(Don't) bring me back

На этот раз все было иначе. Не так, как он привык. Томас оставил его в машине и пошел сам разбираться с семьей, в которой предположительно появился одержимый. Маркус предлагал свою помощь, обещая, что просто посмотрит, но Томас отказал ему, велев не вмешиваться. А еще лучше просто убраться отсюда подальше. Маркус никуда не уехал, остался, объяснив свой выбор тем, что потом Томасу придется как-то добираться до города, да и кто-то же должен будет приносить ему кофе и еду. Впервые в своей жизни Маркус остался за бортом. Прескверное ощущение второсортности и бесполезности, несмотря на вновь вернувшуюся силу после того, как он снова услышал Бога, неприятно зудело под кожей, вворачивалось в подсознание тупой ржавой иглой. Маркус отмахивался от него, как мог, напряженно всматриваясь в светящееся окно на втором этаже. Томас вернулся спустя несколько часов, забрался в машину и устало откинулся на спинку сидения. — Ну, что там? — спросил Маркус, стараясь, чтобы его голос звучал максимально равнодушно. — Ничего особенного. Быстро справлюсь. За пару дней. Можешь остаться в доме, хозяева не против. Только не лезь под руку. Маркус следил за тем, как изменилось выражение лица Томаса, когда он говорил, и что-то ему не понравилось в его самоуверенности. В том, как легко он решил, насколько быстро справится. Так было нельзя. Нельзя сходу понять, как долго продлится изгнание. Особенно, если неизвестно, хочет ли одержимый сражаться за свою жизнь. Маркус хмыкнул: — А если влезу? — Пристрелю тебя, — ответил Томас без намека на улыбку. Маркус кивнул, вспоминая, как сам наставил пистолет на Беннетта, когда тот попытался ему помешать. Только вот Маркус вспомнил и о том, чем все закончилось, во что вылилась его самоуверенность. И он искренне хотел верить, что на этот раз все будет иначе, но понимал — не будет. Они оба выбрались из машины, свои вещи Маркус прихватил тоже. Не важно, будет ли он помогать Томасу или нет, но оставить их он никак не мог. У дверей их встретили мистер и миссис Эрроу, Маркус поздоровался с ними очень вежливо, согласился поужинать вместе с безутешной четой, а потом в сопровождении Дженис отправился в приготовленную для них с Томасом комнату. Томас сразу поднялся на второй этаж — в комнату с демоном. Чуть больше суток прошло в относительном спокойствии. Наверх Маркус не поднимался, об одержимой напрямую не расспрашивал, но, по своему обыкновению, слонялся по дому и получал необходимую информацию из мелочей, коими полнилось окружающее пространство. В атмосфере неопределенности и тягостного ожидания прошло еще несколько дней. К вечеру пятого Маркус всерьез обеспокоился — не было никаких изменений. Томас спускался, вымотанный и уставший, пил кофе, который приносил ему Маркус, ел, иногда ложился спать ненадолго, не раздеваясь, а потом снова уходил. — Ты устал, тебе нужно отдохнуть. Просто поспи, я могу это время побыть наверху. Почитаю молитвы. — Нет, я справлюсь, я могу справиться, — Томас в очередной раз улыбнулся, но по залегшим под глазами синякам и по пересохшим губам было понятно, что все намного хуже, чем он пытался показать. — Ты не должен изводить себя, я могу помочь, — Маркус держал его за плечи, а Томас едва был способен твердо стоять на ногах. — Я смогу. Томас походил на зомби. Маркусу стоило проявить большую настойчивость, но теперь он не мог накричать на Томаса и запретить ему что-то делать. Больше они не были наставником и учеником, а значит, Маркус мог либо уговорить его по-хорошему, либо смириться с его выбором. Пока приходилось мириться. Маркус знал, что у одержимости есть свои причины, и знал — усвоил, благодаря нескольким очень жестоким и болезненным урокам, — что мало быть первоклассным экзорцистом, надо еще сделать так, чтобы одержимый нашел в себе силы и желание бороться. Иногда достучаться до него было невозможно, и тогда все усилия оказывались напрасны. Похоже, этот