monogatari

Нарисованный, никем не виданный миниатюрный сад цветов будет умирать в одиночестве…

Однажды… Первым мартовским утром родилось нечто прекрасное. Чувство, что было неожиданным и доселе незнакомым. Оно превратило существующие сейчас подчинение, преданность и восхищение в то, что немного пугало – необычное спокойствие, что следовало рядом везде, теплота где-то внутри, возле сердца, обожание как кого-то, более особенного, чем учитель или кто-то, кто выше по статусу или званию – обожание как человека. Это было чистой невинной любовью. Такой любовью, что иногда замечались томные вздохи, на которые он обращал внимания, но не придавал значения. Это все случилось весной… Не имея желаний, ничего не прося от других, Акутагава думал, чего же ему действительно хочется в этот день. Маленький праздник ожидал чего-то, что вполне могло не оправдать надежд. День был ярким и тёплым, в нем канарейки пели первые песни весне.

Мы будем шептать колыбельную до тех пор, пока глаза этого ребёнка, который не плачет, не озарятся мечтой.

В этот момент Рюноскэ подумал о фортепиано, на котором пианист сладко играет ноты разных песен. И эти канарейки продолжают петь, не замолкая наперебой со звуками инструмента. Отдыхая от работы, Акутагава от чего-то ждал Дазая так нетерпеливо, что сердце взволнованно быстро билось. Пытаясь унять этот ритм, Рюноскэ упустил момент, когда Осаму еле слышно прошмыгнул в кабинет. Взгляд его касался спины мафиози. Эти глаза исполнителя не отражали обычного холода, и строгости, сейчас виднелась мягкость и доброта, которую могут видеть другие, которую никогда не видел на себе Рюноске. - Акутагава-кун, - позвал Осаму. Обернувшись на зовущий голос, Акутагава поймал на себе его взгляд, который мгновенно запал в сердце. - Это для тебя, держи! Казалось, эти слова прозвучали слишком громко. Маленькая белая коробочка, обвязанная синей лентой и бантом, оказалась в руках Рюноскэ. Приняв её так осторожно, как будто её немедля заберут из-за неверных движений, Акутагава спросил: - Это… для меня? - Да, но если не хочешь, я заберу. Не желая отдавать подарок, Рюноскэ покачал головой. Подарок от Осаму – это что-то действительно неожиданное. Проявление доброго внимания в сторону Акутагавы было радостным моментом для него за долгое время их знакомства. Развязав бант и открыв коробочку, в ней оказались штучек семь разных, но таких красивых на вид пирожных. Проскользнувшая мысль о том, что стоит угостить и Дазая, навела на другую мысль, о том, что неплохо бы ещё приготовить чаю, но за Акутагаву это сделал исполнитель, который пытался осторожно поставить на кофейный столик поднос с заварным чайничком и прочим необходимым сервизом. Тогда Рюноске смотрел на то, как пар танцевал над чашками, очаровываясь его плавными движениями, наслаждаясь моментом. Было приятно смотреть, как Осаму, явно ожидавший этого, с удовольствием поедает первое, разрешённое ему пирожное. Аромат чая в это время был чудесным и, взяв свою чашку, Акутагава отпил немного. - Что такое? – спросил Дазай, посмотрев на него. Недолго промолчав, поставив чашку на блюдце, Рюноскэ ответил: - Сахар забыли. - Вот черт. Этим днём у меня родились тёплые чувства.

***

Спустя некоторое время чувства внутри Акутагавы нарастали. С каждым днём он понимал, что Дазай становился в его глазах более особенным человеком, чем есть сейчас. От Осаму иногда проскальзывали одобрительные слова, лучше, чем звучит похвала – Рюноскэ считал, что она ему не нужна, хвалят маленьких деток за их такие же маленькие успехи. Слыша к себе такие слова, сразу понимаешь, что получаешь что-то более значимое. Чувствуя тепло испытываемых эмоций, смотря намного глубже, Акутагава понимал, что влюбился. Нет, влюблённость – это мимолётное состояние, истинно правильным словом станет “любовь”. Но с пониманием любви приходило понимание отчаяния. Сказать любимому человеку эти значимые слова было непосильно трудно. Ведь скажи Рюноскэ это Осаму, то он бы лишь посмеялся. Прекрасно зная, что из себя может представить Дазай-сан, я не сомневаюсь в этом. Так думал Акутагава. Стеснение и страх одолевали юношу, отчего он не мог сказать этого. Поэтому свет этих чувств был спрятан далеко за дверью, а ключ был утерян. Продолжая хранить в себе все – молчание, чувства, эмоции. Акутагава оставался безразличным ко всему,… как и обычно. Но мне никогда не были слышны истории о том, что эти чувства за собой несут. Что эти чувства, хранящиеся внутри меня, могут вызвать шторм. И тогда я познал печальную болезнь цветов… В этот апрельский, прохладный, дождливый вечер, получив выходной, Акутагава был дома. Закутавшись в мягкое тёплое одеяло, он с лёгкой еле заметной улыбкой читал книгу. История её была интересной, манящей, и было прочитано уже много страниц, до конца оставалось совсем чуть-чуть. Страницы переворачивались, казалось, одна за другой и постепенно Рюноскэ стал ощущать першение в горле, как будто кто-то настойчиво щекочет пёрышком. Не выдержав настойчивости пёрышка, Акутагава закашлялся. Через закрытые глаза он почувствовал, как нечто тёплое окутало его ладонь. Открыв глаза, увидел, что страницы открытой книги полностью были запачканы кровью и пропитывались ею. С руки падали на светлый ковёр капельки крови. Рюноске с непониманием смотрел на падающие капли. На недавнем задании он не получал каких либо ранений и повреждений. Эта кровь испугала его. Он снова взглянул на книгу, что испачкана… но она была чиста, словно ничего и не было. Рюноскэ подскочил с постели, а с его колен упали белые лепестки. Чистые и невинные белые лепестки такого знакомого цветка, но сейчас их имя позабылось. Шутка? Почему?

Что это… что происходит?

Откуда это?

Куда делась кровь?…

Не до конца понимая, что это кровь появилась снова, и сердцу было так больно, как будто острие клинка проткнуло его. С этого мрачного вечера легла дорога, уложенная белыми, режущими кожу лепестками цветов, смешивающаяся со страданиями. Понимание разрушало изнутри, говоря, что от этого не скрыться. Медленно, слишком медленно Рюноскэ начинает исчезать, утопая в преследующей боли, и никто не сможет помочь.

Помогите…

Невиданное пёрышко продолжало истязать, издеваясь. И даже если этого не избежать, Акутагава предпочёл бы, чтоб это пёрышко оставалось с ним. Однажды совершенно неожиданно оно сменилось множеством острых ножей. Болезнь цветов сопровождает меня. И причиной этого стали мои чувства, мои любовные чувства к Дазай-сану. Нет, немного не так. Она появилась лишь оттого, что на мои чувства нет обоюдного ответа. Я не думал, что могу полюбить кого-то, как все другие люди. Но для любви ко мне Дазай-сан слишком жесток и холоден, я ему неугоден. Вместо меня он может полюбить тысячу других людей, что во многом будут лучше меня. Спасением для меня будет лишь его чистое “люблю”, но как его получить это слово? Я будто вижу, как он смеётся, говоря о том, что я сошёл с ума. Полюбить такого как он невозможно. Но я же смог это сделать… …так горько. Ослепительный мир заставлял Акутагаву искать уединения для того, чтоб упасть на колени, приложить руки к груди, терпеть кровь на белой одежде. Конечно вскоре она исчезала, превращаясь в лепестки, похожие на лодочки. Когда казалось, что это закончилось, оно снова повторялось по кругу. Боль была такой сильной, прожигающей каждый уголок тела, что никто бы не смог её стерпеть. Это было подобно множеством клинков, наставленных и давящих на тело, и лишь некоторые проткнули его.

Не хочу, чтобы это кто-либо видел… Не хочу, чтоб об этом кто-то знал…

Долгожданными ночами и только ими Рюноскэ мог ощутить полный покой. Страдая в одиночестве от неимоверной боли, окроплённый кровью, чего же ждал юноша? Его завлекла в пламя ловушка, что зовётся мечтой. За окном слышалось пение, то тихое, то громкое, канарейки напевали мелодии. Неожиданное странное желание переполнило Акутагаву. От понимания своей идеи становилось не по себе. Отчего-то хотелось сохранить эти разорванные на части цветы. Это казалось бесполезным и глупым, но ему хотелось узнать, сколько он может отдать ради кого-то. Дома в шкафу была коробка, в которой когда-то хранилось зимнее пальто. Она была достаточно большой и глубокой, чего вполне хватило бы для необычных цветов. И потом я подумал, для чего это делаю? От переполняющего горя.

***

Являясь подчинённым Дазая, Акутагава был всегда рядом с ним. Выполняя задания, порученные боссом и поручения, отданные самим Осаму, Рюноскэ слишком уставал. Уставал и сносил всю боль, касающуюся его. Каждый шаг — будто ходишь по осколкам. Иногда юноша запинался, но ему удавалось устоять на ногах. Вопреки всему, Рюноскэ хотелось проводить время с Осаму как-то иначе, так, как хотелось его израненному сердцу. От этого всего все больше в Акутагаве растёт новое чувство к Дазаю – ненависть.

Я ненавижу тебя за то, что ты улыбаешься, так сладко улыбаешься, пока я страдаю…

Когда мы с тобой вместе в кабинете разбираем эти бумаги, что так любит подбрасывать мне Мори, я вижу твой пустой, но задумчивый и красивый взгляд. Он устремлён куда-то вдаль, касаясь узорных стен. Ты смотришь сквозь них? Что же видишь? Акутагава-кун, я не знаю, о чём ты сейчас думаешь, может, ты хочешь что-то сказать?… Я зову тебя, но ты не слышишь мой зов. Ну что ж, тогда я буду любоваться тобой пока ты, словно на автомате, подаёшь мне бумаги.

Твой взгляд устремлён в никуда… а я смотрю на тебя как на прекрасный пейзаж.

***

Звук одиночества раздаётся эхом в ушах. Тело дрожит от холода мира. Одиночество преследует и накрывает всего Рюноске, и он не может сдержать слез. В попытках спрятаться от этой тишины, он закрывает уши руками, и ни один звук и шорох не достигают его. А после тишина становится обыкновенно пустой, и становится так грустно, что слезы не перестают скатываться по молочным щекам.

