Любовь и Обожание

      Двухэтажное здание затонского театра, квадратное по форме, было построено пять лет назад по инициативе Матвея Кулагина, тогдашнего городского головы.       В костюмерной театра – так называлась большая комната в задней части здания – за столом сидел «хозяин» этого царства женского платья - Ерофей Палыч Лукошко. Было ему лет пятьдесят, может чуть больше или чуть меньше, но его уже называли «стариком». Жил он один, недалеко от театра и всё своё время проводил здесь.       Анна зашла к нему навестить, чайку попить с баранками. И сейчас разглядывала фотографии Полонской, прикреплённые на стене над столом. Ерофей Палыч был давним поклонником Елены Николаевны.       - Я её ещё девочкой помню, - рассказывал он. – Красавица была. Всегда, даже во взрослые лета. Театр любила до самозабвения. Батюшка её, Николай Улицкий, тоже... актёрок уважал. Ни одной премьеры не пропускал, в столицах по театрам хаживал, за кулисами часто бывал. Он заметил увлечение дочери и во всём ей потакал. Матушка их, Пульхерия Андреевна, сердились больно, да Николай Петрович всё по-своему делал. Он и домашний театр устраивал. Как праздник какой или гости к ним в усадьбу предут - так спектакль ставит. И Леночка в нём играет. Ей очень трагические роли удавались. Мне особенно запомнились Медея и леди Макбет. Так играла, что мороз по коже и плакать, нет, рыдать хотелось. А какая она Джульетта была! Вам и не видать такое! Поверите ли, Анна Викторовна, слёзы на глазах - настоящие! Даже на репетиции! Я сам готов был рыдать рядом с ней!       Ерофей Палыч вздохнул и вытер выступившие на глаза слёзы.       - И вы тоже пробовали себя на сцене? - поинтересовалась Анна, усаживаясь на стул напротив костюмера. - Вместе с Еленой Николаевной?       - Да какой из меня актёр, право слов! - отмахнулся Ерофей Палыч. - Так, четвёртый могильщик, без слов. А на сцене рядом с Еленой Николавной стоял, да. В сцене бала у Капулетти - один из гостей, позади всех, для толпы. А в последней сцене, в склепе, – стражником стоял, с алебардой, над телом рыдал со всеми, опять же для толпы. Да-а-а...       - А потом? Когда Елена Николаевна выросла?       - А что потом? Шестнадцать исполнилось – её замуж и выдали. За Грèбнева, соседа по имению и друга Николая Петровича. Ему тогда уже под сорок было. Хороший человек, и Елену Николаевну любил безмерно. Тоже во всём ей потакал. В столицу её увёз и в труппу театра устроил. Она себе тогда псевдоним взяла – Полонская, чтобы свою фамилию не позорить... Она ему там сыночка родила, Алексея. Сюда на лето привозила. Хороший был мальчик. Весь в мать пошёл. Театр любил так же страстно, как и она. Пьесы даже писал. У Гребневых, как и Улицких, домашний театр был в почёте. Да-а-а... А карьера Елены Николаевны в театре не очень благополучно складывалась. Главных ролей почитай не было. Тогда всё больше водевили ставили, драмы мало было, а уж о трагедиях как-то и не помышляли: постановки дóроги были, а денег, сами понимаете... Потом вдруг... Хотя почему вдруг: Гребнев заказал и заплатил за постановку. Слава пришла к Елене Николаевне. И Федру она сыграла, и Дездемону... А из наших – Кручинину по Островскому. Видел я её в этой роли... Поверите ли, плакал, когда она о сыне рассказывала. Так за душу брала... – Ерофей Палыч снова прослезился. Вытер глаза, высморкался. – Да-а-а... Сама Савина слёзы утирала и к ней после спектакля зашла, цветы преподнесла. Сказала: «После Вас, Елена Николаевна, и играть-то боязно... Хуже не хочется, а лучше не сыграть». Вот ведь как! А потом кончилась её слава. Умер Гребнев неожиданно. И оказалось, что он весь в долгах, как в шелках. И имение