случай был как раз из таких. Томас снова не хотел слушать, пытался, видимо, доказать Маркусу, что может обойтись без него, хотя почти пять месяцев назад просил его со слезами на глазах не уходить, потому что не знал, как справляться со всем в одиночку. Что же теперь случилось? Возможно, позже, когда все закончится, им придется о многом поговорить. Но Маркус не понимал, чего в таком случае от него хотел Бог? Как он должен спасти Томаса, если тот не хочет ни спасения, ни помощи, если сам добровольно гробит себя, не позволяя вмешиваться в его работу. Чтобы как-то отвлечься, Маркус снова взялся бродить по дому, изучая его, пытаясь понять, что он упустил и почему у Томаса ничего не получается. Он рассматривал фотографии на каминной полке, кубки за победы в региональных соревнованиях, грамоты, медали. Все было так… обычно. Нарочитая кичливость чужими успехами никогда не заканчивалась ничем хорошим. — Лиза была такой умницей, умела добиваться поставленных целей, — заметив интерес Маркуса к фотографиям, решила рассказать хозяйка, миссис Эрроу. — А потом с ней приключилась такая страшная беда! Мне кажется, ее прокляли, прокляли мою девочку, наслали на нее порчу, превратили в чудовище! Миссис Эрроу причитала, то и дело всплескивая руками и возводя очи горе, а Маркус едва сдерживался, чтобы не огрызнуться и не начать убеждать ее в том, что это родители делают из своих детей монстров. Этими же самыми руками, которыми обнимают, гладят по голове, они толкали их в бездну. — Чем увлекалась ваша дочь, миссис Эрроу? — Плаваньем! С самого детства! — она посмотрела на Маркуса, как на умалишенного, ведь неужели же не ясно, чем занимается Лиза, когда все кругом заставлено грамотами, медалями, кубками и фотографиями с соревнований. — Это я вижу, — Маркус лишь усилием воли заставил себя не рычать. Он ненавидел разговаривать с родственниками одержимых. Они были непробиваемы и винили в проблемах весь мир, всех окружающих, но только не себя, а по большому счету только они-то и были виноваты. Медленно выдохнув, Маркус продолжил: — А кроме плавания? Чем она увлекалась еще? — Ничем. Плаванье всегда было смыслом ее жизни, — отозвалась миссис Эрроу без энтузиазма и поджала губы. «Или твоей?» — мрачно подумал Маркус, но ничего не сказал. Он продолжил дальше бродить по дому, ничего не трогая, но все подмечая. Сверху доносились нечеловеческий рев и постукивания, словно кровать под Лизой ходила ходуном, поднималась в воздух и падала обратно. Маркус не придавал этому значения, покуда слышал выкрики Томаса, призывающего демона сдаться во власть Господа и оставить тело дитя его. — Ваш друг, священник, надеюсь, поможет ей, — миссис Эрроу с опаской взглянула на потолок и поежилась. — Не беспокойтесь, он профессионал, — отозвался Маркус, огибая женщину и стремительно направляясь к коробке, стоящей в углу, возле ведущей в подвал лестнице. — Что это? — А, — отмахнулась миссис Эрроу, — старое барахло. Давно пора выбросить. — Могу я взглянуть? — Маркус покосился на нее со смесью негодования и любопытства. — Да, конечно, — миссис Эрроу равнодушно пожала плечами. — Сварить вам кофе? — Буду вам безмерно благодарен, — откликнулся Маркус, кивая, а потом уселся на пол перед коробкой и начал разбирать ее содержимое. Изначально его внимание привлекли торчащие наружу облезлые кисти, вслед за ними он вынул заплесневевшие краски, поломанные карандаши, изрисованные до огрызков кусочки мелков и пыльные альбомы. Открыв один из них в произвольном месте, Маркус увидел рисунок: солнечный день, заросшая цветами поляна, девочка и собака играют в мяч. Рисунок был сделан несколько лет назад, если судить по дате, примостившейся в углу. Маркус перелистнул страницу, потом еще и еще одну. Почти на каждой из них было ярко и светло, все изображенные были счастливы и широко улыбались. Маркус взял другой альбом. В этом рисовали двумя годами позже, чем в