Ненавижу… Одиноко… Больно…

Однажды тоску и одиночество Рюноскэ заметили. Накахара неслышно встал рядом, ожидая того, что Акутагава обратит на него внимания но это оказалось безуспешным. Что же остановило Чую в том, чтоб окликнуть юношу? Держа в руках маленький томик произведения, Рюноскэ смотрел куда-то вперёд, его глаза, обычно полные решимости сейчас казались печальнее всех, что до этого момента встречал мафиози. - Чего грустишь? – подал голос Чуя. – Этот обормот Дазай донимает тебя? - Нет, просто… я хочу так посидеть. - Сидишь тут один с таким лицом печальным. Заставляешь многих беспокоиться о тебе, - сказал Чуя, присаживаясь рядом. - Вы беспокоитесь обо мне? – в этот момент Накахара так мягко посмотрел на Акутагаву, что тот отвернулся от него, скрывая румянец на щеках и глаза, наполняющиеся слезами. - Да. Хоть кто-то это должен делать. Услышав это, Акутагава почувствовал, что ему становится лучше, ведь такого ему никто в жизни не говорил. Невольно захотелось улыбнуться этому человеку. - Спасибо, - только и смог сказать Рюноскэ. Накахара в отличие от Дазая отличался мягким отношением к своим подчинённым, поэтому Акутагава думает, что с ним намного легче вести беседу, нежели с исполнителем. Но если бы только Чуя знал, что пока он сидит рядом с Рюноске, тот ощущает боль, словно его спины, ребёр, рук, ног, всего его тела слишком ощутимо касаются ножами, медленно проникая в плоть, так они реалистичны, что хочется кричать. Акутагава чувствовал счастье оттого, что может сдерживать такую боль, оставаясь внешне безразличным. Но как долго он сможет терпеть, зная, что нет того, кто может выслушать его крик? Вернувшись домой лишь ближе к ночи, Акутагава, только закрыв дверь, упал в прихожей, тяжело дыша. Наконец-то настал покой. Пускай по полу тянуло прохладой, он не хотел вставать. В теле чувствовалась лёгкость, ноги больше не кололи ножи, этого было достаточно. Но понимая, что так лежать на полу не очень хорошо, Акутагава встал, опираясь о стену, снял обувь, верхнюю одежду, пройдя в свою спальню, переоделся в домашнюю одежду и босыми ногами пошаркал к постели. Только тогда буря внутри утихла. Рюноскэ старался ни о чем и ни о ком не думать. Оковы этого дня спали с него. Мягкая постель была приятно прохладной и остужала его. Акутагава подумал о том, что хочет вернуться в то время, когда не было больно и так сильно одиноко. От этого желания горькие слезы падали на подушку. Однажды кровь превратилась в зелёные листья и стебли… Капельки слез впитывались в подушку, отчего она становилась влажной. Рюноскэ резко поднялся с постели. Нет, это невозможно, мысли разрывали его на части. Пошатнувшись на месте, Акутагава схватился за живот и, когда он упал на колени, его стошнило кровью. Отпуская себя, ладонью Рюноскэ коснулся маленькой лужицы крови. Другой рукой он случайно дотронулся до какой-то коробки под кроватью. Ах да, это его “глупая” коробка. Потянувшись за ней, он думал, что, открыв её, совсем не удивится, увидев увядшие коричневые и сгнившие лепесточки, что когда-то были белыми. Даже промелькнула мысль, что будет противно убирать весь этот смрад. Но когда крышка коробки была убрана, его удивлению не было предела – все, что было внутри, осталось живым и спокойно благоухало. Насыщенно зелёные, словно живые, несорванные стебли и листья от цветов, и белые, как первый снег, лепестки. Будто цветы разобрали, разорвали на части. Их первозданный вид был совсем на ладони, но никак не получалось вспомнить их имя.

Сосуществовать с болью было трудно, но юноша понимал, что когда-нибудь она исчезнет.

Одним солнечным октябрьским днём внутри меня все перевернулось. Мне стало больнее в тысячи раз, клинки, преследующие меня, все разом проткнули меня. Со временем Рюноскэ становились невыносимо противны улыбки и смех Осаму. Его общение с другими людьми бывало хоть и с фальшивыми, но все же улыбками. Дремлющая ненависть кипит в гневе. Казалось, Дазай совсем не замечает Акутагаву, совсем ничего не видит, смотрит сквозь него. Но спустя несколько дней, забывшись, ненависть Акутагавы сошла на нет. Среди подчинённых Дазая прошёл слух о новеньком в их рядах. Акутагава направлялся в сторону кабинета. Особого внимания он слухам не предал, ведь в их организацию может вступить кто угодно, по желанию Мори Огая. Остановившись у двери, Рюноскэ хотел было войти, но через чуть приоткрытую дверь он услышал голоса, один из которых был ему не знаком. Заглянув он увидел, как Дазай с кем-то говорит. Какой-то юноша со светлыми волосами, и причёска была необычной и странной. Они тихо, почти неслышно разговаривали. Следуя на поводу любопытства, Акутагава сам для себя сделал вид, что только-только подошёл, и пару раз постучавшись, сразу вошёл. - Здравствуйте, - будто не замечая мальчика, сказал он Осаму. - О, Акутагава-кун, познакомься с новым членом нашей организации и моим подчинённым – Накаджима Ацуши-кун. - П-приятно познакомиться, - сказал мальчишка. Совсем ничего не сделав, этот мальчик наполнил здесь все своим светом. А Дазай улыбался, смотря на него, смотря на ясное солнышко. Такой маленький добрый свет не сможет существовать в этой тьме мафии. Смотря на Ацуши, Рюноскэ это прекрасно видел, отчего его взгляд стал особенно холодным. Ничего не сказав, он горделиво развернулся, покинув кабинет исполнителя. - Акутагава-кун, постой! – крикнул Осаму, но Рюноскэ этого не услышал. – Ничего, он скоро вернётся. - Дазай-сан, кажется, я ему не понравился. Он привёл светловолосого мальчишку… мальчишку с улицы.

***

В это время дня в здании никого особо не было и это сейчас самое лучшее. Рюноскэ быстрым шагом уходил прочь от кабинета Осаму. Он привёл… какого-то Ацуши и вёл с ним милые беседы, улыбался ему. Акутагава неожиданно упал на пол, оказываясь в тени. И так же неожиданно из него вырвалось большое количество крови. Слишком много в таком месте. Он упал из-за острого ощущения того, что наступил на множество битого стекла, пусть и без этого он чувствует это при каждом своём шаге. И всегда было больно. Физическая боль, боль плача сердца, имея свои цвета, накрывает, утопая. Ясные глаза мальчишки всплывали в воспоминаниях.

Ненавижу… Ревную… Так больно…

Отправляя Рюноскэ на прочие задания, Осаму проводил время с Ацуши. В это время Дазай обучал мальчишку ритму жизни в мафии – мелкие миссии, составление отчётов и прочее. И это все так заметно отличалось от обучения Акутагавы, что того бросало в дрожь от злости. Исполнитель никогда ничему не обучал Рюноскэ кроме выживания в форме оскорблений и побоев. Не хочу видеть их вместе… В итоге о Рюноскэ вспоминали только тогда, когда он попадался на глаза. А что, если он будет моей заменой? Не позволю. Но, несмотря на ненависть к светлому юноше, Акутагава видел, что в Накаджиме есть много чего, что нет у него самого. Думаю, смелости в разговоре… Умение улыбаться… Эта доброта… Проводя день в раздумьях, Акутагава вернулся ночью, наполненной отчаянием. Смотря в окно, на ночное небо, усыпанное звёздами, что-то дрогнуло, и медленно тянущиеся руки ухватились за пряди волос, крепко сжав. Внутри него будто что-то сильно исказилось, и он громко закричал.

Душа моя всё что угодно хочет поглотить, отбрасывая мечту, которой так дорожила, кричит — “пожалуйста, помилуй!”

Отступая назад, Рюноскэ наткнулся прямо на стену. Крик смешивался с печалью, кровь с … слезы с отчаянием. Отпустив свои пряди, тяжело дыша, он протянул руки к стулу, чтобы встать, но, держась за спинку стула в нем, снова произошло искажение. Крепко ухватился за спинку стула, подняв его, он со всего размаха ударил им по столу, случайно зацепляя полочку с книгами, что вскоре упала. Оставляя после себя беспорядок, держа одной рукой стул позади себя, немного шатаясь, он побрёл в другую комнату. Разрушаясь внутри, Рюноскэ разрушал все вокруг себя. Больно… Зайдя в гостиную, в которой никогда не было гостей, Рюноскэ разбил вазу, стоявшую на полочках настенного стеллажа. Он зацепился за неё случайно и в голове, будто что-то щёлкнуло, призывая разрушать. Подаренный кем-то чайный сервиз, стоящий на верхней полочке со звоном разбился о паркет… Разрушая, Рюноскэ сам себе приносил боль. Вдруг он резко остановился, отпустил стул, что упал, ударяя по ноге, но этого он не почувствовал. Его взгляд случайно зацепился за зеркало, стоявшее в углу комнаты. Увидев себя в полный рост, Акутагава почувствовал, как по телу пробежала дрожь и ужас от своего вида. Его прекрасная белая рубашка была залита собственной кровью, как и лицо, было в разводах, покрасневшие глаза, наполненные слезами, отчётливо видные при лунном свете следы от слез, тёмные круги, содрогающиеся от боли руки и ноги сгорбленная осанка… Переступая через стекло и фарфор, он подошёл к зеркалу и коснулся своего отражения. - Нет, - мотая головой, прошептал Рюноскэ. – Таким меня видит каждый? Нет-нет... каждый день такой я появляюсь у всех на глазах? Нет… это… это не я! – закричал он. Продолжил кричать, а усталые руки, сжав кулаки, били по отражающему стеклу. Окрашиваясь кровью, зеркало разбивается на разнообразные осколки. Как только зеркало начало осыпаться, Рюноскэ упал на колени, закрывая лицо руками, тихо плача. - Все… все, пожалуйста, хватит, - плачущим голосом взмолил он. - Я больше не хочу… его любить не хочу. Пусть это прекратится, пожалуйста, - сложив ладони в молитве и подняв их к небу, сказал Рюноскэ. – Хватит… уже все… хватит. Акутагава повалился назад, падая, что-то хрустнуло под его головой. Но было все равно. Прядь со светлыми концами закрыла его лицо. Кровь осыпалась белыми лепестками с одежды Рюноскэ уже давно и вновь она обрела белоснежный вид, как и лицо. Падающий на осколки свет луны отражался пятнышками на потолке, за которыми наблюдал Акутагава пустым взглядом. Его губы тронула улыбка, но не обычная, а человека потерявшего себя и обрётшего одинокое безумие.

