Время Волков

9:22 Века Дракона, Гварен Его воспоминания пахнут дымом костров, кислыми летними яблоками и морской солью. Матушка заправляет прядь шоколадных волос, выбившуюся из прически, за ухо. Волосы у матушки на солнце отливают в рыжину и немного вьются. Когда он сам был еще ребенком, матушка трепала его кудри и постоянно говорила о том, как рада она, что он похож на нее. Но он уже давно не ребенок. И в матушкиных шелковых локонах появилась седина. — Ты был прав, нам стоило поехать верхом. Ужасно душно, — матушка улыбается, расправляет ткань юбки. Все чего хочет Феликс — это вылезти из экипажа и полной грудью вдохнуть морской воздух. Он любит море настолько сильно, насколько вообще можно любить эту дикую стихию. Невозможно его не полюбить, когда «Мистраль» рассекает волны, а ветер раздувает паруса. Но Ледяные моря иные. Моряки, что заходили в хайеверский порт, говорили о женщинах-тюленях, обитающих в холодных водах. Феликс, конечно, в них не верит, как и во всякую чепуху вроде ведьм из Диких Земель, но хочет на собственной шкуре почувствовать холодные морские ветра. Кто-то снаружи перекрикивается, и он слышит, как открывают ворота. Значит, они прибыли непосредственно в само поместье. В поместье Логейна Мак Тира. «Он не герой. Он человек, который делал, то, что должен был в тяжелое для страны время», — обронила однажды матушка. «Думаю, именно это и делает его героем, дорогая», — ответил ей отец. Из экипажа первой выбирается матушка, и тейрн галантно предлагает ей руку. За формальными любезностями следуют куда более теплые жесты. Людей, прошедших вместе войну, всегда будут соединять крепкие узы, какое бы расстояние их не разделяло. Матушка улыбается, представляя Феликса тейрну Логейну. Тот покровительственно хлопает его по плечу. — Мэрик всегда говорит, что надо получше узнать «молодую кровь». Убеждает меня в том, что мы лучше должны знать тех, кому оставляем страну, — говорит этот человек. Это мужчина ровесник отца. Седины в его волосах меньше, они иссиня-черные, но глаза выдают в нем дряхлого старика. Феликс знает таких людей — среди друзей отца таких много. Ярко выраженные носогубные складки, морщины и темные круги под глазами от бессонных ночей, проведённых за письмами со всех концов страны. Но прямая спина и чеканный шаг, как у солдата, никуда не делись. — Для меня большая честь быть представленным вам, тейрн Логейн, — Феликс склоняет голову, как и полагается при знакомстве с теми, кто старше тебя по возрасту и выше по положению. — Мальчишка похож на Штормового Великана, Элеонора. Матушка усмехается: — Мне повезло, что младший пошел в Мак Энригов. — Если он вырастет хотя бы наполовину похожим на твоего отца, тебе будет чем гордиться. — Ты непривычно щедр на похвалу, Логейн. Но я удивлена, что нас встречаешь ты. А где же Анора? Я надеялась её увидеть... Стражники вновь открывают ворота, и во внутренний двор поместья врывается всадница на буланом коне, поднимая столпы пыли. Девушка натягивает поводья, пытаясь затормозить жеребца, тот встает на дыбы. Тихое «Ну, ну, хватит» и похлопывание по шее. Она слезает с коня и отряхивает брюки для верховой езды. У нее растрёпанная коса, цвета пшеницы, глаза-озера, мягкая приветливая улыбка, ямочка на правой щеке и россыпь темных веснушек на облупившемся от солнца носу. Фергюс? — Анора, сколько раз я делал тебе замечания насчет твоей сумасшедшей манеры езды? — тейрн не выглядит взбешенным, но в его голосе явное недовольство. Да? — Прости, отец, просто я спешила вернуться, когда узнала, что к нам прибыли гости. Один из дозорных передал, что видел экипаж, направляющийся к нам. Хорошо, что я успела, — её улыбка — мягкая и извиняющаяся. Она направляется к его матушке и, презрев все условности этикета, обнимает ее. Матушка крепко прижимает её к себе, а когда девушка отстраняется, заключает ее лицо в свои ладони. — Какой же чудесной девушкой ты стала, Анора, — матушка улыбается, глядя на нее. И нежность в ее жестах — материнская, та, которую она перестала проявлять к сыновьям, когда они стали избегать объятий, отговариваясь тем, что они слишком взрослые. — Я так рада вас видеть, тейрна Элеонора. Как ты понял, что любишь Орану? Дочь тейрна переводит взгляд на него. И теперь ее улыбка теплая и доброжелательная, и у нее в запасе еще сотня улыбок, которые она надевает, и не каждая из этих улыбок — искренняя. — Ты, должно быть, Феликс, младший из братьев Кусландов. — Да, миледи, вы правы. — Анора, дочь тейрна Логейна. Впрочем, ты и