предыдущем. Техника исполнения стала намного лучше, но цвета потускнели, счастье постепенно ушло из рисунков, со страниц альбома веяло тоской. В третьем альбоме почти не было рисунков. А те, что были, выглядели удручающе. Темные краски, мрачные мотивы, сквозящее в каждой работе одиночество, смешанное с отчужденностью. Маркус чертыхнулся, взял альбомы и едва ли не бегом бросился на кухню. — Вот то, чем на самом деле увлекалась Лиза, — он бросил альбомы на стол. От удара некоторые страницы вылезли из-под обложек, став немым укором для миссис Эрроу. — Ах, это… Баловство. Все дети рисуют. Не понимаю, что в этом такого? — Все дети рисуют, — согласился Маркус, кивая, а потом резко хлопнул ладонью по альбому, — но у Лизы был талант, который вы не разглядели! Вы уничтожили ее мечту, превратили в спортсменку, выбрали за нее ее дальнейшую судьбу. Миссис Эрроу смотрела на Маркуса озадаченно и удивленно. — Да разве же это занятие? Что хорошего в тех почеркушках? Маркус открыл рот, чтобы высказаться насчет умственных способностей миссис Эрроу, но в этот момент из комнаты Лизы раздался пронзительный оглушающий крик. Свет во всем доме несколько раз мигнул и погас, погрузив его в кромешную тьму. Грохот падающего тела Маркус вряд ли смог бы хоть с чем-нибудь спутать, поэтому он вбежал вверх по лестнице, ворвался в комнату, распахнув дверь, и наткнулся взглядом на до боли знакомую картину, которой Маркус предпочел бы больше никогда не видеть. Томас лежал на полу, и его закатившиеся глаза были подернуты белой пеленой. Демон улыбался, медленно повернув голову к Маркусу, из обезображенных язвами губ сочился гной, в черных глазах плескалось веселье. Демон праздновал победу. — Кто к нам пожаловал?! Сам отец Маркус, — демон растягивал слова, не переставая издевательски улыбаться. — Нормальная жизнь оказалась тебе не по вкусу? Не хватало острых ощущений? Решил тряхнуть стариной? Маркус проигнорировал выпад, сразу метнувшись к Томасу, пощупал пульс, убедился, что он дышит и, можно сказать, в относительном порядке. Маркус не нашел ничего лучше, чем снять с себя рубашку, скомкать ее и положить Томасу под голову, потом взял у него из рук книгу и привычным жестом открыл на нужной странице. — Знаешь, мы думали, ты вырастил достойную замену, думали, Томас станет нашей новой занозой в заднице, но ты только посмотри на него? Сказать, на что я подловил его? На тебя. Ты — его слабость. Он так хотел снова тебя найти, так хотел, что готов был ввязаться во что угодно. И тут… Такая удача! Нужно было лишь притвориться кротким маленьким демоненком, которого ему не составит труда изгнать. А извести и поймать — дело техники. Такой вкусный, такой желанный, насквозь пропитанный любовью своего старого седого льва. И я заберу его с собой! Демон расхохотался, и Маркус, воспользовавшись моментом, окропил его святой водой, перекрестил и начал читать молитву. С каждым словом он чувствовал, как сила, постепенно возвращавшаяся к нему, сбрасывает оковы оцепенения и полностью раскрывается, словно ему снова двенадцать, словно это происходит с ним впервые. Маркус чувствовал, как заученные фразы, проходя сквозь него, обретают небывалую мощь и больше не разбиваются о барьеры, а снова и снова достигая цели. Маркус читал долго, очень долго, до тех пор, пока чернота не сошла с глаз, и Лиза не захныкала, пытаясь сжаться в комок. Демон отступил, но не исчез. Отложив книгу, Маркус тут же оказался рядом, присел на край кровати, коснулся ладонью плеча, осторожно поглаживая и стараясь не сделать больнее. — Привет, Лиза. Как хорошо, что ты вернулась! Меня зовут отец Маркус, и я здесь, чтобы помочь тебе, — он говорил так ласково, так мягко, давая понять, что он не считает ее монстром и любит просто за то, что она есть, даже если она сейчас такая… неправильная. — Как ты себя чувствуешь? — Не хочу быть здесь, мне плохо, — шепнув, она неожиданно громко расплакалась. Маркус