Так страшно… Одиноко… Грустно… Больно!... Ревную…

***

И однажды мне необычно признались в непоколебимой любви… Ночь давно опустилась на город. Акутагава медленно брёл по улице, пытаясь в своём телефоне набрать сообщение для господина Мори, в содержании, которого говорилось бы о чисто выполненной работе, но это было словно невыполнимой задачей. Телефон в руках Рюноскэ был слишком стар. Его сенсорный экран уже давно покрыт трещинами, они появились ещё до того, как он попал в руки Акутагавы. Но снаружи смартфон выглядел не так плачевно, как внутри. Рюноскэ может сказать, что его телефон живёт своей жизнью. Самостоятельное разблокирование, фотографирование, удаление различных фото, открытие ненужных на данный момент программ и другие самостоятельные действия, которые старый смартфон вытворял даже просто лёжа на ровной поверхности. Акутагава рад только тому, что он никому не звонит, не пишет сообщения и не сбрасывает входящие вызовы. Почему бы мне не купить новый? – это вопрос, который преследовал Рюноскэ долгое время, но обычно было некогда. Причина долгого, слишком долгого откладывания покупки нового телефона, возможно, была в том, что это был подарок. Первый и последний подарок от Дазая. Рюноскэ не знает, сколько времени этим телефоном пользовался Осаму, но лично он носил его с собой уже почти пять лет, бережно храня. Все же написав боссу, Акутагава смог вздохнуть спокойно. Но лишь одно не давало покоя. Кто-то шёл следом, касаясь своим взглядом тонкой фигуры. Крепко сжав телефон в руке, Рюноскэ резко обернулся. Кто-то так же резко остановился. Они стояли поодаль друг от друга, но неизвестный юноша словно помялся на месте, и гордо подняв голову вверх, снова устремляя свой взгляд на Акутагаву, уверенно зашагал вперёд в его сторону. Взгляд Рюноскэ стал серьёзным, осанка прямее, его насторожённость готовила его к тому, что нужно использовать дар. Парень остановился примерно в пяти шагах от Акутагавы. - Что тебе нужно? – сталь в голосе Рюноскэ смогла легко сломить уверенность мальчишки. - Эм я… - юноша замялся, но пару раз кашлянув в кулак, решил продолжить, - я шёл за вами… - Я это прекрасно вижу, - Акутагава вытянул руку в сторону и его подол словно обдуваемый ветром задрожал и налился красным оттенком. Но убивать его он не хотел, лишь напугать. - Постойте, я объяснюсь. Я уже и не помню момента нашей первой встречи, но сейчас я жажду рассказать вам кое-что очень важное. - Что же? - Когда я впервые увидел вас, я подумал, что таких красивых людей не бывает. Моим воображением создалась сказка. Те люди, что встречались мне, были всегда с натянутой на себя преизбыточной красотой, а вы были слишком чисты. Кажется, сейчас я вспомнил, где я увидел вас – в одном кафе. На втором этаже, там были столики на балкончике, и за одним из них сидели вы, Акутагава-сан. Я увидел вас в цветах: фиалках, тюльпанах, розах… и вы что-то читали, пили ванильный чай с каким-то десертом. Я знаю это, поскольку попросил повторить ваш заказ. И тогда я сел рядом за соседний столик и, бесстыдно, не отрываясь, смотрел на вас. Мне было хорошо известно, что это нехорошо, но я все продолжал и продолжал, пока вы не закончили и ушли… Парень все говорил и говорил, а Акутагава успокоив своего зверя неожиданно увлечённо его слушал. Кажется, он сделал ему комплимент… - Я приходил в это кафе каждый день в надежде снова увидеть вас, вдруг это был всего лишь сон, во что начинал верить, но… вы пришли снова и я понял, что тот день не был иллюзией. И все последующее время я желал стать ближе. Юноша стал подходить ближе и ближе, теперь их разделяло расстояние вытянутых рук. И его слова застали Акутагаву врасплох. Кто-то желал с ним встречи? Кто-то хочет быть рядом? Кто-то хочет отдать своё сердце?... Акутагава стал отступать назад. - Никто не сможет сравниться с вами. Внутри и снаружи вы идеально прекрасны. Я знаю о вас все, что только можно было узнать с имеющейся у меня властью, но этого мало. Я готов сделать и отдать все что угодно ради того, чтобы попасть в ряды Портовой Мафии и быть рядом. В этот момент спина коснулась холодной кирпичной стены. Рюноскэ потерял свой ориентир. Сбивали с толку, слова об обожании красивые комплименты, никогда неслыханные. Дыхание сбилось от сильно бьющегося сердца. Не имея опыта в данных разговорах Рюноскэ не знал, что сказать юноше, а он выжидал его слов. - Мафия совсем не для тебя. Ты сказал, что много знаешь, может мне стоит лишить тебя жизни? - Нет! Я буду там ради вас. - Я могу позаботиться о себе самостоятельно. А ты ещё совсем ребёнок, чтобы стремиться в Мафию. - Лишь на год младше вас. - У тебя не та цель, чтоб пребывать там. Так ты просто попадёшь. - Мне есть, что предложить главе Мафии. Это дорого стоит, стоит вас. - Да что же это? – Акутагава обессилено отвёл свой взгляд в сторону, и только сейчас он заметил, что руки парня прижаты к стене возле его головы. Только сейчас заметил что тот выше его и глаза почти прозрачного зеленоватого цвета, мягкие черты лица… Совсем ещё ребёнок… -Я совсем забыл, - юноша сделал глубокий вдох, - моё имя … … мне девятнадцать лет и я очень люблю вас! Кажется, тогда что-то выпало из моих рук. Я не мог различить, телефон ли был это или же моё тяжёлое бремя страданий. Не могу различить… - Какие громкие слова… Рюноскэ отталкивает юношу и идёт вперёд, желая уйти прочь, но слова юноши заставляют остановиться. - Не верите мне? У меня есть подарок. - Таких цветов не бывает, - Акутагава смотрел на протянутый маленький букетик синих роз в красивой обёртке, но после отвернулся. - Отнюдь они бывают, но стоят дороже, чем другие. Но эти они не покупные, но все же дороже всех. Они выращены любовью к вам, они выращены из моего сердца. Сейчас как будто осознание ошибки обрушилось на меня… Чего ты хочешь? Желая отпрянуть, Акутагава решил, что уйдёт в сторону и быстрыми шагами пойдёт своей дорогой, но юноша в один шаг оказался рядом. - Постойте, - прокричал парень, бросая цветы наземь. Он схватил Рюноскэ за руку, но слишком резко и спиной наткнулся на перила какого-то магазинчика, и неаккуратно наступив на ступеньку, его нога соскользнула. Они упали на лестницу, голова Акутагавы сильно ударилась об ступеньку. Это чувство словно тысячи маленьких колокольчиков звенели в голове, раздаваясь эхом и в тот же миг все абсолютно все звуки пропали, а все перед глазами поплыло. Он чувствовал, что его касаются, пытаясь привести в чувства. Голова заболела сильнее, подступало чувство тошноты. Рюноскэ ощутил что-то на своей щеке. Тёплое и влажное. Ещё, ещё и ещё. И резко все перестало быть. Отдалённо послышался чей-то озлобленный голос, тяжесть с тела спала. Кричащие друг на друга голоса сливались. Акутагава не смог увидеть их, что были далеко от него. Он ухватился рукой за перила, пытаясь подняться, но в этот момент его стошнило кровью. Это было так больно, что потекли слезы. Поднявшись, обняв себя, Акутагава направился вверх по улице ,игнорируя все вокруг себя, чувствуя только окружающую его боль, боль, боль она всегда рядом с кем бы он ни оказался. Кажется знакомый голос зовёт его отдалённо. Отдалённо слышится, как под тяжестью что-то падает. Кто-то догоняет его, хватая за плечи, разворачивая к себе. - Акутагава, слышишь меня? Зачем так резко? Его снова тошнит кровью и Акутагава падает в чьи-то объятия. - Акутагава, это я, Чуя. Слышишь? Нет, он уже не слышит, потеряв сознание. Накахара чувствует необычное тепло на своей ладони. Не отпуская Рюноске, он стянул с руки перчатку, видя на ладони его кровь. Подхватив его на руки, Чуя обернулся на мальчишку и что-то хмыкнув, ушёл отсюда.

