На Север

Легкий ветра вздох — смерти нет. 
Тот, кто пламя сам, не сгорит в огне. «И тьма расступится перед ним»

Север встретил его воющим ветром и колющим снегом. Тормунд вдохнул — он дома. Ночь уже не страшна, ибо мертвые наконец-то уснули, упокоились. Там, за спиной, он оставляет волков, драконов, львов. Там же остаётся Джон. Снежинки колются, и Тормунд трёт лицо. А ведь он должен быть с ним. Джон должен был быть сейчас с ним, тут, а не в подвале своей крипты, куда не проникают ни солнце, ни ветер. Он должен был быть здесь с ним, живой, а не… мёртвый. За спиной тихие, слишком легкие для человека шаги. Тормунд оборачивается и усмехается. — Тебе тоже там не место, большой волк? — без страха он треплет подошедшего Призрака по холке. Тот, конечно, не отвечает, но взгляд красных глаз слишком… по-человечески понимающий. Тормунд фыркает и делает шаг вперёд. На Север. *** Сначала он хотел дойти до Сурового дома и остаться там. Он дошёл. Но припорошенные снегом руины и чёрные сгнившие кости закостенелой болью прошлись по груди. Здесь он родился. Здесь он вырос. Здесь он обещал своему народу, что защитит его. Не защитил: в Винтерфелле остался один единственный десяток одичалых — жалкие остатки его некогда великого свободного народа. Отсюда Джон Сноу, рискуя своей кудрявой бестолковой башкой, вывез его и ещё кучу людей. В одном из чудом сохранившихся домов он находит мешок с обсидиановыми клинками — Джон тогда выронил его, сражаясь с ходоками. Там же он ночует: разжигает костёр прямо внутри, стащив обломки. Призрак лежит рядом. А ночью приходят они. Лютоволк поскуливает и жмётся к человеку. Воет ветер, и в этом вое Тормунд слышит крики и стоны. Ты обещал защитить нас, обещал, обещал, обещал… Во главе кошмара — Джон с пустыми глазницами и грустным, невероятно грустным серым худым лицом. Ты обещал мне… Из пустых чёрных глазниц льётся липкая тьма. С рассветом они спешно уходят. Призрак даже соглашается тащить на себе найденные сани с провизией, шкурами и прочей важной ерундой — лишь бы быстрее покинуть это богами забытое и проклятое место. В холщовом мешке бренчит обсидиан. Тормунд, конечно, понимает, что он уже ни к чему, но просто не может его оставить. *** Он не знает, сколько времени утекло. Зима все воет и лютует, но больше не нагоняет давящего страха — живые свободны от мертвых. На грани земли и неба, на белой бесконечной грани он как-то видит садящееся солнце. Оно опускается быстро-быстро, а свет от него красит алым все кругом. Детям Севера не свойственна чувственность, но Тормунд до самого последнего слабого луча сидит на связке дров, наблюдая. А недавно ветер разогнал облака, расчистил ночное небо. Глубоким темным куполом оно простиралось над севером. Выплыла луна, двинулась сквозь тьму, мягко осветила белым глубокие снега, заскользила меж крупных острых звёзд. Одичалым не свойственна слабость, но Тормунд смеётся, воет вместе с Призраком, танцует у костра. Ветер рычит, раздувает безумное пламя, и он знает, что за ним наблюдают сквозь огонь. Боги ли, ещё кто, нет разницы, все одно. *** Дальше — земли Вечной Зимы. Некогда старики рассказывали ему и десяткам других детей о том, что ждёт их там, далеко на Севере, в истинной мерзлоте, холодной и безжалостной. Старики рассказывали, что не бывает больше нигде таких стуж и морозов как там; рассказывали, что этой ледяной завесой отгородились от живых ушедшие некогда древние боги. Не то, чтобы Тормунд верил в это, но, стоя на краю Зачарованного леса, он понимал, что дальше дороги нет. Поэтому он решается на другую идею — неподалёку он, а вернее — Призрак, нашёл огромную пещеру с горячими