понимающе кивнул, провел ладонью по волосам, заправил растрепавшиеся пряди за ухо, улыбнулся печально и тихо заметил: — Но если ты уйдешь, кто же тогда нарисует все те потрясающие истории, образы которых появляются в твоей голове? — Рисование — это пустая трата времени, —откликнулась Лиза, в точности повторяя слова своей матери. — Я видел твои рисунки. Они восхитительны, у тебя талант. Настоящий. Поверь, я знаю, о чем говорю. — Откуда? — Лиза уже не рыдала, но и успокоиться пока не могла, дыша тяжело и сорвано. — Я тоже немного рисую. И уверен, что делаю это достаточно хорошо. Но все же посредственно. А ты так четко передаешь эмоции, так ловко накладываешь цвета, что кажется, будто твои рисунки сейчас сойдут со страниц альбома. Они как живые, — Маркус улыбался, глядя на Лизу. И не лгал ей ни единым словом. — Были живыми, — Лиза поежилась и взглянула на Маркуса с печальным сожалением в глазах. — Как и я. — Ты жива, — возразил Маркус, касаясь ладонью ее щеки. — Еще как! — Разве это жизнь? Я делаю только то, что хочет мама, хожу туда, куда она хочет, дружу с теми, с кем она говорит, ношу то, что ей нравится. Она уверена, что плаванье сделает меня счастливой. А я так устала от этого всего. У меня нет друзей, даже некого пригласить на День Рождения! — Лиза говорила и с каждым словом начинала задыхаться все больше, пока снова не заплакала, и на этот раз Маркус не стал ей мешать, только слушал ее и гладил по плечу, пока она выплескивала все накопившееся в ней через слезы и всхлипы. — Я знаю, что ты чувствуешь, знаю, как это больно. Но у меня не было другого пути, а у тебя есть. Ты можешь справиться со всем сама. Тебе не нужен демон, чтобы воплотить в реальность свою мечту. Тебе никто не нужен, потому что ты все можешь сама. Ты сильная, Лиза. Сильная и талантливая. Все, что тебе нужно, просто быть собой. И тогда у тебя все получится. — Но мама… Мама никогда не позволит мне… — Поверь, милая, она больше не будет тебе препятствовать, — Маркус несколько раз кивнул, словно в подтверждение своих слов, а потом поднялся, вставая перед кроватью. — Поможешь мне побороть зло, что притаилось внутри тебя? Лиза испуганно взглянула на него, но кивнула. — Хорошо. Тогда давай попробуем, да? И Маркус снова начал читать. Повторяя молитву, с каждым разом вкладывая в нее все больше силы, так что она как будто сама по себе становилась громче, словно сам Бог произносил ее губами Маркуса. Лизу трясло, она кричала, иногда срываясь на демонические подвывания, иногда плакала, переходя на визг, умоляла остановиться, потому что ей больно, но Маркус продолжал. Он вызнал у демона его имя, день и час, когда он уйдет, а потом читал, не прерываясь, так долго, что едва не остался без голоса, он видел рассвет, встретил новый закат и остановился только тогда, когда увидел сноп света, вспыхнувший с очередным «Аминь». Он прошел через всю комнату, окутал Лизу теплым мерцающим коконом и не то рассеялся, не то весь вошел в нее. Замигали лампочки, наконец зажигаясь снова. Все стихло. Ветер, до этого неистово бившийся в оконное стекло, дребезжание и постукивание предметов, дрожь, проносящаяся по доскам пола. Все пришло в норму. И Томас за спиной тяжело выдохнул, почти застонав. Маркус бросился к нему, упал рядом на колени, приподнял, сжимая за плечи и всматриваясь в постепенно проясняющиеся глаза. — Как ты? Все в порядке? — Нормально, — отозвался Томас, отводя взгляд. — Жить буду. — Хорошо. Это меня очень радует, — шепнул Маркус в ответ, улыбаясь и Томасу точно так же, как недавно улыбался Лизе. Он помог Томасу встать, а потом вернулся к кровати, чтобы снять с запястий и щиколоток девочки ремни. — Ты молодец, дорогая. Ты справилась. Теперь все обязательно будет хорошо, — Маркус погладил ее по голове и поцеловал в лоб, благословляя. Томас остался с Лизой, а Маркус спустился вниз, чтобы позвать миссис Эрроу и ее мужа, который все это время провел в