***

Этот немного раздражающий звук отдавался эхом в голове, где до сих пор звенели колокольчики, но их кажется, стало меньше. Ощущение спокойствия витало совсем рядом. Было необычайно мягко и тепло и глаза, их совсем не хотелось открывать. Зачем и для чего, если и так можно почувствовать спокойствие? Но все же когда туманные глаза открылись, они не были ослеплены светом. Этот цвет, какой же он? Кажется ли он осенним? Да, таким красным даже слишком, слишком красным… темнее… бордовый, да именно он. Эта чья-то спальня похожая на осенний лес, где шторы так приятно плотно закрыты, не пропуская через себя и капли ослепительного света. Чья же она эта спальня? Любая мысль сопротивлялась, не желая приходить в голову. Осталась лишь одна пустота. Но… Еле слышные шаги раздавались за дверью и, похоже, прямо перед ней остановились, Рюноскэ предпочёл закрыть глаза. После послышалось, как с щелчком открылась дверь и кто-то зашёл. - Ты спишь, Акутагава? - шёпотом раздался такой знакомый голос. Рюноске посмотрел на этого человека и помутнено узнал в нем Чую. Он присел на край кровати рядом с ним и посмотрел так, будто о чем-то сожалеет, но после нескольких секунд тягостно вздохнул. Своими руками Накахара коснулся темных прядей его волос и убрал их назад, как и со лба. Акутагава почувствовал как, такое приятное, мокрое и холодное полотенце коснулось его лба, остужая наступающее головокружение. - Как ты себя чувствуешь? – спросил Чуя, а Рюноске несильно помотал головой. – Ясно. Акутагава всегда считал, что, находясь рядом с этим человеком можно ничего не бояться, с ним можно чувствовать себя в безопасности. Он будет сам беспокоиться о тебе и не отвернётся. Чуя как-то выжидающе посмотрел на Рюноске и все же спросил: - Ну и кто тот пацан? Паршивец, - прошипел Накахара, - так упирался, что меня просто пробрало что-то, и я его припечатал к асфальту своей способностью. - Я его не знаю, - как показалось Чуе, Рюноскэ ответил слишком просто. – Честно. - Понятно. Может это убийца решивший пойти против тебя в лобовую? - Нет. - Тогда влюблённый парнишка, решившийся признаться в своих чувствах? – в шутку спросил Чуя. - Пожалуй, именно так его можно назвать. - Что? – удивился Накахара. – Мне казалось – это я пытаюсь пошутить, чтоб немного поднять твоё настроение, а это ты тут шутишь. - Совсем нет. - Ну, это… хоть и неожиданно, но на самом деле я думаю это вполне ожидаемо. Из всех в Мафии ты выделяешься своей красотой. У тебя элегантная осанка, твои нежные руки с тонкими пальцами отдают некой женственностью, хочется всегда держаться за руки, даря тепло… волосы, глаза, губы – это все в тебе так прекрасно… Перехватывало дыхание из-за произносимых слов, но лишь только Накахара повернулся к Акутагаве, как сразу же понял, что он произнёс это все вслух. И наступившее неловкое молчание заставляло его лицо наливаться стыдливым румянцем. - Вы что-то чувствуете ко мне? - Ну как сказать… Я расскажу тебе кое-что, послушай. Возможно, ты этого не видишь, но и на тебе останавливаются заинтересованные и восхищённые взгляды, которые желают тебя. Да есть такие. И эти люди не трогают тебя по множеству причин, например твой дар. - Я на самом деле не такой как вы говорите. От кончиков пальцев ног до макушки головы я совершенно обычный. Мои руки обычные, моя спина сгорбленная , волосы не слушаются после мытья, глаза мои всех пугают, а губы не умеют улыбаться, только кривятся. А описанного вами человека я не знаю. - Нет, ты не “обычный” как думаешь, а такой, каким я тебя описал. Заметь это, удели себе внимания, и ты увидишь то, что видят другие. Акутагава недолго смотрел на Накахару, что боялся посмотреть на него, и, не сводя своего взгляда, резко скинул с себя одеяло, встал, и подошёл нему, вставая боком. - Вы ничего не понимаете, но, - протянув свою руку, Акутагава взялся за запястье Накахары, кладя её на свою талию, - Накахара-сан. - А? - Вам нравится то, что вы видите? - сейчас Рюноскэ протянул свою руку, чтобы прикоснуться к лицу Чуи и когда пальцы почти коснулись щеки, он резко замер. Другая его рука легла Чуе на плечо. В голове снова что-то неуместно звенит и кружится. – Я вам нравлюсь? Или же возможно что-то больше чем есть… давайте сделаем это. Здесь, сейчас, вместе… Накахара не дал ему продолжать, понимая, что он начинает бредить от боли. Ему больно. Неожиданно крепко Чуя обнял его и вместе с ним повалился на мягкую постель, пребывая сверху. Рюноскэ издал еле слышный больной стон, но даже так Чуя не переставал обнимать. - Что ты такое говоришь? В твоём состоянии я, зря начал все это говорить, тебе и твоей голове нужно отдохнуть. - Я нахожусь в своём уме и говорю вполне серьёзно. Ваша рука не причиняет мне боли, и она такая тёплая оставьте её, пожалуйста, взамен можете держать мою руку. Но Накахара ничего не сделал, он не может. Сейчас он лишь наблюдал, как эти красивые глаза закрываются, а разум теряет сознание. Уложив Рюноске как надо и накрыв одеялом, Чуя лёг рядом, все же взявшись за желанную руку.

***

В сумерках уже мелкий дождь, сопровождаемый ветром смешивался с листьями, разносящимся по округе. Этот дождь уже не так сильно тарабанил по окну и уже свет уличных фонарей не достигал зашторенных окон. Сколько уже времени прошло? Чуя этого не замечал, лишь заворожённо смотрел на Рюноске, чьё лицо было таким спокойным и умиротворённым, что рыжий не узнавал его, никогда не видя таким. Это сбывшаяся мечта – держать эту руку, трогать эти мягкие волосы, касаться нежной белоснежной кожи, обнимать… и словно охранять ранимый сон от излишних звуков. Мечта защищать… Накахара внутри себя безмерно счастлив, осознавать, что он единственно первый кто познает такого Рюноскэ. Он, первый кто пытается согреть эти безобразно холодные руки, словно в этом теле кровь остановила своё движение и совсем не может согреть его. Так спокойно…

Так умиротворённо…

Что-то подсказывает мне, что ты не позволишь мне…

***

На следующий день было ослепительно ярко. На небе неспешно плыли белые облака и лёгкий, но холодный ветер играл с осенней листвой. Акутагава наблюдал за этим осенним действом через простирающиеся окна кабинета во всю стену. Иногда его взгляд скользил по лакированному столу, особенно касаясь двух букетов цветов, что были особенно ярки в этом тёмном месте. Рюноске уже давно поставил их в вазу. Букет из бордовых и белых роз, которые сложены в необычной композиции, укутанные в красивую обёртку оставляя после себя чувства чьей-то любви. И букет белых лилий скромно стоявший в вазе, ничем не украшенные и не подвязанные. Изысканная простота. Смотря на них Акутагава немного волновался. Сегодняшним утром он решил, что должен оставить частичку себя здесь из-за своего плохого самочувствия. Оно отличалось от всего, что было за все прошедшие дни и месяцы. Может, так Дазай будет помнить обо мне? Примерно через час, переполненный хорошим настроением, пришёл Дазай. С улыбкой приняв приветственный поклон подчинённого, он сел в своё кресло и удивлённо посмотрел на букеты цветов. - Ух ты, что это тут у нас? - Когда я пришёл, они уже были здесь. Я поставил их в вазы. - Как это мило. Интересно, от кого они. Встав с кресла, Дазай стал осматривать сначала лилии, но в них ничего не было но, осмотрев прекрасные розы, он нашёл маленькую открытку, на которой было написано лишь одно единственное имя. - Это для тебя, - обратился Осаму к Рюноскэ. Оставив бумаги, которые должны были попасть в руки Дазая, Акутагава подошёл ближе к цветам. Сразу тысячи мыслей осыпались на него, и в голову сразу же закрался тот мальчишка. Его пробрала дрожь. Но расставив беспорядок мыслей по полочкам Рюноске подумал, что если бы это и был он, то эти розы были бы другими, а у этих некоторые лепестки немного обморозились и еле заметно пожухли, но не потеряли своей красоты. На душе от чего-то стало свободно и легко как никогда, даже боль оставила его на немного. Чувствуя приятный аромат обоих букетов, закрыв глаза, Акутагава склонился к розам, вдыхая чарующий запах. Осаму решил утаить, что эти розы подарок от него.

***

- Кого я сейчас поймаю? - Нет, нет, Дазай, не надо, - сквозь звонкий детский смех звучали слова. - Босс, все ли будет в порядке? Стоило лучше устроить игры на улице. - Все в порядке, Накахара-кун здесь достаточно места. - Мори-сама, думаю, что только госпожа Элис может здесь играть, но я боюсь, что эта переросшая скумбрия может все здесь разнести. - Раз я такой большой, может наш малыш поиграет? - Акутагава-кун, у нас возникло небольшое разногласие, что-нибудь скажешь? – Мори обратился … - Сегодня прохладно, да и ветер поднимается. - На улице снежок падает, и ветра-то нет, - сказал Чуя, но вопреки его словам за окнами отчётливо послышался завывающий свист ветра поднявшего до самых небес острые снежинки. Стояла белая пелена. - Ох, похоже, Акутагава-кун решил наше разногласие. Этим мрачным зимним днём, Мори-сан освободив от работы Дазая, Акутагаву и Накахару,по просьбе своей маленькой капризной леди, пригласил их к себе на чаепитие. Дазай взял с собой и Накаджиму и ещё одного гостя Элис с радостью приняла. Сейчас, когда малышка набегалась, они с Осаму и Ацуши рассматривали её рисунки. Ну а Чуя и Рюноскэ сидели в шикарных креслах подле Огая, ожидая, когда подадут чай с угощениями. В основном босс разговаривал с Накахарой, а Акутагава просто грел свои ушки, изредка что-то говоря. Неожиданный выходной вызвал удивление у Рюноскэ. Хотелось выполнять свою работу в одиночестве, дрожа от боли, а тут приходилось скрывать все: дрожь тела, дрожь голоса, дрожь чувств и эмоций. Но из-за чего же боль чувствовалась лишь тогда, когда о ней подумаешь? Забывая о ней, она словно пропадала хоть и продолжала идти рядом. Почему? Наконец по указаниям Мори-сана горничная привезла на сортировочном столике все, что просила Элис к чаепитию. Милая девушка расстелила на небольшом круглом столике узорчатую скатерть, поставила вазочку с еловой веточкой, расставила сладкое и по внезапному взмаху руки босса удалилась прочь. Кабинет продолжал наполняться звонким смехом. Рюноскэ спиной почувствовал, что позади него на кресло легли чьи-то руки. Обернувшись он увидел Осаму который тяжело дышал от того что играл с малышкой. В это время, решив, позаботиться о своих подчинённых, Мори-сан лично наливал в чашечки нежно фиолетового цвета горячий ароматный чёрный чай, первую чашечку которого он передал Накахаре. Излучая добрую ауру Огай что-то напевая, наливал вторую чашечку. - Акутагава-кун, прошу, возьми. Сказал босс, поскольку Рюноскэ сидел немного подальше от него, чем Чуя. Детский смех звучал слишком близко. На этот раз Элис ловила Ацуши, который змейкой петлял по просторному кабинету. Он увлечённый игрой слишком близко подобрался к столику, совсем не видя, что в свои руки Рюноскэ берет горячее. И когда Элис почти настигла его Накаджима запнувшись, падает, ударяясь головой об столик, снося его. Чашечка почти оказалась в руках Акутагавы, но из-за неудачного и неожиданного падения она выскальзывает из рук Мори. Горячий напиток опаляет тонкую руку Рюноскэ. В этот миг все остановилось, и смех перестал звучать. Ацуши шипя, потёр затылок, но его словно осенило, и он резко развернулся. - П-простите меня! – суматошно закричал он. Остывшие капельки падали на пол. На самом деле Рюноскэ даже не успел понять что произошло, но уразумев ситуацию, боль, которую словно ожидали все, он не почувствовал. - Акутагава рука. - Мне совсем не больно, - промедлив, сказал он, а из глаз пролились неожиданные слезы.

***

…найди меня в том месте, пока чувства не разорвут меня на части...

