Любовь и Обожание

      С Ерофеем Палычем Анну познакомил дядя в октябре прошлого года на похоронах Елены Николаевны Полонской и её сына, Алексея Гребнева.       Смерть известной актрисы, убийство её сына любовником матери, известным драматургом Тропининым – та ещё сенсация! – привлекли в Затонск множество репортёров, почитателей, поклонников. Похороны были громкими, шумными, город не меньше недели отходил от наплыва гостей, громких имён, фотовспышек... Ребушинский был на седьмом небе от счастья, носился по всему Затонску, как гончая, брал интервью, выпускал дневной и вечерний «Телеграф» с громкими статьями.       Дядя уговорил Анну сопровождать его на кладбище. На похороны приехали знакомые Петра Ивановича, и он предполагал - и на это были свои основания, - что встреча с ними выльется в застолье, где дяде не устоять... А он в очередной раз дал слово брату не пить и не напиваться. Пётр Иванович рассчитывал, что Анна, которую он собирался использовать как щит, удержит его от настойчивых приглашений в трактир, и у него самого будет повод отказаться от подобных предложений.       Так и случилось. Дядюшка раскланивался налево и направо, пожимал руки, целовал ручки, рассыпался в комплиментах, выражал сочувствие, представлял племянницу, ссылался на несвободу и прочее, и прочее, и прочее... Анна только диву давалась дядюшкиному мастерству, с каким он уворачивался от соблазнительных предложений.       Вся труппа затонского театра тоже присутствовала на похоронах. Правда, актёрам пришлось стоять в сторонке, пока совершался обряд похорон. Как удалось Яковлеву, который взял организацию погребения на себя, уговорить отца Фёдора, не известно, но Полонскую хоронили на кладбище как «погибшую по несчастному случаю: в горе мать не рассчитала дозу снотворного и...» Именно такую версию громко озвучивал Ребушинский, испуганно оглядываясь то на Яковлева, то на полицмейстера. Она же стала известна и в столице, и первопрестольной, и везде, где славились Елена Полонская, Тропинин и пьеса «Прометей».       Ерофей Палыч стоял поодаль от актёров и вид у него был такой потерянный, что Анна не смогла не подойти, а вслед за ней дядюшка.       - Куда ты? – спросил Пётр Иванович, недовольный тем, что племянница оторвала его от обмена любезностями с дамой под вуалью, которая окликнула Миронова-младшего словами «ах, и вы здесь, дорогой Пётр Иванович!»       - Вон старик, видишь, стоит, словно потерял самого дорого человека на свете, - указала Анна.       - Это костюмер театра. По имени Ерофей Павлович. А фамилия... она такая... смешная. То ли Кокушкин, то ли Кукошкин...       - Может быть, Кукушкин?       - Нет... Вспомнил – Лукошкин. Или нет?..       Но они уже подошли близко к мужчине, и тот поднял на них печальные глаза.       - Ерофей Палыч, - сочувственно сказал Миронов, приподнимая шляпу, - примите мои искренние соболезнования. Театр потерял великую актрису в лице Елены Николаевны.       Старик согласно кинул головой, и по его щеке скатилась слеза, умилившая Анну почти до слёз.       - Примите и мои соболезнования, - сдерживая слёзы, сказала она, коснувшись рукава пальто Ерофея Палыча. – Она была... удивительной!        Да, - согласился костюмер. – А вы её знали?       - Я не знала её близко, но видела живую и присутствовала там, когда... – Анна сглотнула комок в горле и закончила: - Всё это случилось.       Ерофей Палыч посмотрел на неё измученным взглядом и снова кивнул.       - А мы, - сказал он, справившись с волнением, - даже и не знали, что она в Затонске... была – Он вытер глаза рукавом и вздохнул: - Напоследок и увидеться не привелось...       Дядю кто-то окликнул, и он потянул Анну за собой:       - Примите ещё раз наши соболезнования... – начал он, но Ерофей Палыч и сам заторопился.       - Вам надо идти, - поспешно заговорил он, умоляюще глядя на Анну, - но если вы соблаговолите зайти в театр, в костюмерную... Я вам могу показать кое-что интересное, связанное с Еленой Николаевной... рассказать могу... а вы мне... про последний день её... если вам будет не трудно...       - Конечно, - сразу согласилась Анна, осуждающе взглянув на дядю. – Когда вам удобно?       - Сегодня, - заторопился костюмер, - сразу после похорон актёры собираются помянуть... в театре. Приходите. И вы, Пётр Иванович, тоже. Вы ж нам не чужой...       - Как смогу, любезный Ерофей Палыч, как смогу. Как получится, вернее. Простите ради Бога. Анна, нам надо идти, - строго глянул он на племянницу. – До встречи, Ерофей Палыч. – И потянул Анну в сторону толпы.       -Я обязательно приду, - крикнула Анна, удаляясь. – Обязательно. И расскажу... Куда ты меня тащишь? - возмущённо сказала она дяде. – Так невежливо!       - Ты же сама сказала, что придёшь потом и всё расскажешь, - вполголоса ответил Пётр Иванович. – Так зачем там стоять? Лучше попробуем пробиться к могилам и посмотреть на обряд.       - Я не хочу пробиваться и смотреть! – вырвала свою руку Анна. – Тебе это интересно – ты и смотри. А я пойду...       - Никуда ты не пойдёшь! – схватил её за руку дядя и, оглянувшись, понизил голос: – Тем более одна. Штольман мне голову оторвёт, если я тебя отпущу!       - Вот и пусть оторвёт! – мстительно сказала Анна. – А меня Демьян проводит домой. Или в театр. На поминки.       - Так, я слыхал, Яковлев устраивает поминки в поместье Гребнева. Ты разве туда не пойдёшь вместе со мной?       - Не пойду, - поморщилась Анна. – Мне вообще шум по поводу смерти Алексея и Елены Николаевны не нравится. Я и с тобой-то пошла, потому что ты слово дал отцу. <tab- >Ну, при чём тут слово! – возмутился Пётр Иванович, оглядываясь, нет ли рядом знакомых или приятелей. – Я ж совсем не из-за этого тебя пригласил.       - А из-за чего? – осведомилась Анна, делано удивлённо приподнимая брови.       - Ну... За компанию. Мне одному тяжело было бы. Я ведь хорошо знал Полонскую по Петербургу, был её постоянным поклонником, и вообще...       - Ну да, - насмешливо согласилась Анна, - «вообще»! Я устала. Мы с тобой здесь уже больше часа. Ничего не началось и начнётся нескоро. Наверно, ждут кого-то важного. Я хочу уйти отсюда.       - Ну, давай ещё немного подождём. Вот-вот начнётся, - умоляюще сжал руку Анны Пётр Иванович.       - А что мы увидим отсюда? Спины поклонников и падких на сенсации репортёров? Мне Ребушинского хватило!       Алексей Егорыч трижды добивался от Анны интервью о последнем дне Гребнева и Полонской. Она отказывалась – он настаивал и даже требовал... А потом она просто пожаловалась Якову на назойливость издателя «Затонского телеграфа» - и больше Ребушинский не надоедал. Издали приветствовал не только Анну, но и всех Мироновых, чему Пётр Иванович был рад несказанно. Вот и теперь при упоминании имени затонского издателя дядя лишь вздохнул тяжело и согласно похлопал Анну по руке на своём локте. Они повернулись и пошли к воротам кладбища, пропуская идущих навстречу.       Яковлев не поскупился и всех, даже труппу театра целиком, позвал на поминки. Так что поговорить с Ерофеем Палычем в тот день Анне не удалось. Но на следующий день она пришла в театр. Так началась её дружба, если можно так назвать их нечастые встречи, с костюмером...       ...Анна торопилась на кладбище. Она обещала Ерофею Палычу сходить с ним на могилу Елены Николаевны. Сегодня было пять месяцев со дня смерти Полонской.       