Время Волков

Кошмары вязкие. От них Анора просыпается с криком, застрявшим в горле, и слезами, пеленой застилающими глаза. Чернота и кровь, что приходят к ней по ночам, словно болото, и королева знает: однажды она в нем утонет. Забвение принесет облегчение. Но забвение придёт позже. А пока — глубокий вздох. Разжать пальцы, намертво вцепившиеся в пуховое одеяло. Опустить ступни на мягкие шкуры, взять мягкую шаль и зажечь свечу. Служанкам полагается помогать ей в завязывании шнурков на домашней обуви из мягкой кожи, но Анора справляется сама. Она делала это сотню раз, когда жила в Гварене, с одной лишь разницей: ныне пальцы отвратительно гнутся, непослушные ее воле. Стража привыкла к королеве-призраку, которая бесплотным духом бродит по коридорам замка. Знают они, что она останется в своем кабинете до рассвета. И если уснет за бумагами, это будет почти облегчением, иначе же Анора продолжит свой день, как и полагается королеве, а последующей ночью вновь не сможет сомкнуть глаз. В кабинете ее ждут, и когда Анора видит Феликса, склонившего голову над бумагами, у неё возникает непонятное щемящее чувство в груди. Холодно, думает Анора. Ему наверняка холодно. Шаль соскальзывает с плеч и опускается на спину короля. Он, кажется, замечает ее лишь сейчас — потерянный и загнанный в угол раненый волк. Она не спрашивает его о том, что почти каждую ночь поднимает его с постели и гонит в кабинет. У супруга кошмары иного, куда более пугающего, толка. В слабом свете свечей она рассматривает листки бумаги, разбросанные по столу. Двухмачтовый корабль, удивительно маневренный для своих размеров. Его не раз и не два зарисовывали на полях книг по истории, что она читала ночами… — Это… — начинает король, но его королева перебивает его, завороженная рисунками. — Мистраль. Корабль Элеоноры Кусланд. Она проводит кончиками пальцев по поверхности бумаги, по контуру. Феликс успел запечатлеть, кажется, даже самую малейшую деталь. На одной из зарисовок — капитанская каюта. — Люди в Хайевере говорят, что это первое, что он сжег, как только смог добраться до порта. Оставил своих людей пировать в захваченном замке, и отправился уничтожать последнее, что осталось от моей матери. Вы очень красивая женщина, Анора, и напоминаете мне мою подругу… Только с гонором, норовом. Как бешеная сука мабари. Но, как и любой ферелденец, я собачник. И я знаю, что делают с норовистыми суками мабари — их сажают на цепь. Мне жаль, хочет сказать Анора. Создатель, мне так жаль. Но слова застревают в горле. — Брат попросил меня нарисовать «Мистраль» таким, каким его помню я. Когда-то хайеверский художник поставил мне руку, таланта во мне нет, но память хорошая, что-то я смог воспроизвести… — Когда-то тейрна Элеонора обещала отправиться со мной в путешествие на своем корабле, — королева позволяет себе слабую улыбку. — Брат бредит постройкой второго «Мистраля», но это бесполезно. У «Мистраля» никогда не будет мужчины-капитана… Он бросает растерянный взгляд на собственные рисунки, потерянный, словно малое дитя на пшеничном поле. Анора собирает наброски в одну стопку, зная, что иначе часть из них обязательно потеряется. На одном из листков наброски лиц молодой женщины и мальчика. …Королева почти не знала их. Ориана Кусланд предпочитала не покидать пределы тейрнира, а мальчик, Орен, был слишком мал, чтобы его вывозили в столицу. — Я думал о том, что когда найду Натаниэля Хоу, я его повешу, а труп оставлю на растерзание воронам. Но перед тем как казнить, я бы на его глазах сделал с его сестрой то, что Хоу сделал с моей невесткой. И это было бы честно. Справедливо. Каким бы извращенным это понятие справедливости не показалось иным. Руки его бессильно сжимаются в кулаки. — Но я не смог. Вопреки тому, что обо мне говорят, я не чудовище. Я — не эрл Хоу. У Аноры тихий, мягкий голос: — Вы поступили правильно. Дети никогда не виноваты в прегрешениях своих родителей. Как ты жалка, думает королева. Словно пытаешься снять с себя чувство