Ещё с самого утра было белым бело. Маленькие и большие снежинки спокойно бы кружись, падая вниз, если бы не сильный ветер перемешивающий их воедино. Смотря в широкое окно, Акутагава не видел ничего кроме белой пелены из снега. Острые снежинки порывами сильного свистящего ветра врезались в окно, звонко отбиваясь. Рюноскэ считал такую погоду прекрасной – пока за окном буря ты находишься в тепле, оставаясь рядом… с любимым. Но любимого нет… нигде нет. И сейчас как, обычно прождав до вечера, Акутагава поспешил уйти в свой одинокий дом, путь к которому проходил через ножи боли. Его сердце бы не так болело от понимания того, что Дазай не появлялся уже очень долгое время, если бы незнание того, что он с глупым мальчишкой. Рюноскэ каждый час, минуты и секунды задавался вопросом, что же особенного в этом мальчишке? И не дожидаясь ответа, сам отвечал на свой вопрос. Умение легко и непринуждённо улыбаться. Умение хоть немного поддержать разговор. Искренность. Сила… Смотря на ненавистного мальчишку, Акутагава понимал, что не сможет так же улыбнуться, даже просто так, не имея повода улыбаться, думая, что никогда и не сможет. Лишь только попытаешься что-то сказать, как все замолкают в страхе не желая продолжать разговор. Этот тигр может сказать что-то так искренне не сдерживая своих эмоций, что внутри Рюноскэ просыпается всепоглощающая зависть. Если бы и в нем была сила рассказать о том, что чувствуешь, мучился ли бы он тогда или сразу же ушёл безвозвратно от стыда? - Ох, Акутагава-кун. Пребывая в своих мыслях Рюноскэ совсем не услышал, как его позвали. Лишь когда его плеча коснулась чья-то ладонь и позвали снова он обернулся к зовущему и вскоре склонился в почтительном поклоне. - Доброго дня госпожа Коё, - поприветствовал Акутагава. - Я как раз думала о тебе и вот ты. - Вы что-то хотели от меня? - Да хочу, чтоб ты помог мне с кое-чем очень важным. - С чем же? - Не здесь пойдём. Приобнимая Рюноскэ за плечи Коё повела его в сторону своего крыла в этом здании. Сестрица Коё была равноправно добра и строга ко всем, возможно кого-то она любила больше чем других взять, к примеру, Чую. К тому же она редко о чем-то просила Акутагаву и, несмотря на её положение в Мафии, он думал, что не может ей отказать. - Почему вы решили попросить меня? - В Мафии таких как Акутагава-кун нет. И помощь, которая мне нужна, подвластна только тебе, - лестно отозвалась она. – А что такое? - Просто если кому-то что-то нужно ко мне бы обратились в последнюю очередь. Или я как раз последний? - Ну что ты, - сказала Коё, - смотря на кое-что, что ты сейчас, я непременно думала о тебе. Озаки вдохновлённо вела Акутагаву по лестнице в свои апартаменты. Её помещения состояли из её же кабинета и трёх больших комнат, две из которых соединены, а одна находилась напротив кабинета и ещё нескольких “поворотов”. Они были выполнены в истинном японском стиле. В комнате, в которую привела сестра Акутагаву, стояло котацу и приготовленный слугами чай. - Прошу разувайся, проходи. Я все смотрю на твоё зимнее пальто, оно такое красивое. - Спасибо, мне тоже нравится, оно очень мягкое. Зайдя в комнату, Акутагава немного удивился представшему ему беспорядку словно ураган прошёл. Смотря на Озаки, не посмеешь упрекнуть эту женщину в неаккуратности. В шкафу на полочках вместо чайных наборов стояли какие-то коробки, кажется с обувью, на полу валялась как будто бы тюль и на стульях лежала какая-то белая одежда. - Прошу прощения за беспорядок. - Ничего страшного, - отозвался Рюноскэ, принимая поданный чай. – И что же вы хотели сестра. - Итак, я хочу сделать подарок для своей дорогой знакомой, - отпив чаю начала она. - Хотите, чтобы я помог вам с выбором? Не думаю, что моя кандидатура удачная. - Мне не нравится, что ты себя так опускаешь, хочешь пасть в этом безжалостном мире? - Нет,… я лишь просто не умею. - Я научу тому, что ты попросишь. Я не хочу видеть, как ты ставишь выше себя что-то ещё. Пускай это будет эгоизмом, но поставь себя на первое место, - выслушав слова, произнесённые Озаки, Акутагава сначала опустил взгляд и после отвернул голову. – Что ж пока забудем. Я говорила о подарке,… в итоге должен получиться свадебный подарок, - отставив чашку с чаем, сестрица встала из-за столика и подошла к окну, взяв в руки белую одежду. – Прошу помоги мне, просто примеряй наряды, а я буду смотреть и отбирать. - Сестрица ты хочешь, чтобы я одевал женскую одежду ещё и такую? - Я пробовала примерять на себе, но как мне показалось это не то. Я подумала, что должна посмотреть со стороны. Если откажешь мне, я могу сделать так чтоб это был приказ. - Нет,… не стоит, вы же подошли ко мне аккуратной с просьбой, чтоб никто не смог услышать, и об этом никто же не узнает, да? - Никто, никто, – на это Акутагава кивнул. – Тогда пройдём сюда. Коё привела его к столику с большим зеркалом, что был в соседней комнате. И когда в неё открылась дверь, Рюноскэ мог увидеть манекены с белыми платьями и несколько прекраснейших кимоно. Лишь подумав о том, на что он согласился, что стоит только это все перемерить, а некоторое по нескольку раз… ему становилось дурно, намного хуже, чем обычно. - Я приведу тебя в немного подобающий вид. - Я так плохо выгляжу? - Как по мне Акутагава-кун прекрасный цветок в прогнившей мафии, но для торжества так не пойдёт. - Это так обязательно? - Не бойся… даже если сейчас это тебе не нужно, возможно когда-нибудь позже пригодится. - Если и настанет такой момент… я не буду украшать своё лицо и взамен этих нарядов одену что-то. - На самом деле этот мир так жесток, что вскоре может показаться, что все испытанное тобой с этим и не может сравниться. Это участь нас бедных омег. Тебе придётся все это сделать на своё торжество, чтобы показать всем свою красоту и то, что ты являешься важным человеком для возлюбленного, раз он так тебя украшает. И никого не волнует, что ты в этот момент чувствуешь, в это время они восхищены чужим выбором. Услышав это, Рюноскэ тяжело вздохнул и, открыв глаза, он увидел своё отражение, в зеркале смотря на себя такого, он не узнавал своё отражение. Обычно оно показывало усталость от чувства боли выраженное, словно серыми тенями под глазами, бледную даже слишком кожу и немного растрёпанные волосы, хоть он и старался их укладывать. А сейчас отражение показывало нечто другое: больше нет серых теней под глазами и ресницы стали длинней и эти черные стрелки, что блестят, сестрица уложила волосы, так что теперь они казались длинней особенно сзади, а кожа казалась гладкой как фарфоровая, что была ещё незапятнанной и губы поблёскивали живым розоватым оттенком. - Как твоя рука, болит? - Немного, а если попробовать подвигать, то болит сильнее. Я хотел прийти домой и перебинтовать. - Сегодня я позабочусь о тебе. - Большое спасибо. Рюноскэ смотрел, как сестрица Коё аккуратно и бережно перевязывала его руку. Закончив, она завязала красивый бантик на запястье. - Вот так, - подойдя к ближайшему платью Озаки улыбнувшись Рюноскэ сказала, - теперь начнём.

Знал бы хоть кто-то, как я этого не хочу…

- Могу ли я сам одеть его, - со скромностью спросил Рюноскэ. - Если тебе не будет тяжело, то прошу. Сестрица вышла из комнаты, задвинув дверцы, а Акутагава снова тяжело вздохнул. Снова смотря на себя в зеркало, он медленно начал расстёгивать пуговки на своей блузе с рюшами и после снял её, вешая на спинку стула и так же вешая брюки. Обнажённая ничем не запятнанная кожа похожа на снег, что переливается на солнце и кажется, что сливается со свадебными нарядами. Босыми ногами он подошёл к тому платью, на которое указывала Озаки. Оно было слишком пышным, слишком открытым с оголёнными плечами и спиной все это не нравилось Акутагаве. Коснувшись рукой нашивки узоров из бисера, он вслух произнёс: - Может она просто хочет позабавиться, а я попался под руку. Продолжая думать над тем, зачем он все это делает и для чего, Рюноскэ расстегнул молнию сзади, снял платье с манекена и медленно одел его, стараясь самостоятельно застегнуть молнию. И так повторялось из раза в раз. Коё становилась то строгой, то доброй, волнительно охала, видя преображающегося Рюноске… и так без конца. Солнце давно скрылось, и луна давно озаряет небо.