спальне, не прекращая молиться о том, чтобы с их дочерью все было в порядке. Прощание вышло неловким и напряженным. Маркус пригрозил миссис Эрроу, что, если она не начет прислушиваться к желаниям собственного ребенка, в следующий раз все будет только хуже, и тогда не помогут уже ни священники, ни врачи. Томас же просто молчал, желая поскорее убраться из этого дома, города, штата. Деться куда угодно, лишь бы подальше. Сев в машину и провернув ключ в зажигании, Маркус дождался, когда Томас закроет дверь, и начал выезжать на дорогу. Томас молчал, Маркус не собирался у него ничего спрашивать. Точнее, он бы много чего хотел спросить и сказать, но не стал, посчитав, что Томас сам с ним заговорит, если захочет обсудить произошедшее. — Не знаю, что и делать, — начал тот, глядя в окно. — В смысле? — уточнил Маркус. — В прямом. Не знаю, что и делать. Мне бы хотелось тебя ненавидеть, но я не могу. А стоит ли благодарить, если ты все равно теперь снова уедешь? — Томас обернулся, взглянув на Маркуса расстроенно и печально. — Я... Демон мне рассказал. Про то, что ты ищешь приключения в надежде, что я приду и спасу тебя. Давно ты один? — Маркусу было не по себе. Ему и в голову не приходило, что Томас может заниматься чем-то подобным. Так глупо и бессмысленно жертвовать собой. А если бы он, Маркус, не получил указание от Бога, если бы не узнал, что Томасу грозит беда? Что бы тогда было? Демон бы забрал его? Сделал то, что не смог сделать демон, притаившийся в Энди? Маркусу было страшно об этом думать. — Почти сразу ушел, — откликнулся он, не вдаваясь в подробности, однако, задал в свою очередь не менее щекотливый вопрос. — А ты, что же? Попробовал нормальную жизнь? — Да, Питер мне помог. Я жил у него, — отозвался Маркус, чуть хмурясь, не желая объяснять, в каких именно отношениях они состояли. Но Томас не интересовался деталями, видно, и так все понял. — Сейчас уже поздновато ехать в сервис. Подождем до утра? — Я вообще машину забирать не хочу. Взял ее на прокат. Я заплатил за вызов и предстоящий ремонт. Документы лежат в бардачке, возможно, ее даже уже отвезли по указанному в них адресу. А мы… может, съездим куда-нибудь? Выпьем кофе? Томас отказывался от машины, словно этим делая выбор, словно подсознательно желая остаться с Маркусом, не дать ему снова уехать и бросить его одного. — Хорошо, — Маркус кивнул, продолжая их путь и поглядывая по сторонам в поисках подходящей заправки с забегаловкой рядом. — Соскучился по дряному кофе и резиновым стейкам? — Ну, можно и так сказать, — Томас смущенно улыбнулся, и Маркус расслабленно выдохнул, чувствуя, что сковывавшее его все это время напряжение понемногу отступает. Вместо забегаловки они отправились прямиком в бар, а вместо кофе налегли на пиво. Но постепенно их радость от хорошо закончившегося дела сошла на нет, уступив тому, о чем они оба не слишком-то хотели говорить. Тому, что случилось тогда, уже почти пять месяцев назад. И они оба долго молчали, сосредоточенно сверля взглядами стремительно пустеющие бутылки. Томас, как всегда, не выдержал первым. — Как Питер разрешил тебе вернуться к работе? — Никак. Однажды я просто получил знак от Бога, сел в пикап и уехал, — Маркус чуть заметно дернул уголком губ, насмехаясь над самим собой. Сколько в его жизни было этих «сел и уехал»? Скольких людей он предал, выбирая Бога и долг? Томас многозначительно промолчал. — А ты? Почему оставил Мышку? — Маркус чуть повернул голову, взглянув на него торопливо. Он ухмыльнулся, давая понять, что это в большей степени шутка. — Я был ей не нужен. Точнее, она хотела использовать меня в качестве оружия. Как человек я ее не интересовал вовсе. Все, чего она требовала, чтобы я поскорее пришел в норму и влился в работу. А я не мог. Не мог ни во что влиться, не мог спать по ночам, не мог перестать смотреть на дверь и ждать, когда с той стороны заскрипят половицы. Мне было плохо, чертовски плохо, а