заложено-перезаложено... Елена Николаевна тогда деньги спасти имение нашла, в этом ей драматург один помог. Тропинин... Не просто так, конечно, помог... А вот с главными ролями ей пришлось расстаться. А как ей, после триумфа, после бенефисов громких - старух да старых дев бессловесных играть?! Тяжело ей пришлось. Имение по завещанию сыну отошло. Он здесь жил, хозяйство вёл. И писал. К нам даже как-то в театр пришёл, пьесу принёс, а её не приняли к постановке... Он обиделся. Мне вот здесь, за этим столом, жаловался: «На столичных сценах, говорил, всё больше плагиаторы да воры процветают, а настоящим авторам ходу нет. Их, говорил, за рабов держат». Я тогда не знал, что «Прометей», в котором Елена Николаевна блистала и себе прежнюю славу вернула, Алексей написал. Вы, наверно, знаете эту историю?       - Знаю, - подтвердила Анна. – А вам Елена Николаевна... нравилась?       - Я её боготворил с тех самых пор, как стражником с алебардой над её телом в склепе стоял. - Слёзы снова блеснули в глазах Ерофея Палыча, но он не дал им пролиться. – Она для меня «и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь» была. Я ведь из-за неё и в костюмеры-то пошёл, благо матушка моя портнихой знатной была. Весь Затонск почитай обшивала. Барыням с барышнями туалеты роскошные шила. Мне свой опыт и передала. Хотя удивлялась, почему я по женскому платью пошёл. Сестрица моя тоже к портновскому делу была приставлена: пуговицы, воротнички, манжеты... Да потом шляпками увлеклась. У неё в Затонске шляпный магазин «Кокетка». Знаете?       - Знаю! – радостно воскликнула Анна. – Мы с матушкой там всегда себе заказываем. Вот эта шляпка, что на мне, оттуда.       - Да уж я вижу, - добродушно усмехнулся костюмер. – Знакомые пёрышки и цветочки с ленточками. Так только Маруся моя делает.       - Можно мне костюмы посмотреть?       - Отчего ж нет? Смотрите, Анна Викторовна. - Ерофей Палыч поднялся и повёл Анну по своему «хозяйству»: вдоль вешалок, накрытых или задёрнутых занавесками. - Вот здесь шекспировские, здесь греческие, это наши, русские, это европейские, к водевилям...       - Ерофей Палыч, а среди нынешних актрис есть похожие на Елену Николаевну по таланту? – спросила Анна, когда вернулась к столу, за которым они пили чай.       - Есть, почему нет. Вот, сюда смотрите, Анна Викторовна, - показал хозяин костюмерной на доску у двери, где висели фотографии актёров затонского театра. - Девушка в костюме Лизы из водевиля Ленского «Лев Гурыч Синичкин». Это наша Катюша Маслова. Очень талантливая девочка, блистает в водевилях. Весёлая такая, с голосом, танцует замечательно. Просто находка! Публика её любит, цветами на каждом спектакле забрасывает. Сам Яковлев ей благоволит и корзину цветов присылает.       - Что-то я не знаю такой актрисы, - нахмурилась Анна, - да и на афишах её нет.       - А-а-а, - досадливо махнул рукой Ерофей Палыч, - так они все себе псевдонимы берут. У Катюши – Рина Алова. Слышали, небось?       - Про Рину Маслову слышала, - улыбнулась Анна. – Дяде моему она очень нравится.       - Вот-вот, господам Катюша всегда нравится... И ей самой нравится нравиться господам. Не дамам, – задумчиво произнёс Ерофей Палыч. - А вот Елена Николаевна нравилась всем, особенно дамам. Они её за идеал считали.       - А эти платья почему отдельно висят? Чьи они?       - Эти? - очнулся от своих мыслей старик. - Эти платья нашей примы, первой, значит, актрисы. Зелениной Полины Евгеньевны.       - Красиво имя, - похвалила Анна, - звучит!       - Красиво, и звучит, - согласился старик и задёрнул вешалку занавеской. – Да только имя – тоже псевдоним. Полина наша в миру-то Прасковьей зовётся. Вот так-то! Не любит наша Полина-Параня, когда её платья на виду висят и кто-то их трогает. Портятся наряды, говорит, - передразнил он примадонну. - Она у нас очень бережётся от сглазу и прочего такого. Вот Елена Николаевна такой никогда не была, даже в славе...       - Признайтесь, Ерофей Палыч, - улыбнулась Анна, - вы ведь были в Елену Николаевну влюблены.       - Влюблён? – задумчиво повторил костюмер. - А что такое любовь, милейшая Анна Викторовна? Любовь – это... что-то более приземлённое, чем возвышенное.       - Как?! – изумилась Анна. – Любовь – приземлённое? Как же тогда... – Она наморщила лоб, вспоминая. – Вот, Пушкин: «Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете... То воля неба: я – твоя...»       - Да-да, - чуть поморщился Ерофей Палыч. - Это письмо писала юная барышня, а вот умудрённый жизнью Онегин писал: «Я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я». Любовь стремится к обладанию предметом любви, к супружеству, к детям. Ведь что такое дети? Это плод любви, так ведь говорится? Нет, я не любил Елену Николаевну.       - Как?! – опешила Анна. – Совсем не любили?!       - Да, совсем не любил, - Ерофей Палыч помолчал. – Я её обожал. Знаете, Анна Викторовна, чем обожание отличается от любви?       Анна качнула головой, во все глаза глядя на костюмера. Таким... вдохновенным, что ли, она его ещё не видела. Даже лицо его изменилось: стало красивым, одухотворённым. Почему-то ей вспомнилась Мария Болконская у Толстого: некрасивая, но прекрасная, когда в глазах её отражался внутренний огонь... Вот такой огонь она видела сейчас в глазах этого уже не молодого, по её меркам, мужчины.       - Я хожу по дороге, по которой ходила ОНА, - вдохновенно продолжал он, - я трогаю предметы, которых касалась ЕЁ рука, я дышу воздухом, которым дышала ОНА... И мне этого достаточно. Её уже нет, но всё, что было вокруг неё, осталось, и это всё – моё...       Ерофей Палыч помолчал, справляясь с волнением.       – И стул, на котором она сидела.       Он любовно огладил спинку стоящего рядом со столом обычного стула с зелёной обивкой, обычно накрытого шалью. Теперь шаль, аккуратно сложенная, лежала на подоконнике. Кажется, такие же стулья Анна видела в поместье Гребнева, осенью.       - И платье, в котором она Кручинину играла.       Костюмер откинул занавеску на стене, и Анна увидела тёмно-синее платье по моде начала 80-х годов.       - И афиши её, и фотографии, и разные мелочи в шкатулке, - Ерофей Палыч указал на сундук, что стоял под окном.       - Вы просто поэт, - с восхищением произнесла Анна.       Старик махнул досадливо рукой:       - Да какой там поэт, Анна Викторовна! Скажете тоже. Я о другом сейчас. О любви.       Ерофей Палыч помешал ложечкой чай и отхлебнул. Потом с улыбкой взглянул на Анну, тоже прихлебнувшую из чашки:       - Любовь ходит об руку с ревностью, которая отравляет влюблённому жизнь. Вспомните судьбу Отелло и Дездемоны... - Анна вспомнила ревнующего Штольмана. - Обожающему другие обожающие – лучшие друзья. Знаете, кто для меня является примером обожания своей возлюбленной?       - Кто? – послушно спросила Анна, улыбаясь. Ерофей Палыч любил книжные или театральные примеры. Это, возможно, это и сблизило его с Анной.       - Дон Кихот! – старик хитро посмотрел на Анну. - Он ради своей обожаемой Дульсинеи отправился сражаться с драконами!       - Но по дороге, - так же хитро прищурилась Анна, - заставлял встречных восхвалять свою Прекрасную Даму. А если они отказывались, он их убивал!       - Ну-у-у, - развёл руками костюмер, - тут уж не без этого. Сколько преступлений совершается из-за любви! Ревность, месть, «так не доставайся же ты никому»... Даже такие, на первый взгляд, никчемные и ни на что не способные люди, способны убить. Взять хотя бы Карандышева из «Бесприданницы»... Ещё чаю?       - Да, спасибо... А вы способны убить... из-за обожания? – спросила Анна, разливая чай по чашкам.       - Не знаю, - ответил Ерофей Палыч, чем безмерно поразил Анну.       Глядя на него, и не подумаешь, что этот человек способен на убийство. Такой милый, домашний, уютный – и вдруг... Перед мысленным взором Анна предстала картина: на полу лежит человек, череп его проломлен, кровь растекается лужей вокруг его головы. А над ним – Ерофей Палыч с топором в руках. С лезвия капает кровь, руки держащие топорище, разжимаются, и топор со стуком падает на пол. Лицо старика спокойно и даже задумчиво...       Анна вздрогнула и сморгнула. Привидится же такое!       - Мне ещё не встречался человек, - усмехнулся костюмер, - который плохо отозвался бы о Елене Николаевне.       - А если бы встретился, как Дон Кихоту, убили бы?       - Не знаю, - пожал плечами Ерофей Палыч, беря баранку и макая её в чай. - Возможно... Если бы он, к примеру, оскорбил память о ней. Но таковых людей нет на белом свете, дорогая Анна Викторовна.       - Каких нет? – впорхнула в дверь девушка.       Анна вздрогнула от неожиданности и пролила чай на платье. Вернее, на салфетку, которую она, даже не помнила как, положила себе на колени. Должно быть, когда села.       - Вот, познакомьтесь, Анна Викторовна, - с удовольствием представил старик, - наша Фенечка, молодая актриса. Первый сезон у нас.       - Аграфена Мурашина, - церемонно представилась девушка, делая книксен.       - А ты что здесь? – спросил у актрисы костюмер – Сегодня же выходной. Ни репетиций, ни читок, да и никого, кроме меня да вот Анны Викторовны, в театре нет.       - Пантелей есть, на сцене с Митричем обретается, - сообщила Фенечка, бесцеремонно усаживаясь на «Еленин стул» и оправляя платье. – А ещё наш герой-любовник у входа трётся...       - Фе-е-енечка! – протянул Ерофей Палыч, извинительно взглянув на Анну. – Знатных особ играешь, а выражаешься...       - Так я ж не на сцене, - легко отмахнулась актриса. – Устаю я от всех этих «позвольте вам заметить», - Фенечка манерно повела плечами и закатила глаза, - «благодарю покорно» и прочей чепухи. Так хочется иногда сказать «чтоб вас всех разорвало!»       Анна улыбнулась. Очень уж похожа Аграфена Мурашина на Лизу Жолдину из Заведения маман. Такая же невысокая, тёмно-русая, сероглазая, подвижная. Даже жест, каким она отмахнулась, и тот Лизин.       - Так каких таких людей на свете нет, Ерофей Палыч? – спросила девушка, оглядываясь в поисках чашки для себя. Увидев оную на подоконнике, соскочила со стула и сунулась к окну. Старик быстро переставил стулья: Фенечке поставил свой, а сам сел на «Еленин» - и подмигнул Анне. Та скрыла улыбку за чашкой. Актриса вернулась и плюхнулась на стул, даже, наверно, не заметив подмены.       - На свете всякие люди есть. Уж я-то знаю, - Фенечка без всякого стеснения протянула чашку костюмеру. Тот покачал головой, но кипятка налил и заварки добавил. Даже сахара в чашку положил и ложечкой помешал, хотя девушка и не просила об этом.       - Откуда ты всё знаешь? Ведь и не так долго на свете живёшь?       - А! – снова махнула Лизиным жестом Фенечка. - Я ж с десяти лет сиротой живу. Всего навидалась, пока скиталась...       - А как же вы в актрисы попали? – спросила с интересом Анна. Ей Фенечка нравилась.       - Так меня Лука Лаврентьич подобрал на Тамбове, где я горе мыкала на ярмарке. В балагане подрабатывала, детей да служанок играя.       - Как подобрал? – не поняла Анна.       - А так, - легко ответила Фенечка. – Он искал актрису молоденькую. Заметил меня на ярмарке и позвал с собой. Пообещал кормить каждый день и спать на кровати, на чистом белье. Да я бы с ним и так пошла. Осень уже стояла, я ночами мёрзла, а ела через раз... – Актриса даже поёжилась, словно от холода.       - И давно ты в актрисах? – помолчав, спросил Ерофей Палыч, который эту историю слышал впервые.       - Да уж... - Фенечка наморщила лоб, считая, - года с два как.       Где-то в театре что-то упало, загремев. Раздалась ругань, и снова что-то громыхнуло.       - Это кто там? – изумился костюмер. – Откуда? Никого же нет!       Фенечка пожала плечами, быстро допивая чай:       - Я ж говорила, что там Пантелей с Митричем декорация ставят. На «Аза и ферта».       - А-а-а! Как же я забыл-то об этом? – покрутил головой Ерофей Палыч. – Топор-то у меня. Как Митрич там ставит-то без топора своего?       Дверь распахнулась, ударившись о стену, и на пороге появился театральный плотник Митрич, обсыпанной то ли пылью, то ли мукой.       - Палыч! Топор мой где? У тебя?       - У меня, у меня! Ты же сам приносил. Вон, в углу, возьми.       - Ах, ты ж мать... – не сдержался плотник. – Прощенья просим, барышни. В каком углу, Палыч?       - За дверью, Митрич, за дверью. У меня только этот угол свободный.       Митрич рванул дверь на себя, сунулся в угол и вынырнул оттуда, сжимая в руке топор.       - Спаси тя Бог, Палыч! А то я уж совсем было потерялся... – и исчез, громко захлопнув дверь.       С потолка посыпалась побелка, шурша по платьям. Костюмер покачал головой, стряхивая побелку со стола:       - Вот всегда так. Сначала принесёт: припрячь, мол, от греха, а потом ищет по всему театру и ругается, что спёрли.       Из коридора, куда выходила дверь костюмерной, донеслось раскатистое:       - Куда ты скрылась, милая шалунья? Откликнись! Отзовись! Ау! – И эхо ещё нескоро затихло.       - Вот голос! – в восхищении произнёс Ерофей Палыч. – Ему бы на сцене играть, воевод там всяких, князей. И стать, и взгляд, и голос – сами слышали.       - Побежала я, Ерофей Палыч, - заторопилась Фенечка. – Это он меня зовёт.       И актриса выскочила за дверь, аккуратно её прикрыв.       - Вот и эта всегда так, - махнул рукой костюмер, - прибежит, пощебечет – и дальше бежит.       - А кто это? С голосом? – поинтересовалась Анна.       - Главный наш, Лука Лаврентьич Горюнов. Он купил театр, когда тот чуть с молотка не пошёл. Ещё о прошлом годе, весной. Хороший хозяин. И актёров набрал, и сцену отремонтировал, и связи у него, и... - всё, в общем. Он даже с Яковлевым нашим дружит. Тот денег на ремонт дал немало. Тоже театр любит, на премьерах в ложе сидит, со всем семейством или один. Актрисам цветы после спектакля подносит. Грех жаловаться! Мне вот тоже помещение выделили. - Старик любовно оглядел своё «хозяйство». - Лука Лаврентьич как узнал, что я сам костюмы шить умею, так расщедрился и на жалование, и на ткани, и на что ни попросишь. – Он помолчал, прихлёбывая чай. - Я тут на Рождество ездил в Москву и там познакомился с Бахрушиным, Алексеем Александровичем. Сам он мануфактурщик, продолжает семейное дело после смерти старшего брата. Мы у него ткани покупаем на сюртуки мужские. Так он увлёкся собирательством всего, что связано с театром. Мы с ним разговорились, и я ему рассказал о своей... памяти о Елене Николаевне. Он очень хвалил и говорил, что хорошо бы память эту сохранить для потомков. Рассказал, чтó собирает, как, где... Я тут подумал... Вот помру я – и что станется с моими... – Он огляделся вокруг. - Как думаете, Анна Викторовна, это будет интересно потомкам?       - Будет, Ерофей Палыч, обязательно будет, - убеждённо сказала Анна.