Минута равнялась вечности…

Прошедшее время казалось нескончаемым, тянущемся так долго словно мед, падающий с ложки. Сегодня сестрица Коё показала всю себя Рюноскэ. Акутагава слишком устал и наконец, вздохнув с облегчением, он смог присесть. - Есть ещё кое-что, что я хочу увидеть на тебе. - Правда? - Оно будет последним, обещаю. Смутный взгляд темных глаз Акутагавы дал понять, что он слишком устал, но она не догадывается насколько сильно и насколько ему больно, ведь каждый шаг причиняет боль. - Вот держи, я помогу тебе застегнуть. - Хорошо. Взяв в руки последний наряд, Акутагава скрылся в “примерочной”. Мысли о том, что кто-то может об этом узнать не выходили из головы. Из всего того что ему удалось применить за этот вечер, не считая ещё одного наряда, это было самым подходящим по его параметрам, удобным и кажется оно ему нравится. Нет, нет, нет… Одевшись, он вышел к Озаки, она, как и говорила, помогла застегнуть молнию. Платье, сделанное из ткани тюль в пол с красивым шлейфом украшенное аппликациями оборками и кружевом. В основном из того что ему удалось примерить этот наряд был единственным полностью закрывающим руки. Смотря на себя в зеркало, Рюноскэ не мог узнать себя – эти кружева, этот нежно золотистый цвет, его фигура словно стала еще тоньше стройнее… должно ли быть так? - Вот так, - оставаясь довольной, сказала Озаки, - сейчас оденем это, - сказала она, одевая на голову Акутагавы чёрный ободок прикрепленной к нему на боку свисающего украшения цветов на ниточках бусинок. Закончив, она немного поправила платье сзади и спереди, вскоре положив свои нежные руки на плечи Акутагавы. - Что вы сейчас чувствуете? – спросил он. - Я? Ну… Я чувствую волнение, будто сейчас мой ребенок готовится к важному дню. И я вижу его – этот день: неожиданно для гостей заиграла музыка, открываются двери, и в зал входишь ты. Испытывая счастье, ты идёшь вперёд, и уже подойдя к нескольким ступеням, где тебя уже ждут, тебе протягивают руку, помогая подняться, и не отпуская руки, вы стоите рядом. Опустив голову скрыв свое лицо волосами, Рюноске с замиранием сердца слушал её, следом представляя слова сказанные ею. - Почему ты так сильно напоминаешь мне Русалочку? На вопрос Озаки Акутагава лишь пожал плечами, все еще не поднимая головы. И все же он решил ей рассказать, несомненно, важную историю. - Я хочу сказать… Акутагава не успел даже начать, как его прервала мелодия телефона Озаки, и на её лице мгновенно показалось раздражение. Достав свой телефон она с нескрываемой злостью посмотрела на имя звонящего. - Ох, боже… алло я вас слушаю…… хорошо я приду. Извини меня, я должна ненадолго уйти. Я постараюсь не задерживаться, подождешь меня? - Да, как пожелаете. Она уходит, оставляя меня одного и не выслушав… Когда за сестрицей Коё задвинулись сёдзи Рюноскэ, что стоял неподвижно, закрыл глаза и упал на колени. Тяжело дыша, он обнял себя, касаясь лбом пола. Было так трудно вытянувшись по струнке стоять перед сестрицей и так больно… порой особенно сложно сдерживать себя. После того как его руки случайно ошпарили, в нем снова проснулось чувство боли и позабытые ненадолго ножи и иглы снова причиняют ужасную боль. Сильно зажмурив глаза Рюноскэ не заметил как из его рта на татами падали капельки крови но, после открыв глаза его, стошнило кровью. - Нет, нет! В панике он начал ощупывать пол и ища по близости то чем можно вытереть кровь, но ничего не было. Рукава немного пропитались кровью. - Черт нет. Паника и страх нарастали, вдалеке раздавались шаги, что все приближались и приближались, их Акутагава не услышал, как и голос что кого-то зовет. - Сестра, ты здесь? - продолжал звать он. - Ты меня звала? Вот и я. Прижав руки к своей груди глаза Акутагавы метались в разные стороны, будто пытаясь что-то найти, он вздрогнул от неожиданности сильно и резко отодвинутых сёдзи. - Ой, я не хотел, - сказал такой знакомый голос, - сестра извини, что опоздал я, только недавно увидел твоё сообщение… сестра? Обернувшись, Рюноскэ удивлённо посмотрел на Осаму, а тот на него. - Акутагава-кун? - Дазай-сан? – отозвался Рюноскэ, касаясь рукой уже останков цветов, и быстрым движением руки сгрёб их под чайный столик. - Что это? – заинтересованно поинтересовался Осаму, подходя и присаживаясь рядом с Рюноскэ. Акутагава непонимающе посмотрел на него и после коснулся своей рукой своих же губ и кончики пальцев окрасились кровью. Дазай от чего-то не медля достал из внутреннего кармашка своего пиджака белоснежный платочек. - Я прикусил губу, - тихо ответил Акутагава, смотря на то, как Дазай аккуратно складывает платок. - Дай я вытру. Осаму осторожно прикоснулся к чужим губам платочком, что моментально окрасился красным. Что же это за чувство начинало медленно накрывать его сознание словно пелена? Раньше было вовсе все равно на кровь на этих губах и не только на них. И все же что это? Замирая под красотой перед собой, Осаму терялся, даже когда полоска крови осталась только на платочке, он продолжал оглаживать чужие губы. Словно опомнившись, он убрал свою руку под взглядом ночных глаз. - А где сестрица? - Её вызвал босс, - ответил Рюноске, сжимая пальцами пряди своих волос. - Почему такой красивый? Снова это непонятное чувство околдовывало его. Проснулось желание прикоснуться и прикасаться дальше и не отпускать, поскольку такую мягкость не сможешь отпустить. - Прошу не смотрите на меня. - Отпусти, волосы себе все выдернешь. Осаму схватил Рюноскэ за руки, которыми тот так сильно сжимал свои волосы и в этот момент их взгляды встретились и застыли друг на друге. Что-то в их глазах красиво переливалось. Это продлилось несколько секунд, но после их как будто ослепило и они отвернулись друг от друга, потирая ладонями свои глаза.

Мы связаны друг с другом намного больше, чем думаем…

Долгое время они сидели спина к спине, но все же Дазай неслышно повернулся, смотря на чужую спину, что была чуть сгорблена. Спина красиво очертанна золотистыми узорами, переходящими на плечи и на руки. Кожа словно молоко, на которой четко выделялись черные как смоль волосы, падающие на шею. Несомненно, это было красиво. Восхищение от преображения из мрачности в загадочность, для чего же это? Медленно приблизившись Осаму, положил свои руки на плечи Рюноскэ, чувствуя, как тот вздрогнул от неожиданности. - Почему я не могу оторваться? Отпуская плечи, Дазай медленно обнимает сзади, прижимая ближе к себе. И так получилось, что Акутагава повернув голову, положил её на плечо Дазая, смотря на его лицо, в его карие глаза ощущая своё гулко бьющееся сердце. Рюноскэ показалось, что если оно продолжит так быстро стучать, то вовсе не выдержит и остановится. Чувствовал ли этот ритм Дазай? С прикосновениями Осаму тело Рюноске словно обвили лозы шипов впивающиеся в нежную кожу. Я чувствую тебя… твоё тепло… дыхание… мягкость… нежность… сердце… красоту… Я ощущаю все! Отпустив объятия Дазай встал, направляясь к зеркалу за которым находился выключатель. Немного помедлив, он погасил свет. Вновь подойдя к Рюноске, он протянул ему руку, говоря: - Давай потанцуем. В его голосе не было приказных нот, он сказал это в своей будничной лёгкой манере веселья, даже совсем немного улыбнувшись. Акутагава поднял на него свой пустой уставший взгляд. - Я не умею. - А я научу тебя. - Не стоит. - Стоит! – Дазай стоял на своём и, несомненно, в Рюноске что-то от этого переломилось, вынуждая его согласиться. Но он поднялся с пола самостоятельно, не приняв чужой руки. Акутагава встал, обернувшись на Дазая, он смотрел на его протянутую ладонь не в силах противиться ему, он положил свою ладонь на его. Встав, напротив друг друга они смотрели глаза в глаза. Решив начать, Дазай протянул свою руку Акутагаве, то когда он почти ухватился за нее, вспомнил о недавно полученном ожоге, резко поменял руки, начиная путать партнера, думая о том, что придётся изменить стандартные всем привычные правила танца. Когда руки оказались на своих местах – сильная ладонь сжимала нежную ладонь, другая обняла тонкую талию – Осаму сказал: - Хорошо, теперь нужно немного согнуть локоть вот так, - Дазай согнул локоть и, наблюдав за этим действием, повторил и Акутагава. – Теперь смотри вниз и слушай. Поскольку я буду вести тебя, я буду словно толкать тебя назад или тянуть вперёд. Когда я буду толкать назад, - Осаму коснулся носком своей ноги носка ноги Рюноскэ, - ты сделай небольшой шаг назад, - продолжая смотреть вниз Рю сделал, так как сказал исполнитель и после поднял на него взгляд, - да. Теперь сделаем так ещё пару раз. В темной комнате при ярком свете луны тихо раздавались шаги то вперед, то назад, то в одну сторону, то в другую… Но пришло время остановиться и красиво начать сначала. Снова Дазай пригласил Акутагаву на их маленький танец и снова он принял его. Снова руки Осаму легли на талию Рюноске и его притянули ближе к себе. Снова, снова и снова они близко друг к другу эти необычно переливающиеся взгляды, кажется, Рюноскэ чувствует, как шипы душат его. - Ну что же начнём… Раз, два, три. Окончив счёт, Осаму легко повёл Рюноскэ назад, и сразу же делая шаг в сторону закружив его…

Кто может сказать, куда нас путь ведёт, Куда наш день течёт? – Только время… И кто может сказать, если любовь растёт, Что выберет сердце вновь? – Только время…

Медленно и плавно они двигались по комнате, словно весенние лепестки на ветру…

И кто может сказать, если сердце тоской бьётся, То как любовь проносится? – Только время… И кто может сказать, почему сердце страдает, Когда любовь умирает? – Только время… Кто может сказать, когда пересекутся пути, Чтобы любовь найти в твоём сердце И кто может сказать, когда день спит, Если ночь хранит твоё сердце? Ночь хранит твоё сердце… Кто может сказать, если растёт любовь, Что выберет сердце вновь? – Только время… И кто может сказать, куда нас путь ведёт, Куда наш день течёт? - Только время… Кто знает? – Только время… Кто знает? – Только время…

Что же их переполнило к концу танца? Опять возникло странное чувство. Тогда хватка ослабла, руки опустились, внутри Рюноскэ время замерло, как и он сам. Спустя мгновенья Акутагава поднял глаза, никого не видя перед собой. Постояв немного, переполняясь тяжелыми вздохами, неожиданная и резкая боль пронзившая голову и сердце заставила упасть на пол, потеряв сознание. Закрыв за собой сёдзи, Осаму ощутил ужасный холод, будто его обдало северными ветрами. И в памяти словно покрылся льдом этот танец и, начиная таять, с необычной легкостью отходил на второй план, забываясь. Но он никогда не исчезнет этот сон останется и вспомнится снова.

Наивно я верю сказкам, говорящим о том, что может сбыться однажды моя мечта…

***

Тихими, почти неслышными, шагами сестрица Коё шла по коридорам, где охрана приветственно кланялись перед ней. Она не рассчитывала, что Мори-сан задержит её настолько долго, почти на несколько нудных часов. Подходя ближе к своим покоям, она видела, что из прощелин сёдзи свет уже не горит. Это казалось ей естественным – она слишком задержалась, и Акутагаве не стоило её ждать. Озаки для себя решила, что уборку не стоит оставлять на следующий день – лучше покончить с этим сразу и подарок для дорогой подруги тоже стоит сделать сейчас, не зря же она заставляла Акутагаву все это делать. И только после всего этого со спокойной душой она сможет отправиться домой. Но когда сёдзи раздвинулись, в лунном свете она увидела белую тень Рюноскэ лежащую на полу. Простояв немного на месте, сестрица кинулась к нему. - Эй, мой хороший Акутагава-кун просыпайся, - Коё водила по его лицу мокрым и холодным полотенцем, задерживаясь на лбу, - я тебя так измотала? Стоит немного подождать, - подумала сестрица. Да… уложив его голову на свои колени, сестрица Коё нежно поглаживала его по мягким волосам. И вскоре Рюноскэ проснулся. - Что случилось? Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросила Озаки. - Все хорошо, не стоит беспокоиться. - Я тебя загоняла? - Нет, совсем нет просто... - с начала этого тихого разговора Акутагава смотрящий прямо на Коё отвёл от неё взгляд, - я себя неважно почувствовал и совсем не заметил, как… вот так получилось. - Помню, как ты что-то хотел сказать, пока нас не прервали, расскажешь сейчас? – спросила Озаки, на что Акутагава согласно кивнул. - Да, но сейчас не то настроение, как было тогда. - Если это важно, то ничего страшного, тем более у меня единственной будет секрет, который ты мне расскажешь. - Да, вы правы. Об этом никто не знает. Сначала Акутагава боязливо начал рассказывать, видя то, как Озаки странно на него смотрит, но это было совсем не так. Она вслушивалась в каждое слово и была крайне удивлена, что этот ещё совсем ребёнок, не знающий к себе явного тепла, научился такому яркому чувству – любви. Не зная истинного тепла и заботы ребёнок, переполненный нарастающей болью. Пока Рюноскэ говорил Кое, будто позади себя слышала голос, что звучал сейчас, он раздавался эхом, но был будто искривлен горем. Ненавижу… Так страшно… Одиноко… Грустно… Так больно… Ревную… Больно…

Больно!

