как он поступал с сыном. И все же Оскар ждал, каждый день, каждую минуту, боясь возможной встречи и мечтая о ней. Все свободное время он проводил перед северными окнами лечебницы, выходившими на дорогу к городу.       В один из душных летних дней Оскар, следуя давно заведенному в этих стенах порядку отправился на прием таблеток и собрался уже было возвращаться на свой пост в коридоре у северных окон, но его остановила у процедурного медсестра.       — К вам посетитель, — сообщила приветливо она.       Оскар кивнул и, плотнее запахнув полы халата, пошёл на первый этаж, где обычно дожидался его Байт. Привычное волнение прохладной волной разлилось в груди, но Оскар подавил его. К чему заниматься самообманом. Если Генри когда-нибудь и решит его навестить, то точно не в этот раз — не в такой обыкновенный, ничем не примечательный день. Он спустился по лестнице, держась за перила, и, остановившись у двери в комнату для визитов, прищурился, ища глазами Байта. Вот только на этот раз навестить его пришёл другой человек.       Оскар сделал несколько торопливых шагов вперёд, но остановился в нерешительности, внимательно вглядываясь в лицо стоявшего перед ним мужчины. Пальцы снимались и разжимались, комкая потрепанный пояс. Как же так… Неужели… Волосы — они ведь всегда казались совсем светлыми на солнце, вот только отросли… Лицо — черты незнакомые, другие, чужие, и в то же время привычные до боли, заботливо сохраненные в памяти до мельчайшей детали. Губа закушена так же, как и прежде, и шрам на виске — еле заметная, тонкая, бледная линия пореза.       — Генри, — выдохнул Оскар. Сколько раз он мысленно называл это имя, повторял его, то с надеждой, то с горьким отчаянием, не отваживаясь произнести его вслух.       Визитер поднялся к нему навстречу. Высокий, плечистый, волосы пшеничного цвета собраны в хвост — Генри не любил стричься, все не мог найти себе парикмахера по душе. Глянул на отца, не вынимая рук из карманов широких светлых джинсов. Повзрослевший, утративший юношескую гибкость, возмужавший, он здорово изменился за эти годы, только прищур светлых глаз остался прежним.       — Привет, пап, — Генри смотрел настороженно. Слова застряли в горле, и он заставил себя заговорить дальше, глупые, нелепые, бессмысленные слова, — как ты?       Отец постарел и осунулся. Почему говорят, что без работы человек молодеет? Отца, кажется, держала именно служба в полиции, а эта клиника состарила его на много лет. Тут Генри вспомнил, что и прошло много лет. И все равно отец из капитана полиции превратился в изможденного старика.       Он не знал, о чем говорить и, главное, как, после того, как именно они расстались, их встреча казалась чем-то диким и немыслимым.       Оскар пробормотал неразборчивое приветствие, отвел глаза, жалко, потерянно улыбнулся, а потом закрыл лицо руками и заплакал. Тихо, горько, словно о чем-то давно и непоправимо утраченном.       Генри вздрогнул и шагнул к нему.       — Пап, ну ты чего, ну… — он протянул к нему руку и неловко погладил по щеке, — ты… Слушай, я…       Вспомнился подвал, бессвязные бормотания бредящего Оскара, стыдом опалило щеки. Он ведь пользовался состоянием отца, его беспомощностью. А что, если это он стимулировал болезнь отца и ухудшил его состояние?       — Прости, пап, — севшим голосом сказал он.       Генри смотрел растерянно, хлопая белесыми ресницами. Как утешать сурового офицера полиции, который сейчас рыдал, как ребенок, жадно и как-то беспомощно вглядываясь в лицо сына. Потом слабо улыбнулся.       — Я в порядке, пап. Столько лет прошло, ты знаешь, у меня семья. Дети, двое. Пацану девять, дочке восемь. Безобразят, как я в детстве, да я не ругаюсь, вспоминаю, сколько у тебя было в свое время проблем из-за меня, так что меня настигла заслуженная месть. Я тут говорил насчет выписки, слушай, они вроде как говорят, что могут отпустить тебя на пару дней пока, боятся рецидива… — заговорил он, поглаживая тыльную сторону ладони Оскара.       Пока Генри говорил о детях, Оскар слушал его с жадным вниманием, широко раскрыв глаза, и счастливо улыбался. Но при упоминании о проблемах, которые создавал ему Генри, он снова помрачнел.       — Я рад, что у тебя семья. Это самое лучшее, что можно заиметь в жизни. А что до проблем, которые ты мне создавал, — да не было их. Не с тобой у меня были проблемы, а с собственной больной головой. И если б до меня это дошло раньше, тебе не пришлось бы…       Оскар осекся и тревожно обернулся назад, словно кто-то его окликнул.       — Я не могу, Генри. У меня нет права снова лезть в твою жизнь, — сказал он после минутного молчания.       — Пап, — строго сказал Генри, — мы семья. Что бы там ни было в прошлом, мы семья. Мы можем попробовать снова. У меня самая лучшая жена и самые лучшие дети. И они твои внуки, ты должен их увидеть.       — Мне страшно, — прошептал Оскар. — Я не хочу снова все испоганить.       — Пап, — Генри стиснул его запястье — я клянусь, если тебе станет хуже, я просто вызову дурку. Я не буду дожидаться, пока ты полезешь с кулаками, я буду знать, что с тобой. Я ведь винил тебя, я не знал, что и думать, я думал, ты сволочь и садист, а оказалось…       Он впервые порывисто обнял отца.       — Я тоже был еще той скотиной.       Оскар, подняв руку, с трудом дотянулся до макушки Генри — тот перерос его на целую голову — и несколько раз неловко провел ладонью.       — Ну ты и вымахал, сын.       Генри усмехнулся.       — Да уж не мальчик. Где меня только не мотало за эти десять лет жизни.       Он заговорил взахлеб, рассказывая о полученной от Белча тачке и своих с Беверли похождениях:       — Рыбачили на Великих озерах, снимались в массовке в Голливуде, брали велики и гоняли по Гранд каньону, водили конные экскурсии в заброшенные города-призраки, те, которые во времена золотой лихорадки построили. В Майами аквалангистов инструктировал, даже в детском лагере рейнджером успел поработать.       — Вот это да, на две жизни хватит, — присвистнул Ос. — А я так и проторчал все эти годы здесь. Уже и не думал, что когда-нибудь выйду. А здорово было бы увидеть Великие озера… — мечтательно прибавил он.       — Да тут недалеко, пара дней пути, если особо не задерживаться, — хмыкнул Генри, — я на Аляску хотел выбраться, но так и не рискнул с нашими документами. Зато я раздолбай без образования.       — С документами Байт поможет, я ему скажу на днях, как придет, — махнул рукой Оскар, как раньше, когда за минуту разрешал очередную головоломную проблему в участке. — Объяснишь ему, какие бумаги нужны, он сделает, — и, усмехнувшись, добавил:       — Отказать не сможет, меня же нельзя волновать. А образование — да и хрен с ним. Ты и без него хорошо справляешься.       — Так нахрена ждать тут? Поехали домой, пусть туда приходит. Хватит уже тут мариноваться. Переведем тебя в дневной стационар — подмигнул Генри, — ща все устрою.       Оформление документов заняло не так уж много времени. Оскар находился в стадии ремиссии и мог покинуть стационар даже сам, если бы захотел. Просто он до этого не выказывал желания.       Генри смотался в магазин и привез отцу шмотки — одежку с плеча Марша, заботливо сохраненную персоналом, он с остервенением выкинул в ближайшую мусорку.        — Машинка конечно на ходу, но давно менять бы надо, — сообщил он отцу, когда они спустились во двор, — проржавела, и движок перебирали уже несколько раз, оно и понятно — машине больше пятнадцати лет, столько не живут, — он улыбнулся щурясь на солнце.       