она начала подсыпать мне снотворное в молоко по вечерам. От этого стало еще хуже, — Томас посмотрел на Маркуса, и тот увидел застывшие в его глазах слезы. Он до сих пор так остро переживал его уход. Маркусу казалось, что за это время Томас уже должен был смириться и хотя бы перестать реагировать подобным образом. — И ты лез во все, во что только мог, в надежде… В надежде на что, Томас? Ты же мог потерять себя, мог лишиться души. Мышка могла найти тебя раньше и пристрелить, как любого интегрированного! — Я верил, что ты найдешь меня первым, прежде чем случиться что-то непоправимое. Ты ведь пообещал мне тогда, что вернешь. Помнишь? — спросил Томас, глядя на Маркуса серьезным, полным тоски взглядом. — Да. Разве он мог забыть? Маркус нахмурился еще сильнее, но не потому, что злился на Томаса, а потому что только теперь осознал, как он на самом деле боялся и переживал за него. — Мне… мне не хватало тебя, Маркус. Все это время. Все эти чертовы четыре с половиной месяца я просыпался и думал о том, что я совсем один. Иногда было так трудно, что хотелось опустить руки и сдаться. Знаешь, что я тогда делал? Думал о том, как бы поступил ты. Ты всегда боролся до конца, и даже когда не было сил, даже когда тебе казалось, что от тебя отвернулся Бог, ты продолжал сражаться. И я тоже продолжал, — губы Томаса дрогнули, расползаясь в неловкую печальную улыбку. Маркус хмыкнул, ведя плечами. Знал бы Томас, сколько раз он опускал руки. Сколько раз на самом деле сдавался. Знал бы Томас, что только необходимость заботиться о нем заставляла идти дальше. Он ведь поклялся его защитить. И не смог. Снова обманул и предал, как обманывал и предавал всех, кто нуждался в нем, кто его любил, кто доверял ему. Если бы Томас только знал… Подозвав бармена, Маркус заказал два двойных виски, решив, что пиво ему больше не помощник. — Ты мог бы мне позвонить, — сказал он в итоге совсем не то, что собирался. — Нет, не мог. Ты же снова поменял номер. И не оставил мне своих контактов, — Томас покачал головой, крепче сжимая в пальцах еще не опустевшую до конца бутылку, словно она была его соломинкой, единственной опорой и поддержкой. — И я не хотел рушить твою жизнь. Ту нормальную жизнь, которой, как мне казалось, ты обзавелся после того, как оставил меня, сказав, что больше не сможешь быть экзорцистом. Я не хотел стать таким, как ты… Знаешь, ты не спросил у меня, когда влез в мой дом, хочу ли я этого. Ты просто пришел и втянул меня во все это безумие, превратив мою жизнь в… — Кошмар? — предположил Маркус, оборвав его на полуслове. Маркус помнил тот день в подробностях, будто все случилось только вчера. Он помнил, как взломал замок, как оставил дверь приоткрытой, как поставил приемник на комод и включил музыку, наполняя пустую и неуютную квартиру приятными мелодиями. На самом деле Маркус просто не выносил тишину, потому что тогда начинал понемногу сходить с ума от гула голосов в собственной голове. Музыка стала его единственным спасением. Маркус помнил, как все осмотрел. Книжные полки, шкафы, комод, ванную, кухню. Маркус даже закурил, дымя сигаретой, пока бродил из комнаты в комнату. Потом он оставил ее на комоде, рядом с приемником, и она продолжала тлеть на краю медной тарелки, которая, конечно, не была пепельницей. Но разве Маркуса хоть когда-нибудь волновали такие условности? Он был уверен, что с его появлением жизнь Томаса на самом деле превратилась в кошмар. — Нет. Не совсем. То есть… Я имею в виду, что ты появился так внезапно, перевернул все мое представление о мире с ног на голову, перетряхнул и выпотрошил, выбросил на берег и оставил задыхаться от переизбытка информации. Ты дал мне понять, что я воспринимал все слишком посредственно, что я, упершись в свои представления об этом мире, был настолько слеп, что не сравнился бы даже с новорожденным котенком. У котят хотя бы есть инстинкты, а у меня — только рамки, в которые я себя