сам это уж понял, — она протягивает руку для рукопожатия — совсем неженский жест. Во взгляде — лукавство. — Кайлан рассказывал о тебе. — Сегодня я убедился, что все слова Кайлана о его невесте были правдой. — Я еще не невеста, — её мягкая улыбка остается, но взгляд меркнет. — Это ненадолго. Анора, будь так добра, покажи все нашему гостю, — коротко бросает тейрн. — Конечно, отец, — она бросает взгляд, прощальный, на тейрну Элеонору, а потом переводит его на Феликса, кивком головы говоря следовать за ней, берет под уздцы коня, тянет за собой. Феликс откланивается и спешит за девушкой. Они проходят мимо конюшен, где тройке, которая тянула экипаж, уже насыпали зерна. Анора передает поводья конюху и хлопает своего коня по шее: «Я скоро вернусь» и уже мальчишке-конюху: «Позаботьтесь о нем». На заднем дворе псарь пытается управиться с целой стаей мабари. Щенки и взрослые псы сразу несутся на Анору, встают на нее лапами, словно пытаясь повалить ее на землю. Она берет на руки щенка — самого мелкого из всей своры, у него золотистая шерсть и серое левое ухо. Он радостно виляет хвостом и норовит лизнуть Анору в щеку. — Как я посмотрю, на вашей псарне собраны самые лучшие представители породы, — Феликс кивает на щенка. — Ты слышал, Генри? Сэру Феликсу нравится наш «недокормыш»! — это девушка явно адресует псарю. Щенок заходится от радости у нее на руках. Псарь, мужчина преклонных лет с седой окладистой бородой, бурчит что-то невнятное в ответ, пытаясь унять мабари, увидевших хозяйку. — Мать отказалась от малыша. А Генри отказался помогать мне выкармливать его. Сказал, что все равно бракованный, вышел не той масти, — она чешет его за серым ушком. — Но ничего. Он пока меньше своих братьев и сестер, но такой же игривый. Правда я понятия не имею, что делать со всеми щенками. — Вы можете преподнести их как подарки важным людям на вашу помолвку с принцем Кайланом, — замечает Феликс. — Ах да, моя помолвка с принцем Кайланом. Кажется, каждый человек, которого я встречаю, не устает напоминать мне об этом, — притворно печально вздыхает она и спускает щенка с рук. Феликс не может сдержать усмешки. — У нас также есть гончие. Отец больше не выезжает на охоту, но я думаю, мы сможем организовать один выезд специально для тебя. Как ты вообще понимаешь, что любишь кого-то? — Я, признаться, не особый любитель охоты. — Жаль, говорили, что ты в ней хорош. Анора отряхивает руки о штаны — совсем не по-королевски — и закатывает рукава рубашки по локоть. И снова кивком головы предлагает следовать за ней. — Пройдем дальше. Я покажу сад. Летом мы там занимаемся с моими учителями. Ты можешь присоединиться к нашим занятиям, если захочешь. Он следует за ней по мощеной тропинке между кустами роз. Белых и красных, наполняющих воздух сладким цветочным ароматом. — Не успел я сбежать от своих учителей, как попал к другим. — Тебе повезло. Ты хотя бы от них сбежал. Из лап моих педагогов вырваться невозможно, — Анора вздыхает. — Наше поместье не такое уж и большое. Твои комнаты тебе покажет прислуга, а я могу еще показать тренировочной зал. Там я иногда упражняюсь с Коутрен. Но на самом деле, Гварен куда интереснее за пределами этого дома. Думаю, я смогу его тебе показать на одной из конных прогулок. — Я благодарен за такой теплый прием и в таком случае с нетерпением буду ждать совместной поездки. — Так аккуратен в выборе слов, — она цокает языком и качает головой. — Мои учителя всегда учили меня быть осторожными со словами, и мне остается только гадать, чему же учили тебя, — ему непривычно слышать свой голос, он звучит как у обиженного ребенка. — Нас всегда учат общаться с престарелыми лордами во дворцах и никогда не учат тому, как разговаривать с теми, кто нам под стать, — замечает Анора. У нее солнце в волосах, коса сплетена из нитей чистого золото. — Пойдем дальше. Показывать тебе только наш дом — слишком скучно. Если выберемся за пределы поместья, мы, может, успеем дойти до побережья. Оттуда хорошо наблюдать за закатом. А закаты в Гварене просто волшебные, — она берет его за руку и тянет за собой. …Его воспоминания с каждым годом все меркнут, и он отчаянно цепляется за них: запахи, образы, голоса. Но они блекнут, как цветной узор на дешевой ткани. И с каждым годом кусочков мозаики, которыми были его воспоминания, не достает все больше. Но образ Аноры четкий, словно воображение нарисовало ее портрет и повесило в одном из коридоров памяти. Все очень просто, братец. Любовь — это как удар мечом. В самое сердце.