Эхо боли звучало так громко, что заставляло скривиться от этого отзвука, но Коё понимала, что если она сделает это, Рюноскэ станет невыносимо от себя, тем более простому звуку её не сломить - Ты так сильно любишь… я в восхищении. - Но я так устаю любить, мне не хватает сил. - И все же ты все это терпишь? - Да. - Тебе больно и сейчас? Акутагава лишь промолчал, решив не отвечать, что он чувствует боль всегда. Коё пододвинулась ближе к Рюноске, беря его в свои объятия.

***

Казалось, она играет эта зима. Снег большими хлопьями падал с неба по нескольку дней, от чего в городе становилось приятно тепло, хоть и не видно ничего. Но после того как снег прекращал идти становилось холодно и все начинало замерзать а столбик термометра опускался все ниже и ниже показывая насколько было морозно. Если брать в расчёт что Йокогама портовый город окружённый морем, то когда водяной пар поднимался и гонимый ветром разносился по городу, то становилось невыносимо холодно. В последние несколько дней не умолкал сильный ветер, разносящий повсюду острые снежинки. Многим людям хотелось, чтоб ветер сошёл на нет, ведь близился конец года, где были желанные праздники и выходные. И Акутагава в это верил. К концу года Мори-сан подкинул всем множество разных поручений и миссий, никого не обделив в этом, и делал он это на свою забаву каждый год. И именно сейчас Рюноскэ считал это невыносимым. Ветер сбивает с ног ослабевшее тело, замедляя его движения, острые снежинки наравне с режущей болью в теле преследуют с каждым шагом – это невыносимо ужасно… так думалось Рюноскэ. Но сейчас вся работа была выполнена, и спешить не куда, а непогода утихла. В последний день года ярко светило солнце, а люди суетились перед началом праздника. Портовая Мафия тоже устраивает для себя торжество, дабы отпраздновать слаженно проведённый год, без каких либо серьёзных сражений и просто весело отдохнуть. Но одна мысль не давала покоя: стоит ли вообще идти на празднество? Каждый год Рюноскэ проводил в одиночестве, его никуда не звали и дом он совсем не украшал. Но как-то проснувшись с полнейшей лёгкостью в теле и мыслях, он решил что-то изменить для себя. Впервые в это время, зайдя в торговый цент, он удивился этой яркости, красоте и явной доброте пускай люди толпились и в некоторых отделах ни как не пройти, все же это было чудесно и, купив как Акутагаве показалось, необходимые вещи он отправился домой. И уже в своей обители Акутагава наслаждался украшением дома. Цветные маленькие лампочки украшали стены комнат кухни и коридора вместе с цветастой мишурой, а гирлянда похожая на сеть украшала окна, как и у всех его добрых соседей. Было необычайно приятно возвращаться домой и видеть цветные огоньки в каждом окне его дома. Да его соседи были добры к нему, не зная о его работе. Запах еле наполнял гостиную, в которой приятно теперь находиться. Чувство восхищения наполняло его, и проявляющаяся улыбка говорила о его обретённом маленьком счастье, когда разные ёлочные игрушки украшали ёлку его собственными руками. Все же Акутагава решил что пойдёт, возможно, это станет его последним новогодним торжеством и совсем не хотелось, чтоб старания госпожи Коё были напрасными. Кажется, она решила оберегать Рюноскэ от всего – чувств, боли, ненависти, ревности, грусти и в тоже время она толкала его к самому краю. Одним из этих краёв должен быть сегодняшний вечер. Сестрица советовала, как можно одеться, что попробовать сказать и что стоит сделать подарок. И Акутагава его приготовил такой постыдно детский для такого взрослого Дазая, но он сам изредка говорил об этом, показывая своё желание. Что ж подарок был не только для него, но и для милой Элис. Осталось лишь только преобразившись остаться собой отдать этот подарок в надежде получить что-то взамен. Поступившее время говорило о том, что стоит начать собираться и идти. В последний день года можно стать немножечко лучше… Когда Акутагава зашёл в холл, волшебная яркость заставила трепетать его сердце, что впервые наполнилось таким чувством. Отдав сильно удивлённым его приходу низшим работникам мафии своё пальто, услышав в свой адрес новогоднее поздравление, Рюноске отправился в зал, где было много гостей – все работники мафии. Сам зал был… завораживающим и обворожительным. Мраморная плита на полу с загадочным рисунком кремового цвета. Стены золотого оттенка с колоннами стоящими по углам зала, и в одном из которого на сконструированной маленькой сцене музыканты играли заученные прекрасные мелодии. Тяжёлые шторы песочного цвета украшали высокие окна, через которые можно было выйти на балконы. Стоит, и поблагодарить дорогого босса за столь прекрасное место. Заворожённый видом, звуками и светом этих мрачных людей, Акутагава затерялся среди них.

…

- В этом году получилось все шикарно. - Должна согласиться с Чуей-куном. - Да, прямо как в бальном зале дворца, - восхищаясь, говорил Дазай, попивая шампанское в хрустальном бокале обвязанного ленточкой. - Благодарю вас, - явно светясь от радости наблюдения за Элис, поблагодарил Мори-сан. - Босс не могу поверить, что вы без своей маленькой красавицы, - сказала Коё. - Моя дорогая Элис у ёлочки смотрит подарки. - Но она их не открывает, - подметил Чуя. - Только слюнки на них пускает, - шепнул ему Дазай, после чего они посмеялись. Но тут Осаму озарился ехидной улыбкой. – Чуя, у тебя так глупо эта мишура на этой глупой шляпе повязана, тебе вообще не стыдно такое носить что ли? - Отстань у самого-то, обмотался этой мишурой, как удавкой, так и хочется дёрнуть, чтоб наверняка. - Чуя, вот ты мне петуха напоминаешь, только перьев не хватает, но я же молчу. - Пошёл бы ты и потерялся! – крикнул Накахара в напутствие. - Вы и в праздник не можете себя спокойно вести? – спросила Коё, её раздражали их детские споры и колкости. - Прости, сестра, это он первый начал. - Нет, это Чуя начал со своим глупым видом… - Дазай не стал продолжать, видя негодование сестрицы. Ну а вечер не стоял на месте и двигался дальше, направляясь к началу года, до которого остался час. Весёлая музыка, танцы, выпивка, прекрасные тосты все это только начиналось, как и разговоры о будущем. Когда довольный всем взгляд Мори-сана оглядывал зал и хорошо проводивших время людей, он заметил человека совсем не ожидавшего увидеть здесь и сейчас. Он был не очень приятной личностью хоть и имел притягательную внешность – это единственное, что было хорошего в нем. Для своей выгоды Мафия заключала разные договорённости и такую заключили и с этим человеком. Он обладал необходимыми сведениями и знаниями, но когда Мори решил, что сотрудничество подошло к концу он отдал приказ о прекращении работы со столь неприятным человеком. Однажды по началу сотрудничества с ним Чуя сказал, что это человек довольно милый, но после вернул свои слова обратно, сказав, что с маньяком суицидником Осаму легче и приятнее общаться, чем с человеком, что столь противными методами получает желанное. Он посягался и на Акутагаву, намереваясь заполучить его себе, но это ему не удалось – на глазах у всех с помощью своего тёмного зверя Расемона показал, что он непреступная стена, преодолеть которую невозможно. - Ох, зачем же ты пришёл сюда незваный гость? – спросил Огай - И вам доброго вечера, господа, - незваный гость обвёл взглядом Осаму и Чую остановившись на Мори, - босс. Госпожа сегодня вы неописуемо очаровательны, хотя вы всегда такая. - Мне стоит позвать охрану, - Чуя преградил рукою Коё, говоря это, - или ты уйдёшь сам. - К сожалению, уйти сейчас не могу, я здесь лишь для того, чтоб подарить прекрасным представителям вашей мафии более достойные вещи, чем это сможете сделать вы. Из всех кого я желал увидеть остался только один наикрасивейший цветок и боюсь среди этого мусора мне его не найти. - Боюсь, этот цветок ты не найдёшь, - отпивая шампанское из тонкого хрусталя сказал Дазай. - А я же подумал, что ты знаешь, где он, - обратился он к Осаму, – ты же даже обязан знать.… А хотя постой я в твоей помощи более не нуждаюсь, - после этих слов он воодушевлённый чем-то с фальшивой улыбкой отправился в толпу и в этот момент Дазай понял, кого именно этот человек называл цветком. - Это куда он пошёл? - Он прямиком направился к своей погибели к Акутагаве-куну. - Дазай, позаботься об Акутагаве как следует. Дазай? – оглядываясь по сторонам, звала сестрица Коё.