вины за ужасы, совершенные собственным отцом. Лучше бы ты захлебнулась своей виной. — Я рада… Я рада, что вы его убили. Рендона Хоу. Он заслужил ту смерть, которую получил. И у меня даже язык не повернется назвать ее «собачьей». И вы… не Денеримский мясник. Не чудовище. Она кладет руку ему на плечо. И мне жаль, что тебя мучают кошмары. Ты хороший человек, Феликс Кусланд. И совсем неплохой король. На завтрак королю подают бараньи ребра. Негласная уступка Аноры. Ведь подобное мясо позволено есть, вопреки этикету, руками. Каждый их завтрак проходит в молчании. После трапезы они разойдутся, каждый по своим делам. Феликс взял на себя заботы о военных делах. До сих пор приходили сообщения о замеченных порождениях тьмы, восстанавливались форпост на границе с Дикими Землями, налаживалась связь с Серыми Стражами в Ферелдене и за его пределами. А у королевы к полудню как раз обнаруживалось с полсотни непрочитанных и неотвеченных прошений. Их завтрак прерывают, когда в столовую врывается сначала гонец, за ним мабари, а под конец — запыхавшаяся Эрлина, придерживающая юбки. — Ваши Величества, я говорила ему, что… — Ваше Величество, вам письмо от вашего брата и посылка! — гонец склоняет голову перед королевской четой. В это время огромный мабари с радостным лаем несется к Феликсу. Благородный пес, предки которого сопровождали воинов в битву, был совершенно избалован собственным хозяином. — Прошу прощения, я отправлял брату письмо с просьбой выслать некоторые мои личные вещи… — И пса, — добавляет Анора, с легкой усмешкой. — И пса, — Феликс улыбается в ответ. Это, кажется, первый раз, когда она видит его улыбающимся со времен их свадьбы. — Думаю, лучше мне проконтролировать то, как разгружают сундуки… Он встает из-за стола, Анора — за ним. Бросает слугам: «Мы вернемся к завтраку позже». Королева пытается поспешить за супругом, но мабари начинает вертеться у ее ног, встает на нее лапами в поисках ласки. Сложно не узнать щенка, которого выкармливала своими руками. И серое пятнышко на месте. Анора чешет ему за ушами, приговаривая: «Пойдем, пойдем», и он, радостно виляя хвостом, следует за ней. Когда Феликс спас ее из поместья Хоу, он сказал: «Это Дейн», а Анора ответила, что Дейн — хорошее имя для пса, которого вырастили в Гварене. От Фергюса Кусланда доставили несколько сундуков с личными вещами короля, в основном это были книги, одежда, оружие. Феликс тем временем бегло читает письмо от брата. Анора знает, что вечером он сядет в ее кабинете и прочитает письмо еще не раз и не два, а потом будет сидеть за ответом до утра. Конверт, запечатанный сургучом, был довольно пухлым, и помимо самого письма там обнаружилась подвеска, которую супруг сжимает в ладони. Он аккуратно складывает письмо и обращается к Аноре: — Думаю, это теперь ваше, — и протягивает подвеску супруге. Лавровый венок из чистого золота на тонкой цепочке. Изящная работа, на которой виден каждый листок. — Когда-то отец подарил его матушке. А та передала его Ориане. Что-то вроде семейной реликвии… Фергюс считает, что вы единственная женщина, которой это украшение теперь может принадлежать. — Я… Я не знаю, что сказать… Безусловно, я напишу Фергюсу письмо с благодарностью. Это великодушно с его стороны — передать мне ваши фамильные украшения… — начала было Анора, но супруг уже отвлекся, раздавая приказы и одновременно осматривая содержимое некоторых сундуков. Анора замолчала и только крепко сжала подвеску в ладони. Из разбитой губы сочится кровь, и она чувствует, как на правой скуле наливается кровоподтек. — Она ползала на коленях, и умоляла меня сохранить жизнь ее щенкам. Но они все сдохли, и последнему подпеску осталось недолго. — Ложь. Вы лжете. Тейрна Элеонора рассмеялась вам в лицо, и вы не смогли этого вынести. Она смеялась над вами! Вы — мерзкий, ничтожный- Удар в живот выбивает из нее весь воздух и заставляет согнуться в три погибели. Она угадала. Шумно втянув воздух, королева поднимает на него взгляд. И смеется.