Вкус холодной стали

                                                                            

2. Горечь на губах

Grace Davidson, Max Richer – Richter: Path 5 (Short Edit)

Куроо Тецуро

      Я сижу в тишине и кручу в руке стакан с бурбоном. Алкоголь не придает мне смелости и не затуманивает мозг. Это всего лишь один из способов немного притупить чувства, не более. На фоне едва слышное тиканье ощущается как звон колокола, который действует на нервы и раздражает еще сильнее.       Не могу сказать, что в полном раздрае или на грани срыва. Но какая-то непомерная злость на самого себя въедается в меня все сильнее, словно я попал в медвежий капкан и пытаюсь отчаянно выбраться. Нога кровоточит все сильнее, а острые проржавевшие концы капкана раздирают плоть до самой кости. Меня словно освежевали на живую, хотя это с собой я сделал сам.       Переспать с этой девчушкой оказалось проще простого. Только вопрос теперь стал ребром: для чего я сам затеял эту игру, и какая польза будет от всего этого в будущем.       На самом деле мне должно было плевать на нее и на ее реакцию. Но то как она тогда смотрела на меня этими пьяными, и полной похотью глазами, совершенно сорвали меня с петель.       Я сильнее сжимаю стакан и со стуком ставлю на полированную поверхность дубового стола. В воздухе пахнет алкоголем, сигаретами и терпкой кожей. Тихая роскошь раскатывается от пола до потолка, но это ничего не имеет общего с моей натурой и моим состоянием. Тиканье часов достает до ручки.       Взяв стакан, я размахиваюсь и с силой кидаю в эти сраные часы. На мгновение закладывает уши от соприкосновения стакана и стеклянной поверхности часов, которые подарили мне на 25тилетие, когда я вступил в должность. И вот эти часы уже висят два года, и только сегодня я им нашел настоящее применение: раздолбал их к чертовой матери.       - Браво, браво, брат… Не думал, что ты так взбесишься.       Оттолкнувшись от дверного косяка, в комнату медленно заходит высокий мужчина в темном костюме. Его наглая улыбка расплывается на губах, обнажая ровные белые зубы. В ответ я только скалюсь и все еще пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и ярость, которая все никак не проходит. Грудная клетка ходит ходуном от неспокойного дыхания, разрывающего ее бессилия и собственной ничтожности.       - Посмотрите-ка на него, какой расписной, словно детская картинка на детский утренник.       - Пошел нахер, Ушиджима. Сейчас полетишь от сюда к херам собачьим как этот стакан, если сейчас же не заткнешься, - рычу я, сжимая и разжимая кулаки. – Я сейчас не в том настроении, чтобы смеяться над твоими тупыми шуточками.       Меня отмудохал собственный отец. Большинство из нас же наверняка смотрели фильмы или читали мангу, где в качестве наказания били металлической клюшкой в качестве наказания. Так вот это произошло со мной, уже третий раз за всю мою недолгую и глупую жизнь.       Первый удар пришелся прямо в солнечное сплетение, отчего я сложился напополам и упал на колени, выставив руки вперед, приземляясь на них. Второй удар пришелся в ребра. Я тихо про себя выругался, но все еще достояно принимал удар. Рука у отца тяжелая, крепкая, без дрожи. Он знает, куда бить, и сколько силы применять.       Я стоял на коленях без рубашки, склонив голову как поганый щенок. Следующий удар был снова по ребрам, и еще раз по ребрам. Сделав глубокий вдох, хотя, скорее попытавшись его сделать, мои легкие наполнились жаром и неистовым огнем, разливаясь по телу вместе с болью.       Новый удар был в спину, и это окончательно выбило меня из равновесия. «Мелкий поганец. Кусок мусора, который не может удержать свой вечной гуляющий член в штанах. Если бы твоя мать была жива…» Эти слова отец произнес перед тем как ударить меня по лицу ботинком. Моя голова резко опрокидывается, и в этот момент он схватил меня за волосы, заглядывая в глаза.       