(Don't) bring me back

Прошло уже две недели, а у Томаса кошки скребут на душе. Ему плохо, он целыми днями на взводе. Он все еще прислушивается к каждому шороху за дверью очередного мотельного номера, к каждому скрипу рассохшихся половиц. Он знает, что Маркус не придет, но не может не ждать. Томас вздрагивает, когда в очередной момент такого его «зависания» Мышка появляется в поле зрения — она ходит бесшумнее Маркуса. Томас закрывает нижнюю часть лица ладонями и долго, протяжно выдыхает. — Снова не можешь уснуть? — Мышка понимающе улыбается, и от этой улыбки становится тошно — хоть вой. Она ставит на столешницу перед Томасом стакан с теплым молоком и кивает на него, мол, выпей, станет легче. Томас качает головой. Какое к черту молоко? — Лучше бы убил, — шепчет он сквозь пальцы, и мерзкое ноющее чувство в груди становится сильнее. «Господи, — думает Томас, кусая губу и отчаянно стараясь не выпустить бурю, беснующуюся внутри, — лучше бы застрелил. Это было бы куда проще, чем жить так». — Я знаю, что ты чувствуешь, — Мышка садится на край кровати, протягивает руку, но не касается плеча Томаса, только сжимает пальцы, словно только что обожглась, а потом опирается кулаком о матрас, будто так и собиралась сделать с самого начала. — Можешь поделиться со мной, если хочешь. Томас поворачивается к ней и удивленно смотрит широко распахнутыми глазами: как ей вообще хватило ума предлагать такое? Поделиться… Кто она такая, чтобы Томас делился с ней? И то, что почти двадцать лет назад Маркус тоже ее оставил, не делает Мышку ближе к его боли. Ничего-то она не знает! Ничего! Усмехнувшись, Томас качает головой, молчит, стараясь подобрать максимально корректные выражения, чтобы не обидеть. И ловит себя на мысли, что Маркус бы в такой ситуации либо совсем ничего не сказал, либо сказал что думает, даже не пытаясь смягчить выплевываемые им в эмоциональном порыве слова. Потом бы он раскаивался, конечно, но… Томас дергает уголком губ, давясь этой неоформившейся улыбкой, и все-таки отвечает: — При всем моем уважении… Я благодарен тебе за попытки помочь, но ты не знаешь, каково это. Не знаешь, как за один вечер пережить весь спектр чувств от вознесения до падения в бездну. Ты не знаешь, каково это, когда ради твоего спасения убивают невинного. Ты не знаешь, каково это, смотреть в глаза, без которых уже не представляешь своей жизни, и понимать, что видишь их в последний раз. Ты не знаешь, каково это, когда ты смотришь вслед удаляющемуся силуэту и ждешь, что он обернется, бросит на тебя прощальный взгляд или хоть головой поведет, как если бы собирался обернуться, но в последний момент передумал, чтобы дать тебе понять, что ты не был для него никем. Не был очередным «просто другом», о котором даже не стоит рассказывать своему следующими напарнику. Ты не знаешь. Ты не видела, как он уходит. С тобой он поступил гуманнее. Он дал тебе возможность самой придумать подробности, которые помогли бы тебе смириться с тем, что его больше нет в твоей жизни. Даже если из-за этого ты не могла простить его все эти годы. А мне он оставил обещание еще встретиться и осознание, что он предал самого себя ради того, чтобы я оставался жив. Но зачем мне все это, если теперь я не знаю, что мне делать дальше… Томас замолкает, склоняя голову и тряся ей из стороны в сторону, словно желая избавиться от звучания в ней чьих-то слов, чьего-то назойливого шепота. — Сражаться, Томас! Ты должен сражаться. Вспомни, ради чего ты вообще встал на этот пусть. Вспомни, почему ты решил стать экзорцистом! И продолжай бороться. Сейчас не время опускать руки. «Я решил стать экзорцистом, потому что он не верил, что я смогу, — думает Томас, едва заметно улыбаясь. — Так же, как не верил, что сможешь ты». — Ладно. Спасибо, — он поднимает на Мышку взгляд и кивает, косится на стакан молока, но не берет его. Знает, что Мышка подсыпает туда снотворное, которое все равно ведь не помогает. — Я думаю, мне надо пройтись перед сном, подышать воздухом. Томас поднимается, берет куртку и идет к двери. — Будь осторожен, — бросает вслед Мышка. Томасу кажется, на этот раз она все понимает. Коротко кивнув, он закрывает за собой дверь. Томас выходит на улицу и несколько мгновений действительно просто стоит, полной грудью вдыхая ночную прохладу, потом надевает куртку и идет к пикапу. Ключи у него в кармане. Сумки он спрятал в кузове еще утром. Может, у него и получится что-то из этой затеи, а если нет, то, может… Маркус почувствует, что с ним что-то случилось, и приедет, чтобы… помочь? Спасти? Томас думает о том, что это до ужаса глупо — надеяться на подобное. Но должен же он хоть на что-то надеяться! Он садится за руль, вставляет ключи, проворачивает, заводя машину, и задумчиво выдыхает. На зеркало заднего вида Томас вешает четки — одни из тех, что принадлежали Маркусу. Он нашел их случайно, когда перетряхивал сумку с вещами. Томас решил, что это знак, который либо придаст ему необходимую уверенность в собственных силах, либо укрепит веру в то, что Маркус не забыл о нем, что он ищет его и однажды найдет. Томас считает, что пришла пора выяснить это. Значит, нужно продолжить свой путь. Но уже в одиночку.