источниками. Одичалый натаскал туда порубленного дерева и решился — дому быть здесь. Он работал неспешно — в Суровом доме он нашёл инструменты и, конечно же, забрал их. Стругал доски для некого подобия лежанки, стола, стула. Призрак обычно пропадал с утра, но к вечеру всегда возвращался с добычей. Отвлекаясь от работы, Тормунд трепал его по холке, гладил меж острых ушей. Огромный волк, конечно, молчал и подставлялся под ласку широких, грубых ладоней. Иногда прикрывал большие глаза, иногда смотрел — и Тормунд вздрагивал от пронизывающего, будто бы видевшего все взгляда. Иногда Призрак до боли напоминал одичалому его, лютоволка, хозяина. *** Трудно было подсчитать время. День за днём, ночь за ночью, оно летит, его сопровождают солнце и луна, единственные вечные этого мира. Он особо этими подсчетами и не заморачивался. Но в какой-то момент ветер перестал продувать кости и колоть холодом тело, солнце стало пробивать стальную стену тяжелых туч, а земля задышала тёплым паром сквозь сугробы. Он смотрел на гладкую обледенелую поверхность, мокро сияющую на солнце таящей водой. Весна. *** Дальше к землям Вечной зимы весенние грезы ощущались меньше. Но они ощущались. Лес оживал медленно, неделя за неделей. Снег таял плохо, слипался в огромные грязные кучи. Он, конечно, знал, что сугробы не растают до конца, однако это его не огорчало. Во внешнем мире, где-то там, далеко-далеко, уже буйствует зелень и жизнь, ликуют волки, львы и драконы. На Севере жизнь ещё пробуждается. Она не оденется в зеленое так, как на Юге. Здесь она не так богата. Но все же птицы будут петь, скудная трава зазеленеет, реки пробудятся. Разве можно ещё желать что-то, кроме неё, жизни? Поглаживая Призрака, сидя на грубом бревне, он желает. *** И мечта, подобно северной весне, скудной, но желанной и нежной, тихо входит в его размеренную жизнь. *** — Я знал, что ты не человек, Джон Сноу, — просто говорит Тормунд, обнимая пришедшего. — Бог ли, ещё кто, мне без разницы. Джон улыбается — широко, мягко и совершенно по-доброму, так, как мог улыбаться только он. Одичалый с силой проводит ладонью по его груди — ни следа страшной раны. Джон улыбается и молчит — таким, именно таким и запомнил его Тормунд. Призрак куда-то исчезает. — Где же ты был? — хрипло спрашивает одичалый, касаясь ладонями тёплого лица. Странный узелок в груди, будто бы стягивающий что-то до боли все эти годы, начинает развязываться. — Где был — уже нет, — тихо смеётся Джон. — Но должен вернуться. Тормунд отшатывается. — Туда?.. — неопределенно машет он рукой на небо, и Джон, с секунду недоуменно глядящий, вдруг начинает смеяться, почти хохотать. — Ох, нет, конечно, нет, — он смахивает слезы и указывает рукой куда-то далеко-далеко, за земли Вечной зимы. — Туда. Тормунд снова обнимает его, притягивает ближе. И внимательно смотрит. — Так ты?.. — Я, — Джон обрывает его, целуя куда-то в край губ. — Я должен вернуться. Но ты можешь пойти со мной. Одичалый зарывается пальцами в густые волосы, чуть тянет их назад, рассматривает лицо напротив. В глазах Джона, больших и темных, ревет огонь и бушует метель. В них дикий танец — лёд и пламя. Тормунд знает, всегда знал, что у людей не бывает такого взгляда. — Конечно, — осклабился он. — Конечно, я пойду с тобой… Джон Сноу. Он улыбается — нешироко, но так счастливо и искренне, что одичалый фыркает. Внезапно он осознает, что ничего не чувствует — ни ветра, ни холода. Вокруг Джона — весна. — Вперёд, — широко усмехается он, протягивая свою широкую огрубевшую ладонь. — На Север, — смеётся Джон, хватаясь за чужую кисть. Его глаза сияют. Ветер заметает за ними следы. Они идут на Север.