О касательных и окружностях

Иногда перед сном Гилберт набирает номер Ивана. Сначала хотелось сказать тому, что козёл. И что его самого качественно ебёт волосатый кавказец. Потом — что ненавидит привязываться к людям, и ему невыносимо хреново. Теперь же он просто слушает оборванные гудки или голос оператора, предлагающий оставить сообщение. Гилберт не ощущает вкус еды, спит на парах и старается не слушать новостей, потому что после ему снятся тревожные сны. Обычно он их не запоминает, но один до сих пор в голове: яркий, красочный. Кровь с песком в спутанных русых волосах, замерший неживой зрачок. Гилберта ещё долго трясло после. Совсем недавно он начал отслеживать свои реплики и поведение, и каждый раз удивляется, как людям может нравиться такой ядовитый мудак. Ладно девчонки, их вроде как привлекают плохие парни, но он чем-то зацепил взрослого мужика. И кажется, это было взаимно. От этой мысли хотелось позорно заскулить.

* * *

Гилберт заваливается к Эржбет с самого утра, как бывало раньше, и просто вываливает на неё события последних двух месяцев, а после смиренно ждёт, когда она пошлёт его к чёрту. Последние полгода они даже не здоровались, настолько сильно разосрались. Он даже кинул её к чёрный список на фейсбуке, чтобы логично объяснять себе её молчание. Эрж и сейчас молчит. Буравит его тяжёлым взглядом. — Как тебя угораздило связаться с человеком, в два раза старше себя? О чём вы говорили? — Мы не говорили. Трахались всё свободное время. — Назови хотя бы несколько своих положительных качеств. — Я ответственный. Эржбет фыркает. — Ты не доводишь даже важные дела до конца, если они тебе не интересны. — Я социабельный и легко нахожу общий язык с людьми. — В это поверит только оглохший на оба уха идиот, не умеющий пользоваться социальными сетями. — Я остроумый. И люблю трахаться, — бросает Гилберт раздражённо. — Ты едкий придурок с огромным самомнением. И не способен длительное время поддерживать отношения. Эржбет даже и не думает его щадить. Гилберт падает спиной на кровать, трёт лицо руками. — Я сдаюсь. — Это бегство, — насмехается Эржбет. — Не «стратегическое отступление», а бегство. Ты же в курсе? — Пошла ты. Он переворачивается на живот, утыкается носом в подушку и улавливает приятный запах мужских духов. — У тебя появился мужик, — с нервным смешком выдаёт Гилберт. — Ага. Нормальный, способный длительное время поддерживать отношения. — Да блядь, — стонет Гилберт в подушку. — Мне жаль, ясно? Что я мудак. — Приятно знать, что ты осознаёшь это. — Не то, чтобы это осознание как-то облегчило мне жизнь, — бормочет Гилберт. Он проводит у Эржбет целый день. Они говорят о всякой чепухе, словно мысленно заключив договор не касаться тем, способных вылиться в жуткую ссору со взаимными оскорблениями и хлопаньем дверьми. Фоном на ноутбуке пиздит Брайан Кинни, считающий, что любовь придумали натуралы, чтобы иметь секс, и Гилберт подвисает. До недавнего времени он ассоциировал себя именно с ним. С чуваком, который пялил всех, кто ему нравился и ставил свой комфорт превыше всего. И вот, ему двадцать два, но оказалось, что он — раздражавший всегда малолетка Райан. Гилберт возвращается в реальность, когда в него прилетает попкорн. — Мы начали общаться из-за этого сраного сериала, — говорит он отстранённо. — И вот мы снова его смотрим, но теперь он в подмётки не годится моей реальной жизни. — Зато у тебя нет сифилиса, — отвечает Эржбет, явно пытаясь приободрить, и Гилберт заходится в невесёлом хохоте. У него был русский спецназовец в Афганистане, который мог не захотеть вернуться. Или не вернуться вообще. — Лучше бы это был сифилис. Тогда я бы точно знал, что делать дальше. Телефон Эржбет вибрирует, сообщая о входящем сообщении. Она бросает короткий взгляд на дисплей, а после хватает со стола грязные чашки из-под кофе. — Через десять минут твоей задницы не должно быть в квартире. — Звучит довольно грубо, но в глазах Эрж плещется веселье. — И я припомню тебе про желание заиметь сифилис, даже не надейся, что забуду об этом. Гилберт криво улыбается ей. Раньше Эрж часто отменяла свои планы, чтобы не оставлять его один на один с дерьмом в голове, но, кажется, это было теперь в прошлом. Как и его вера, что любовь придумали натуралы, чтобы иметь секс. Как и хренов спецназовец. Домой идти Гилберту совершенно не хочется, но и компания полузнакомых приятелей его сейчас совершенно не прельщает. Изображать веселье — ужасно энергозатратно, и наверняка каждый первый будет спрашивать, что с лицом. А Эрж была, вроде как, своя, и хорошо умела возвращать мозги на место. — Не хочешь нас познакомить? — спрашивает наконец Гилберт. — Конечно нет. Это будет слишком, для хрупкого эго, — отвечает Эржбет с усмешкой. — Твоего. А теперь выметайся. И вынь меня наконец из чёрного списка.

* * *

Закрывать глаза совершенно точно будет плохой идеей и поэтому Гилберт пялится в потолок, пока дрочит, лёжа в кровати. Не думать о белой обезьяне — тот ещё квест. Сознание заботливо подкидывает ветвистую сеть метрополитена, которую приходилось видеть по утру в совершенно другой квартире. Дрочить на трещины в потолке Гилберту ещё не приходилось, но у людей бывают и более специфические фантазии. И лучше так, чем… Мысли принимаются виться в удобном — привычном — им направлении, и Гилберт сдаётся. Грёбанный греческий профиль. Грёбанная душевая кабина. Пальцы в массажном масле скользят к анусу, поглаживают мягкую нежную кожу, и он нервно отдёргивает руку. Вот до такого он точно не опустится. Он вполне может обеспечить себе достойное времяпрепровождение в хорошей компании. Чтобы хорошенько натянули на член до самых яиц, а после можно было заснуть, с блаженной пустотой в голове. И совершенно точно не станет трахать себя пальцами, не настолько свихнулся от одиночества и отчаяния. Гилберт заходится истеричном хохоте, когда осознаёт, что мысль о вагинальном сексе даже в голову не пришла. Да здравствует кризис сексуальной ориентации версии два-ноль, давно не виделись.