Анна опаздывала к назначенному часу. А опаздывала потому, что с утра ей было невмоготу. Голова кружилась, подташнивало, а когда она спустилась вниз на завтрак, то её чуть не вырвало от запаха сырой картошки. Её никогда раньше не раздражали запахи, но за последние дни она стала их воспринимать как-то по-другому. От одних, например, солёных огурцов или квашеной капусты, рот наполнялся слюной, и хотелось немедленно съесть щепотку капусты или похрустеть огурчиком. Другие, например, тушёного мяса или рыбы – особенно рыбы! - вызывали тошноту и головокружение. Анна теперь старалась не появляться на кухне без нужды и разговаривала с поварихой в комнатах, с чем та, не удивляясь, легко согласилась. А Татьяна оставляла в спальне тазик и кувшин воды специально «для барыни». На удивление Анны горничная бесхитростно ответила:       - А може, ночью или под утро захочется умыться или рот сполоснуть. Мало ли чего надо. Вот пусть и будет, чтобы вниз не спускаться.       Надо сказать, предусмотрительность Татьяны была на руку Анне. Пару раз такая надобность возникала...       Миновав бывшую усадьбу Разумовского – её, по слухам, купила некая баронесса из столицы, - Анна так запыхалась, что остановилась перевести дух. Демьян даже спрашивать ничего не стал – поймал извозчика, и теперь они приближались к месту встречи с опозданием в минут пять. Но костюмер сам, видимо, опаздывал, потому к воротам кладбища они подошли одновременно.       - Простите, Ерофей Палыч, - начала Анна первой, - я задержалась немного.       - Да, Анна Викторовна, - с напряжением ответил костюмер. – Я и сам... припоздал.       Старик показался Анне то ли расстроенным, то ли растерянным. Во всяком случае, он был бледнее обычного, суетился руками, дважды ронял перчатки и нервно поправлял шляпу.       - Вам нехорошо, Ерофей Палыч? – участливо спросила Анна, трогая его за рукав. – Может, завтра посетим могилу?       - Нет-нет! – поспешно ответил тот. – Ни в коем случае. Завтра уже будет поздно... Сегодня надо, Анна Викторовна, непременно сегодня... – и, побледнев ещё больше, он тяжело осел в снег.       - Ерофей Палыч! – испуганно воскликнула Анна и повернулась к Демьяну: - Извозчика – быстро!       Демьян молча кивнул и побежал на угол, где всегда стояла хотя бы одна коляска. Анна склонилась над костюмером:       - Как вы, Ерофей Палыч? Встать сможете? Я помогу.       Костюмер поднял на неё измученные глаза и попытался улыбнуться:       - Вот ведь как, Анна Викторовна... получается... – опираясь на её руку, он с трудом поднялся на ноги и ухватился за прут кладбищенской ограды. – Не думал я, что так придётся... заканчивать жизненный путь...       - Какой конец, Ерофей Палыч? О чём вы говорите? Всё будет хорошо: сейчас Демьян коляску возьмёт, отвезу вас к доктору Милцу. Вы его знаете? Он у нас кудесник...       – АВ, у меня к вам... просьба, - костюмер, морщась, потёр левую сторону груди. – Не откажите, будьте любезны.       - Всё, что смогу, Ерофей Палыч.       - Вы присмотрите за могилой... Елены Николаевны. Кто присмотрит, если со мной что?.. Не откажите...       - Присмотрю, конечно. Да и вы и сами ещё... - Анна подняла перчатки, выпавшие из ослабевших рук костюмера, и заметила на снегу красные следы. – Кровь? Ерофей Палыч, у вас на руке кровь! Вы поранились?       - Поранился?.. Да поранился... поранился... насмерть поранился... топором...       - Где? - Анна в ужасе и схватила костюмера за запястье. И тут она увидела...       Костюмерная театра... топор... тело на полу... топор, со стуком падающий из ослабевших рук... лужа крови, растекающаяся вокруг головы лежащего... топор с окровавленном обухом...       Анна пришла в себя, качнувшись назад, и села прямо на фундамент ограды, тяжело дыша. Боли не было, слава Богу, и Ерофей Палыч ничего не заметил, кажется... Она подняла голову, и они встретились взглядом.       - Вы теперь знаете... – произнёс старик.       Анна хотела спросить, что она «теперь знает», но тут подбежал Демьян, помог довести костюмера до коляски, сам сел к извозчику, Анну усадил рядом с Ерофеем Палычем, и они быстро доехали до больницы. Анна молила Бога, чтобы доктор был на месте...       ...Александр Францевич был на приёме. День сегодня оказался, на удивление, спокойным. Больных было немного, приём закончился быстро, и доктор как раз шёл к себе в комнатку, собираясь попить чайку. Он слышал, как кто-то подъехал и, решив, что просто так коляски к больнице в такое время не подъезжают, направился к входным дверям. Те распахнулись, и в приёмный покой ворвалась взволнованная и раскрасневшаяся Анна Викторовна – теперь доктор Милц не без удовольствия называл её Штольман.       - Александр Францевич, там, в коляске, человеку плохо! Помогите! – умоляюще глядя на доктора, скороговоркой произнесла она.       - Хорошо, хорошо, - успокаивающе сказал Милц. – Не волнуйтесь, нам не впервые помогать. Присядьте – я распоряжусь.       Не прошло и четверти часа, как Ерофей Палыч был перенесён в палату, осмотрен, оставлен в больнице. Милц подошёл к Анне, сидящей на стуле в коридоре.       - Ну что, доктор? – вопросительно взглянула она. – Всё плохо?       - Почему обязательно плохо? Всё как обычно. Сердце прихватило. Хорошо, голубушка, что вы его привезли. Теперь он будет под присмотром. Я ему укол сделал, чтобы он поспал. Видно, перенервничал сильно. Полежит денька три-четыре, лекарство попринимает, а там, глядишь, и всё в порядке будет. У него родные есть?       - Только сестра. Держит магазин шляп «Кокетка».       - Слышал, - покивал головой Милц. – Я ей сообщу о брате. А вы, Анна Викторовна, как себя чувствуете? Что-то вы бледны сегодня.       - Да я уже хорошо себя чувствую, = махнула рукой Анна. – А вот Ерофей Палыч...       - Уже? – переспросил Милц. – А было плохо?       - Да не то чтобы, - опасливо посмотрела на доктора Анна, - просто...       - Что «просто»?       - Я испугалась, когда Ерофею Палычу плохо стало и он в снег сел. Я подумала, что одна не подниму его... вот и...       - Головокружение? – Анна, не сдержавшись, кивнула. - И часто у вас это бывает в последнее время?       - Пару раз, не больше. Да всё это пустяки, Александр Францевич, - рассмеялась она.       - Это не пустяки, Анна Викторовна. Это другое, - вздохнул Милц. – Тошнота по утрам? Запахи раздражают?       - Тошнота тоже пару раз была, а вот про запахи... Вы как угадали? – удивлённо спросила Анна.       - А на солёное или квашеное тянет? – продолжал расспросы доктор.       - Ещё как! А откуда вы знаете? Тоже не в первый раз?       - Не в первый, Анна Викторовна, далеко не в первый. - Милц поднялся и взял Анну за руку. - Пойдёмте, голубушка, я вас осмотрю.       - Зачем? Я в порядке. Хорошо себя чувствую...       - Надеюсь, что так. И всё-таки пойдёмте... – Александр Францевич настойчиво повёл Анну в кабинет. - Яков Платоныч с меня голову снимет, если что... И будет прав...       ...Анна возвращалась домой в каком-то... приподнятом, что ли, настроении. В октябре их станет трое!       Она положила руку на живот. Там растёт маленький человечек. Девочка. Бабушка Ангелина показала ей их девочку. Анна держала её ладошку в руке и шла по траве навстречу Якову, а тот, смеясь, распахивал им руки: «Вот где мои любимые девочки!»       Анна счастливо вздохнула и улыбнулась. Как хорошо!..       ...Дома её ожидала записка от Штольмана, в которой он извещал, что обедать домой не придёт – дело срочное.       Разговор о будущем прибавлении семейства откладывался до ужина...