Его и без того темный взгляд казался еще темнее, словно черная бездна. Он занес руку и ударил меня по лицу еще раз. Кажется, что-то хрустнуло, то ли челюсть, то ли нос, потому что кровь начала литься отовсюду. Я закашлялся и попытался вырваться их мертвой хватки, но отец только сильнее сжал мои волосы и больно дернул назад. Я захрипел и попытался еще раз вырваться, но это выглядело так жалко, что через пару мгновений я просто перестал барахтаться и закрыл глаза, чтобы спрятать стыдливые слезы, которые уже начали собираться в уголках глаз.       После той фразы он бил меня молча, не проронив ни слова. Только его пыхтение и мое кряхтение отдавались эхом в тихом заброшенном ангаре на окраине города. Его люди тихо стояли вокруг, также молча, словно мысленно уже отпевали меня. Никто даже не пошевелился, никто не вступился за меня, так как перечить моему отцу – это как пойти против самого короля Ада. А я тихо молился про себя, чтобы просто дожить до утра и увидеть рассвет.       Последним ударом оказался жесткий пинок в спину и последующий за ним плевок, прежде чем я упал на холодный и грязный бетонный пол, заходясь в бешеном кашле. «Кажется, я легко отделался, раз могу дышать», подумал в тот момент я и закрыл глаза.       - И вообще, какого хера ты тут делаешь? У тебя своих дел мало?       Я вызываю помощницу, чтобы та убрала весь беспорядок, который сам же и натворил. На полу образовалось небольшое пятно от недопитого бурбона, осколки разлетелись в радиусе полутора метров, а часы неуклюже лежат на полу. Минутная стрелка нервно подергивается, доживая свои последние мгновения, прямо как я, если выкину еще что-то подобное.       - Да так, ничего особенного, просто принес тебе весточку. Через пару недель состоится наша первая официальная встреча с нашей принцессой. – Его глаза так ядовито светятся в темноте, что аж тошнит. – приведя себя в порядок за это время. Подлатай и все такое прочее.       - Не вешай мне лапшу на уши. Я знаю, зачем ты здесь. Ты ее не получишь.       - Да черта с два. Она будет моим маленьким кроликом. И мне плевать, что ты ее трахнул. Я знаю, что ты специально это сделал, чтобы заведомо засесть в ее голове.       Губы Ушиджимы расплываются в садистской ухмылке. Он хлопает меня по плечу и садится за мой стол. Закурив сигарету, он глубоко затягивается и выдыхает ядовитый дым в воздух. Он явно наслаждается тем, что действует мне на нервы.       - Я более чем уверен, что на вкус она чертовски хороша. Я уже представляю, как беру ее за волосы, наклоняю ее над своим столом и вгоняю в нее член. – Он низко смеется и снова затягивается сигаретой. В этот момент мне хочется подойти и затушить эту сигарету о его язык, чтобы поменьше нес чушь. – Черт… Кажется, у меня только от одной мысли встает.       Я снова сжимаю руки в кулаки и стремительно шагаю к нему. Он только лениво поднимает на меня взгляд и демонстративно поправляет штаны. Ненавижу этого придурка. Для него любой человек – просто расходный материал. Особенно женщины. И особенно те, на которых я смотрю. Я более чем уверен, что это он все растрепал моему отцу. Тут даже можно к гадалке не ходить. Была бы моя воля, я бы с радостью размозжил его череп прямо на этом столе. Чтобы его чертовы мозги текли по этой поверхности, по полу. Я бы размазал его порочную и грязную кровь по этим долбанным стенам.       А потом бы я и сам сдох как собака где-нибудь на дне реки. И причем по частям: руки бы полетели с моста, ноги бы оказались в канаве, а голова бы покоилась в банке формалина в качестве примера, что будет с тобой, если ослушаться самого Куроо Даичи.       - А теперь послушай меня сюда, ты, кусок дерьма… - Я хватаю его за воротник и встряхиваю. Он только громко смеется и смотрит на меня бешеными глазами. – Пошел ты нахер, выметайся отсюда. Она тебе не достанется.       «Я даже сам не знаю, достанется ли она мне», но этого я не говорю вслух. Я не хочу доставлять ему удовольствие, показывая собственное бессилие. В какой-то степени я немного жалею, что так поступил. Но с другой стороны я не жалею ни о чем.       Я отпускаю его воротник, выхватываю сигарету из его губ и тушу в пепельнице.       - Здесь нельзя курить. Особенно тебе.       - А мне плевать, знаешь ли. – Он поправляет костюм и сметает длинными пальцами невидимые пылинки. – Ну, я пойду. Просто хотел проверить, не сдох ли ты, но ты все еще гавкаешь. Бывай.       Подходя к двери, он снова оборачивается и одними губами произносит: «Лиа Накамура». Этот придурок облизывает губы и снова скалится мне. Я уже держу в руке новый стакан и кидаю в него, но он ловко уворачивается и громко раскатисто смеется. Стекло соприкасается с тяжелой дверью и разбивается вдребезги. Это самое безобидное, что я мог сделать в этой ситуации. Сейчас мне нужно быть тише воды да ниже травы. Нужно быть примерным сыном и хорошим мальчиком. Хотя бы эти две недели, до нашей встречи.       Ушиджима уходит, даже не закрыв за собой дверь. Я все еще слышу его раскатистый смех, разносящийся по пустому коридору. Снова плюхнувшись в кресло, я лезу в карман пиджака и достаю оттуда ее трусики, который нагло забрал с собой. Сжав их в руке, я блаженно улыбаюсь, снова вспоминая тот момент: ее стоны, ее всхлипы, как она дрожала в моих руках, как она теряла контроль и растворялась в моменте. Но реальность бьет по голове гораздо сильнее.       Я поворачиваюсь в кресле к окну и смотрю вниз на ночной город: вечерний Токио также прекрасен, как и отвратителен. Я люблю этот город всей душой, в равной степени как и ненавижу. Для меня здесь больше горя, чем радости. Здесь все улыбки фальшивые, слова всегда приправлены лестью, а действия производятся всегда для извлечения собственной выгоды.       И что уж греха таить – я сам такой же. Пропитался ложью, прогнил злобой и яростью. И мои руки по локоть к крови. Работа в клубе лишь моя отдушина. Но я все также работаю на отца, выполняю его поручения и мараю руки в чужой крови и внутренностях. Я ощущаю себя невероятно грязным и порочным. И этими руками я касался ее: ее нежной бархатной кожи, ее шелковых волос и мягких соблазнительных губ. Мне нет прощения, но и в то же время я просто не мог не сделать этого. И уже плевать на последствия. Раны дико болят, обезболивающее едва помогает, голова так болит, что хочется завыть. Но я держусь и лелею ту самую надежду, когда вырвусь из этих пут, которые удерживают меня здесь.       Я кладу обратно ее белье в карман пиджака и бережно похлопываю. Можно меня считать сумасшедшим фетишистом, но это сейчас одна из немногих вещей, которые заставляют меня улыбаться. Даже в такие дерьмовые моменты я стараюсь не терять рассудок окончательно.       Может быть, меня могут считать сопляком и слабаком, но я таким показываю себя только перед отцом. Для него я навсегда останусь маленькой непослушной шавкой, в то время как Ушиджиму вырастили и воспитали как истинного короля. Его баловали и лелеяли, целовали в его гребанную задницу, приговаривая, что он самый лучший, а меня душили собственным поводком. Но я не жалуюсь. Меня это закалило до такой степени, что если меня будут убивать, если я буду умирать, я не издам ни звука, я не пожалуюсь. Я буду терпеть все, буду терпеть боль и унижение, чтобы не доставить оппоненту радости и удовольствия. Я буду смотреть ему в лицо и улыбаться окровавленной улыбкой до того самого момента, когда перестанет биться мое сердце.