О касательных и окружностях

Спичка просит остаться после окончания пары, и Гилберт нервно сглатывает, точно зная о чём пойдёт речь. Репутация — сука та ещё: сложно создать, легко потерять и невозможно отмыть, а он последнее время только и делает, что засирает её всеми возможными способами. Долговязый препод садится за стол, чтобы над ним не нависать, поправляет очки на переносице и пялится так, словно самолично планирует вытряхнуть из него правду, если Гилберт сам рот не раскроет. — Гилберт, что с вами происходит? — спрашивает он наконец, и почему-то разжижженые мозги выдают в ответ совершенно идиотское оправдание: — Кажется, я гей. Спичка на это вздёргивает бровь и награждает немигающим взглядом. — Боюсь, это недостаточный повод, чтобы игнорировать проектную работу. Гилберт подвисает. Это — как загрузить автокад на сраный калькулятор, и хорошо, что тупит, а не взрывается к чертям в руках. — И всё? — Если блестящие лосины не вытеснили из вашей головы воспоминания о том, как выглядит транспортир и какой стороной следует вести карандашом по бумаге, то да. Это всё. — Какие ещё лосины? — тупо спрашивает Гилберт, и Спичка позволяет себе намёк на улыбку. — Которым в вашем гардеробе нет места, я надеюсь. А потом говорит уже серьёзнее: — Я планировал рекомендовать вас одному другу, как перспективного молодого человека, но подобное отношение заставляет меня усомниться в вашей… заинтересованности. — Понял-принял, — с кривой улыбкой выдаёт Гилберт, когда препод отпускает его восвояси. Препода зовут Алексей Митрофанович и Гилберт самому себе въебёт, если назовёт его Спичкой теперь хотя бы мысленно.

* * *

Вечером Гилберт снова набирает зазубренный номер. Его жизнь катится по пизде из-за тупого наваждения, нужно ставить наконец точку. Этот раз — последний. Он прослушает сраные гудки и голос оператора, а потом забьёт. Вытащит голову из задницы. Но Иван берёт трубку. — Слушаю. — Вань, — облегчённо выдыхает Гилберт. И замолкает. Живой. Понимает, что не помнит ничего из того, что хотел сказать, когда набирал его в первый десяток раз. Иван на том конце молчит тоже, и Гилберт решается, спрашивает севшим голосом: — Когда у тебя увольнительная? — Зачем? — спрашивает Иван устало, с надломом в голосе. В этом «зачем» Гилберту слышится куча подтекстов. Зачем звонишь. Зачем спрашиваешь. Зачем ковыряешь то, что только перестало кровоточить. — Пожалуйста. Звучит жалко, Гилберт чувствует себя идиотом. А когда Иван заговаривает, понимает, что ни один он такой. — Я… буду на неделе в городе. Проездом. — Я зайду, — говорит Гилберт. — Как хочешь, — безразлично отвечает Иван. И кладёт трубку. Гилберт слушает гудки долгую минуту и улыбается, как полный кретин. Хорошо, что никто не видит.

* * *

Гилберт сообщает тёте Маше, что Иван должен приехать на неделе, и он будет счастлив, если она ему позвонит, когда это случится. Впрочем, в квартире он оказывается куда раньше: Тётя Маша приобщила его к генеральной уборке. После пар Гилберт послушно приходит вытряхивать ковры и выбивать пыль из одеял, пледов и подушек. Тётя Маша — сам дьявол во плоти, рассказывает, что в руках совсем нет сил, а его не то, чтобы нужно было уговаривать. Когда с уборкой покончено, Гилберт останавливается перед совковым сервантом, не дававшим ему покоя. Выдвигает полку с кучей перевязанных бечёвкой писем и замирает над ними, как идиот. Адресат давно их прочёл, это не актуально с десяток лет, но всё равно не покидает ощущение, что влезает в личное, почти интимное. Куда интимнее, чем секс. Куда его пускать не планировали, а если и планировали, то в другой жизни, и было давно и неправда. Гилберт отмирает, берёт в руки стопку писем. Верхний конверт — пожелтевший, явно не фабричный, подписан «от Ольги для Ванюши», и губы сами собой разъезжаются в ухмылке. Ольга — это, наверное, та самая доска с фоток. А потом слышится, как со скрежетом проворачивается ключ во входных дверях.

* * *

Гилберт встречает Ивана в коридоре: уставшего, с явными тенями под глазами и до сих пор одетого в спецовку. Иван бросает на него колючий взгляд из-под бровей, а потом выпускает из рук тяжелый рюкзак и тот с грохотом падает на пол. Иван весь напряжён, как чёртова струна, челюсти сомкнуты. Гилберт не решается поцеловать эти незнакомые губы, сжатые в тонкую линию, хотя хочется невыносимо. Он даже жалкое «привет» не может из себя выдавить, куда там до телодвижений. Иван проходит мимо, как сраный айсберг. Чуть задевает плечом, сворачивая в сторону ванной, а по ощущениям — разносит в щепки. А после щёлкает замком, хотя раньше они никогда не закрывали дверь. Гилберт не так представлял его возвращение. Думал, они потрахаются и всё будет нормально. А тут до «нормально» пилить и пилить. Иван вылезает из душа минут через десять. Тут же заваливается спать. Переворачивается на бок, лицом к окну. — У меня не было секса два месяца, — говорит Гилберт глухим голосом, и тут же морщится. Это совсем не то, что хотел сказать — искажённая до безобразия мысль, — и он пытается снова: — Никого после тебя не было. — Я понял. Очень сложно говорить и не видеть чужих глаз. Не понимать какую реакцию вызывают твои слова. Но Гилберт пробует снова. Он дохрена упёртый. — Если хотел меня рядом, почему не остановил, пока я шмотки собирал? Иван разворачивается к нему лицом. — А ты бы остался? Гилберт знает, что нет, не остался бы. Ему нужно было с этой мыслью переспать не одну ночь, чтобы она до конца оформилась. — Спроси сейчас. Ещё раз. Но Иван молчит. А потом говорит сухо: — Мне уже сорок. Таким тоном, словно у него смертельный диагноз. Гилберту хочется его ударить. Он выдаёт: — Тридцать шесть. До аварийного состояния ещё пилить и пилить, — и в колючих глазах Ивана впервые мелькает что-то похожее на теплоту. — Иди ко мне, — просит Иван, приподняв край одеяла. — Хочу тебя обнять. Гилберт ныряет под одеяло, позволяет притянуть себя в объятия. — И что теперь? — А теперь спать. — И всё? Недоверчивый тон заставляет Ивана рассмеяться. — И всё. Последние тридцать восемь часов Иван провёл на ногах, не сомкнув глаз ни на минуту, и единственное, чего ему хотелось последнюю сутку — уронить голову на подушку. Засыпая, Гилберт чувствует, как в плечо приходится лёгкий поцелуй.