загнал. Мне было плохо, а оказалось, я сам себя мучил, пытаясь втиснуться в пространство, которое не подходило мне, — Томас всем корпусом повернулся к Маркусу и теперь говорил не в принципе, а именно с ним. Он характерным жестом сжимал указательный, средний и большой пальцы, направляя перевернутую ладонь в его сторону, словно надеясь, что смысл сказанных слов именно таким образом, не исказившись, дойдет до Маркуса. — Вообще-то, это ты нашел меня. Ты явился в приют святого Фомы Аквинского и выдернул меня со дна моего болота, — возразил он, наблюдая за жестами, некогда бывшими такими привычными, почти родными. Маркус помнил свою жизнь в приюте. Ничего не происходило. Каждый день был расписан по часам, все было такое предсказуемое и… нормальное. Завтрак, обед, ужин, утренний и вечерний душ, прогулки в сквере у приюта. Редкая возможность выйти за его пределы. Маркус развлекал себя чтением и рисованием. Он много рисовал, почти все время проводил за этим занятием. Лишь бы ни с кем не контактировать, лишь бы его никто не трогал. Пока он жил с Питером, он делал то же самое. Все свободное от работы время пропадал в гараже, возился с пикапом, чинил его снова и снова, лишь бы его тоже никто не трогал и не отвлекал. Лишь бы вырваться хоть ненадолго из этой расписанной по часам нормальной жизни, для которой он оказался совершенно непригоден. — Почему ты согласился мне помочь? Ты же мог просто остаться там, на своем дне. Мог, выставив меня за дверь, забыть о моем существовании, — Томас отвлек его от размышлений и теперь смотрел во все глаза, опустив руки и пристроив на коленях, давая Маркусу возможность высказаться. Тот промолчал, предпочтя сначала выпить. Сразу два стакана. Один за другим. И когда заговорил, голос его звучал хрипло и приглушенно — слова давались с огромным трудом. — Я так и собирался сделать. Забыть о твоем существовании. Но, знаешь, то, что ты говорил. Рассказы о снах, в которых ты видел меня. То, как ты смотрел. С надеждой, с искренней верой, со страхом. Ты стоял на краю пропасти, готовый в любую секунду сорваться, а я мог спасти тебя. Или хотя бы попытаться. Я молил Бога о помощи, молил о поддержке, о том, кто мог бы вернуть мне силу, а пришел ты. И это было вовсе не божье провидение. Но я нуждался в тебе сильнее, чем ты нуждался во мне, и я заявился к тебе, чтобы спасти себя. Каждый раз после, когда я говорил, что не нужен тебе, я не лгал. Так и вышло. Посмотри, ты прекрасно научился справляться без меня, а я… Маркус не договорил, у него не было сил произнести вслух все, что вертелось на языке, поэтому он уперся ладонями в стойку и приподнялся, собираясь встать и идти куда придется, лишь бы больше не портить своим присутствием чужие жизни, лишь бы просто перестать подводить всех вокруг. — Пожалуйста, — Томас накрыл его ладонь своей, ощутимо сжав пальцы, — останься. — Зачем? — Маркус замер, взглянув на него с подозрением и непониманием. — Всю свою жизнь до твоего в ней появления и после того, как ты ушел, я лишь хотел быть уверенным, что я не один. Просыпаться по утрам и знать, что рядом со мной есть тот, кто поддержит и не оставит, кто не даст расклеиться и скатиться в уныние, если что-то вдруг будет не получаться. Раньше я хотел, чтобы таким человеком была Джессика. Но у нас не сложилось. Потом появился ты, но только когда ты ушел, я по-настоящему понял, как ты мне был нужен. Я пытался найти тебе замену. Солгу, если скажу, что не пытался. Но Мышка никогда не смогла бы тебя заменить. И, конечно, я не пытался взять себе кого-то в «ученики», но пустоту, образовавшуюся там, где был ты, я пытался заполнить… Да, откровенно говоря, чем только не пытался. Но все оказалось тщетно. Ведь мне нужны были не разовые развлечения. И даже не постоянные. Мне нужен был тот, кому бы я смог доверять. Томас отпустил его руку, отвернулся, снова вцепился в бутылку и, кажется, даже жалел, что сказал все это. Теперь