…

- Акутагава-сан, - старался достучаться сквозь толпу мужчина. – Акутагава-сан, - ловя под руку, позвал он, - наконец-то я вас нашёл - Ваше появление здесь так же неожиданно, как и моё. Что-то нужно или я могу идти? - Ну что вы не нужно уходить. Просто мне показалось, что вам не с кем провести вечер… - С чего взялась такая глупость? - С вашего одиночного пребывания здесь. По правде говоря, мне бы хотелось провести с вами не только эту ночь, но и последующие дни. - Кажется, ты забыл наш прошлый разговор, - Акутагава отбросил наигранную вежливость, - или тебе напомнить, но боюсь испортить вечер окружающим. - Не стоит. Впрочем, у меня есть подарок, - из-за спины он вывел букет цветов, в котором были интересные нежно фиолетовые розы, белые хризантемы, голубые васильки, цветочная зелень и розоватые лилии хоть они и не были белыми, но от их вида Акутагаву уже тошнило. Но, несмотря на это и не зная почему, он принял букет. – Есть ещё кое-что… не хочешь навсегда уйти со мной? - Сумасшедший, - Акутагава опешил, но это процедил сквозь зубы, развернувшись, желая уйти, но его схватили за запястье, крепко сжав. - А разве у вас есть с кем-то такие отношения? – Мужчина дёрнул его на себя, захватывая в танец, который сейчас правил всеми. Все ещё крепко сжималось запястье, вызывая боль, и рука что должна быть на талии была непозволительно низко. - Что если и так…Отпусти, пока не лишился рук. Неожиданно Рюноскэ столкнулся с кем-то, и чьи-то тёплые руки легли на его плечи, словно воткнутыми ножами отозвалось это тепло. Чужие руки отпустили его, наконец, закончив этот танец. Перед собой Акутагава видел, как мужчину держала охрана Мафии. Мужчина прожигал взглядом человека стоявшего позади Рюноскэ. - Уберите этот мусор. Этот голос… После слов Дазая охрана немедленно начала уводить мужчину, что активно сопротивлялся им, говоря, что может уйти сам. Осаму лишь продолжал смотреть на него, не скрытно усмехаясь, но вот Рюноскэ лишь просто устремил взгляд в пол, все сильнее сжимая цветы. - Давай их выбросим. - Но эти цветы не виноваты, что такой гнусный человек их взял. И думаю, что кому-то их отдавать не стоит, - продолжая смотреть в пол, тихо говорил Рюноскэ. - Тогда сожжём, тут есть где. Не отпуская чужих плеч, Дазай повёл Акутагаву куда-то через толпу людей. Рюноскэ не видел, куда его ведут его глаза, словно скрыла пелена. Но вскоре они скрылись в каком-то коридоре и через него попали в какое-то жаркое место. Здесь была небольшая котельная, что согревала людей в шикарном зале. Это маленькое здание находилось поодаль от главного штаба, здесь просто проводились разные мероприятия, поэтому и было место, чтоб прогревать помещение. Закрыв за собой дверь Осаму с позволения забрал цветы из рук Рюноскэ, который просто остался стоять в стороне. Какой мотив играл сейчас в Дазае? Ревность… Отталкиваясь от неё Осаму, снимал красочную обёртку, развязывал завязанную в несколько узлов ленту, выбрасывая все это в урну, бросил цветы в безжалостное пламя, что рассыпались в нем. Видя, как они горят, Рюноскэ задумался…

Песнь, что исчезает, прежде чем родиться, – это нечто, утешающее закрытые веки. Оставайся, не забывая обо мне, даже когда потерялись позади голос мой и образ.

…не слишком ли все это? Заслужили ли они это? Вдруг загадочным обманом они были чьими-то – словно, как и его собственные цветы – “больными” цветами? Кто-то отдал их от отчаяния и теперь обдуваемые жарким пламенем они горят, испытывает ли теперь кто-то пылающую боль? - Все, пойдём? – спросил Осаму, на что Рюноске лишь кивнул. В тот момент, когда они вышли в зал он из своего переливающегося золота окрасился в ночное серебро из-за погасшего света и потолок, словно необъятные небеса светился синим. Акутагава не стал идти дальше, а Дазай не пошёл дальше без него. Взгляд Рюноскэ был направлен куда-то сквозь людей. Людей, что медленно танцевали, обнявшись, были ли они возлюбленными? Рюноскэ вытянул руку перед собой направляя её к Осаму. - Давайте потанцуем? Для Дазая такая просьба со стороны Акутагавы была неожиданной, но он не отказал ему, отвернувшись, его губы даже расплылись в нежной улыбке, казалось, Рюноске все ещё смотрит сквозь него пустыми глазами. - Давай, - согласился Осаму, беря его руку. - Простите меня. - За что? - За то, что я сказал, кому попало лишние слова. - И какие же это слова? Я не понимаю. - Раз вы не услышали, тогда этих слов и не было вовсе. - Как пожелаешь. Они продолжали медленно кружиться, хотя Дазаю казалось, что он просто пытается сдвинуть Акутагаву с места, а не пытается танцевать, видимо у него совершенно не было настроения. Их танец так долго и не продлился. «Продолжим и в следующем году оставаться рядом и делиться друг с другом счастьем» , - послышалось где-то так близко. «Да всегда». «Я люблю тебя, ты мой смысл жить в этом месте». «А я люблю тебя больше, ты мой смысл жить на этом свете». «А я ещё больше»… В этот момент Акутагава оперся руками об грудь Дазая, отталкивая его от себя ненавистно смотря на него, но не так долго лишь несколько секунд, стараясь скрыть свой взгляд, стал уходить. Сам Осаму не сразу понял что произошло. - Что такое? - Я…плохо себя чувствую, пожалуй, для меня праздник окончен. Осаму ничего не сказал, он лишь просто взял под руку Рюноскэ и куда-то повёл от чего-то он начал медленно сопротивляться. Почему он не отпускает меня? - Подожди меня здесь, я сейчас приду. Акутагава и моргнуть не успел, как Дазай пропал из виду, оставив его возле красивого окна в пол, дверцы которого выводили на балкон с красивым видом на город. От чего я здесь стою, ведь могу уйти? Но все же Рюноске остался ждать его, потому что переборов все, что его переполняет, он решил, что сможет провести с любимым человеком ещё немного времени… совсем чуть-чуть. Совсем бесшумно оказался возле Акутагавы официант предложивший взять дорогой алкоголь. Немного посопротивлявшись самому себе, он взял бокал вина столь прекрасного на вкус. Не спеша вино исчезало из бокала, а Акутагава продолжал ждать Дазая, думая о том, что он затерялся. Но вспомнишь солнце вот и лучик – Рюноскэ почувствовал, как на его плечи что-то упало. Обернувшись, он понял, что на нем его же пальто, а Осаму стоит рядом в своей верхней одежде в руках его откуда-то взятые бутылка вина, виски и два бокала. - О, гляжу, тебе не нужен бокал, - сказал он, перед тем как открыть дверцу на балкон. – Идём. Мгновенно холодный порыв обдал Рюноскэ и, следуя ему, он вместе с Осаму вышел на свежий воздух, перед этим не ясно услышав, как тот что-то шепнул охране, что стояла возле всех окон. И когда двери за ними закрылись, стало невероятно тихо. Звуки музыки гул толпы остались где-то позади, и перестало быть так душно. Подойдя к самому краю – к перилам, Рюноскэ смог вдохнуть морозный воздух так глубоко и так облегчённо, что покрывающийся пеленой разум сразу же прояснился. Дазай встал совсем рядом с Акутагавой, поставив бутылку виски на пол, а открыв вино, он разлил его по бокалам. Да здесь, несомненно, лучше. - Оставим все здесь. - Что именно мы оставим? - Оставим этот год. Боюсь я не смогу оставить все, что захочу непременно здесь. То, что остаётся со мной, если я отпущу, не отпустит меня, я знаю это, но пожалуйста, я надеюсь.

Моё нежное сердце пока растёт и живёт только за счёт холодных вещей, но время придёт, и оно вновь расцветёт.

В полном молчании кончилось вино, и следом было виски, что на вкус не очень понравилось Рюноскэ, но что поделаешь. Осталось совсем немного до встречи нового года, может минут десять и за оставшееся время Осаму внезапно задал вопрос: - Чтобы ты хотел получить в качестве подарка? Рюноске не сразу его услышал сквозь опьяненность, но когда Осаму повторил вопрос ответа так и не услышал. - Ну же, скажи, чего желаешь. - Дазай-сан вы решили напоить меня, чтобы я стал больше говорить? - Возможно, и так, а может, и нет. - А чего хотите вы? - Я? Ну это уже все, по-моему, знают. Ох, ещё немного осталось, говори скорее. - До чего? - Через пару минут наступит первое число. - Вы говорили, что мы оставим все “здесь” это значит, что и желания наши останутся “здесь” и тогда они останутся несбыточными. Приближаясь к концу своих слов, Акутагава говорил все тише и тише, вскоре совсем замолкнув. Они оба обернулись в сторону зала, откуда слышался хор голосов людей считавших обратный отсчёт от пяти. Пять,

Четыре,

Три,

Два,

Один… На несколько секунд голоса затихли, а их пары глаз устремили свои взоры в чистое небо. Голоса воскликнули о счастье, и небеса озарились шумными красками, переливами, отблесками. В непроглядном мраке казалось, виден яркий свет. В глубине их глаз загораются фейерверки. Эхом звучат, рассеиваясь, только звуки, похожие на шум, что по-прежнему в этом сердце запертыми остаются. В сердце запертыми остаются… - Я хочу, чтобы вы позвали меня по единственному и неповторимому имени. Желаю, чтоб чистым колокольчиком мой голос был для вас словно единственная надежда. Скажите от всего сердца, что любите меня, так как никого прежде, что хранили у себя в душе место лишь только для меня. Скажите, что испытанная мною боль никогда не вернётся… заберите её. И все наши разговоры были лишь о радости. Еле слышимые слова заглушал шум фейерверка, казалось, никто никогда их не услышит вовсе. Но от чего-то чужой взгляд словно прожигал и, повернувшись, Рюноскэ увидел, как на него смотрят не понимая. И тут же Рюноске охватил безумный страх от того что Осаму вполне мог все услышать, услышать этот шёпот. Акутагава стал отступать назад, смотря Дазаю глаза в глаза и будто с чем-то не соглашаясь, мотал головой, что-то прошептав. - Постой, - сказал Дазай, протянув руку. Но это не смогло остановить Акутагаву, того словно и не было здесь. Под шум музыки Акутагава сбежал в сторону, куда они ходили с Дазаем – в тот коридор, ведущий в маленькую котельную. Но туда он не пошёл, оставаясь в маленьком коридоре. Путь сюда скрывала красная тяжёлая штора, что была совсем немного подвязана, и стоял здесь темно-коричневый комод, а на нем светлая ваза, на полу постелен красный ковёр. Это было словно местом уединения. Коснувшись рукой стены Рюноскэ немного наклонился, прикрыв рукою рот. Глаза ночного звёздного неба наполнялись слезами. Тихо текущие слезы и никому не видные подрагивающие плечи… стон боли слетел с губ Акутагавы… его стошнило кровью. Её было так неожиданно много. Нет, крови всегда было много, просто это было другим местом, где любой мог зайти и увидеть все это. Мгновенная слабость накрыла его, и он опустился на пол. Вытерев тыльной стороной ладони кровь, Рюноскэ старался унять своё сердце отогнать от него тот страх. Прошло несколько минут, сидя на полу Акутагава рисовал разные невидимые узоры на ковре. Уже ничего не хотелось совсем ничего. Услышав, что шторка шелохнулась, Рюноскэ мгновенно подскочил, чем вызвал такую привычную острую боль. - Акутагава? - Тебе-то что надо? - Ах, у тебя кровь, - обеспокоенно сказал Ацуши, ринувшись к Акутагаве. - Губу прикусил, - чуть промедлив, сказал Рюноскэ смахнув капли крови с губ проходя мимо Ацуши. - Лжёшь. Я чувствую, что ты врёшь. - Хочешь правды? Тогда это то, что причиняет мне ежедневную боль.