Машина медленно покатила через город. Генри разглядывал новые строения и вывески магазинов. Дерри изменился, но, впрочем, не настолько, как вся остальная страна. Несмотря на то, что город был вполне себе жив и даже процветал, он чем-то неуловимо напоминал те города-призраки, куда водил туристов Генри. Генри позволил себе свернуть к дому Маршей. Желтую ленту с надписью «опечатано» обвил плющ, который разросся так, что поглотил остов полуразрушенного дома. Растительность захватила заброшенное людьми строение, внутри кухни можно было видеть даже небольшое деревце.       Генри притормозил около дыры в стене.       — Надо же, а тачке хоть бы хны. И чем я думал…         И погнал прочь.       Около каньона он услышал знакомые голоса. Нахмурившись, ударил по тормозам:       — Я ж говорил засранцам сидеть дома.       Келли и Джастин носились по берегу перемазанные и счастливые в компании двух чернокожих детишек, на вид ровесников или чуть помладше.       — Эй, это так вы ждете меня дома?       — Нас мама отпустила, — наперебой заверещали наследники.       — К ней заехал мистер Хэнлон, ее друг детства.       — Он мимо проезжал.       — И сказал, что Джуд и Джинни у каньона гуляют.       — Мы и пошли знакомиться.       —  А Келли трусиха, так ни разу и не нырнула!       — Тут же высоко.       — В Майами тоже было высоко!       — А Джуд и Джинни никогда из Дерри не выезжали, представляешь?       Тут Келли и Джас наконец заметили Оскара и притихли, с любопытством уставившись на спутника отца.       Оскар невольно шагнул за спину Генри, но не сводил глаз с молчаливо изучавших его детей. Ему было и радостно, и страшно. Ощущение нереальности происходящего не покидало его с того момента, как он вышел из дверей лечебницы, чтобы покинуть её впервые за долгие десять лет. Это было странно, ярко, солнечно и громко — жить. Снова жить и дышать, чувствовать и видеть по-настоящему. Оскар и не подозревал, насколько война изуродовала его мир, обесцветив все вокруг, лишив красок и оттенков, заглушив в нем настоящие чувства и заменив их представлениями о том, сто положено испытывать человеку в той или иной ситуации. И лишь отпустив все пережитое, расставшись со старой, много лет мучившей болью, Оскар снова обрёл то, что у него было украдено. Бессознательно взявшись за теплую сильную руку Генри, Оскар сделал шаг вперёд — навстречу детям. Навстречу жизни.       — Познакомьтесь, сорванцы. Ваш дед, герой Вьетнамской войны, самый настоящий полицейский на пенсии, Оскар Бауэрс, — представил отца Генри.       Повисла тишина. А потом Келли улыбнулась, смешно наморщив веснушчатый вздернутый нос:       — А почему на пенсии? Всех бандитов поймал?       — А я вчера ваши медали по коробочкам разложил, — встрял Джастин. — Они красивые.       — Ага. А еще мы фотографии видели в шкафу.       — Вы идете играть? — раздался крик снизу от каньона.       — В следующий раз, Джуд！- крикнул Джас в ответ.       Бев сидела на кухне и болтала с возмужавшим Хэнлоном, который пил чай и порой подкармливал печеньем сидящего под столом Пони.       — Реджинальд на Грете женился. У них и автобизнес, и аптека нынче, — неспешно рассказывал Майк. — Крисс из города уехал, на медика в Аризоне учится. Ричи в комики подался, ну, у него всегда это хорошо получалось. Билл романы пишет, а Бен…       Он замолчал, увидев вошедших Бауэрсов. Генри протянул ему руку в знак приветствия.       — Давно не виделись, старина.       А Беверли поставила на стол еще один прибор и тепло улыбнулась Бутчу:       — Добро пожаловать домой, мистер Бауэрс.