настала очередь Маркуса прервать стремительное падение Томаса в бездну собственных безрадостных измышлений. Усевшись обратно, он протянул руку и положил ладонь Томасу на плечо, сжимая его достаточно сильно, чтобы Томас чувствовал его присутствие. — Я здесь, с тобой. Как и всегда. Ты можешь рассчитывать на меня, на мою помощь и поддержку. Томас обернулся, глядя на Маркуса с толикой недоверия и бесконечной надеждой. — Правда? — Да, мой друг. Маркус похлопал его по плечу, улыбнувшись тепло и искренне. Он хотел сказать еще много всего, но понимал, что это даже наполовину не передаст того, что он чувствует сейчас. — Демон, — Томас чуть нахмурился, опуская голову, — сказал мне, что ты делаешь меня уязвимым, слабым, что, когда ты рядом, я перестаю бороться и начинаю сдаваться, словно не считаю себя достойным. И я… Мне казалось, я научился игнорировать эти выпады, научился пропускать такие слова мимо ушей, но ты вошел в комнату и сказал, что я так ничего и не понял, что так и не научился быть экзорцистом. И я допустил ошибку, я поддался, бросился доказывать «тебе», что это не так. И снова решил, что нет способа справиться с демоном лучше, чем впустить его в свою голову. Только я не знал, что он и так уже там. А я ведь изгонял его, действительно изгонял. Мне так казалось. Я снова боролся с ним внутри своего сознания. И слышал твой голос, ты читал молитву. И я держался за него, но клялся, что докажу, что я сильнее, чем ты думаешь. И чуть не пропал. Снова. — Томас, тебе не нужно мне ничего доказывать. Ты экзорцист, ты сильный, ты со всем можешь справиться сам, если захочешь. Но я просто буду рядом. Не для того, чтобы поучать тебя и указывать, а чтобы поддержать. С каждым словом Маркус сжимал плечо Томаса все сильнее, так что на коже наверняка остались следы. — Знаешь, когда ты однажды сказал такое, выяснилось, что ты был галлюцинацией, подброшенной демоном. А в следующий раз, когда ты снова это сказал, ты бросил меня и ушел. — Теперь я настоящий, и, поверь, я точно знаю, что я говорю. Маркус наконец разжал пальцы и опустил руку, все еще продолжая внимательно глядеть на Томаса. — Я так устал. Нам не помешало бы хорошо отдохнуть. Выспаться. Обычно Маркус был тем, кто переводит тему, но на этот раз Томас решил закончить слишком откровенный для них обоих разговор первым. — Да, конечно. Здесь — буквально за углом — мотель, я видел вывеску, когда мы подъезжали к бару, — Маркус достал деньги, отсчитал нужное количество купюр и оставил их на стойке под пустым стаканом. Он тоже устал, но при этом чувствовал некий эмоциональный подъем, словно снова нащупал цель и отыскал смысл. Томас же, напротив, выглядел безумно разбитым и вымотанным, но Маркус понимал — это все потому, что он слишком долго был сильным, запрещая себе даже мимолетную слабость. А теперь мог наконец выдохнуть и отпустить себя, потому что больше ему нет нужды выставлять напоказ свои непоколебимость и несокрушимость. Все иногда имеют право на слабость, в этом и заключалась настоящая сила. Уж Маркусу ли было об этом не знать? До мотеля они добрались в молчании. Маркус снял номер, и, как только они дошли до него, Томас рухнул на кровать, уткнулся лицом в подушку, сгреб ее в охапку, удобнее устраиваясь, кое-как сбросил ботинки, но даже не нашел в себе сил, чтобы раздеться. Сон стремительно сморил его, но когда Маркус подошел, чтобы укрыть, Томас неожиданно крепко схватил его за запястье и пробормотал сквозь сон: — Спасибо, что остался. Маркус чуть улыбнулся, осторожно отцепил руку Томаса и, накинув на него плед, тихо заметил: — Спи спокойно. Я никуда больше без тебя не уеду. Устроившись на соседней кровати с продавленным матрасом и тощей подушкой, отвернувшись к стене, тоже толком не раздевшись, Маркус — вопреки обыкновению — уснул почти моментально. Он чувствовал, что может расслабиться ненадолго, ведь теперь все правильно, точно так, как и должно было быть.