***

То, что происходит за закрытыми дверями, редко выходит за их пределы. Кабинет у тейрна Мак Тира завален книгами. Элеонора не знает, остались ли от предыдущих владельцев или же Логейн собирал их со всего Ферелдена. Но тейрн настолько занят делами королевства, что вряд ли у него есть время читать книги. — Будешь вина? — Да, спасибо, — Элеонора берет бокал из его рук и делает глоток. Красное. Полусладкое. — Антиванское? — Одно из преимуществ быть знатным человеком в Ферелдене — тебе привозят только самое лучшее, — усмехается Логейн. — Что скажешь насчет Аноры? Она надеялась, что ты останешься с нами на все лето. — Сам знаешь, в Хайевере сейчас все вверх дном из-за приезда невесты Фергюса, и там требуется мое присутствие… — Элеонора тяжело вздыхает и делает еще один глоток вина. — У Аноры красота её матери и острый ум отца. Самое худшее сочетание, которое только может быть у женщины в наше время. Логейн только хмыкает в ответ на это ее замечание и тоже делает глоток вина. — В последние годы ты нечасто вывозишь ее в Денерим. Неудивительно, что наши дети никак не могли познакомиться. — Я не хочу, чтобы Анора покидала пределы Гварена. Она мало кому нравится в роли будущей королевы. — Она похожа на Роуэн. Из нее выйдет ужасная королева. — Из Роуэн вышла чудесная королева. — И какой несчастной это ее сделало? В кабинете повисает напряженное молчание. Каждое напоминание о Роуэн бередит старые раны, и Элеонора это знает. Но она не собирается молчать об этом. Она уже видела, как тяжела оказалась корона на челе монарха. — Мальчишка в нее влюблен. Этот брак может быть счастливым. — Что насчет Аноры? Это то, чего она хочет? — Ее готовили к роли жены короля с самого детства. — Ты не ответил на мой вопрос, Логейн. Он отводит взгляд, не желая продолжать этот разговор. Элеонора накрывает его ладонь своей, ее голос тих и вкрадчив. Она не хочет казаться учителем, знающим жизнь, хотя ее возраст и внешний вид почтенной матроны позволяют этот менторский тон. — Просто я хочу сказать, Логейн, пока официальная помолвка не состоялась, еще не поздно позволить Аноре выбирать самой. В ее письмах столько жажды путешествий, жажды настоящей жизни, той, которая ждет ее за высоким забором ее родного дома! А вы с Мэриком лишаете ее этого, считая, что единственная роль, которая ей подходит — это роль жены наследного принца! — Элеонора, ты не её мать, чтобы высказывать свое мнение на подобные вопросы! — Элеонора вздрагивает от его голоса и вздрагивает еще раз, когда Логейн встает из-за рабочего стола. Тейрна Кулсанд также встает из кресла. — Я не хотела бы, чтобы это перерастало в ссору, Логейн. Мне жаль. Ты прав, я не её мать. Но порой я жалею об этом. Но, возможно, я единственная материнская фигура, которая осталась в ее жизни. Ты её отец и, безусловно, любишь её. Но порой я задаюсь вопросом о том, заслуживаешь ли ты её. Элеонора хочет быстрее покинуть кабинет и направляется к двери. Она знает, что Логейн быстро остынет и завтра будет жалеть о том, что говорил на повышенных тонах и, возможно, пожалеет даже о сказанном. — Я уеду завтра утром, — говорит она, обернувшись. — И… Логейн, я думаю, что Селия хотела, чтобы у Аноры был выбор. Как когда-то он был у нас всех.