Потерянное можно вернуть

      «Исключен», - раз за разом повторяется в голове Феликса, оглушающе, так, что все мысли тут же вылетают, оставляя после себя зияющую пустоту. Ли не знает, что сделать с крупной дрожью, бьющей все тело, и слезами, что так и просились скатиться по щекам вниз. Кажется, в его жизни настала именно та самая черная полоса, когда грусть заполняет все мысли, а красные от ночных рыданий глаза кажутся нормой. Если бы эта черная полоса была, словно космос, с яркими-яркими вкраплениями звезд, было бы не так тяжело. Не хотелось бы исчезнуть, не чувствовал бы себя ненужным и брошенным. - Прости меня, хён, - прерываемый собственными громкими всхлипами, вполголоса мямлит Феликс, когда Джисон стискивает его в крепких объятьях, - мне так жаль. Я… подвел вас, - Ликс боится, громко плачет и трясется в чужих руках, словно осиновый лист на ветру, пытается справиться, но все внутри слишком сильно разрывает от боли и страха. - Не извиняйся, Феликс, ты не виноват, - Джисон старается быть сильным, показать себя перед Ликсом с правильной стороны, в правильный момент, - ты… - слезы берут вверх, из-за чего Хану приходится чуть крепче прижать к себе младшего, чтобы тот не видел слишком красных глаз, - Ты молодец, правда. Мы тобой гордимся.       Только когда Джисон отходит в сторону, Ликс замечает съехавшего по стене Чанбина. Он пытается скрыть блестящее от слез лицо и частые и громкие всхлипы, спрятавшись в рукавах собственной толстовки.

«Только потеряв – мы учимся ценить…»

      У Со, кажется, что-то на ключице выжигает, когда Феликс льнет к нему с доверием и поиском защиты. Прячет лицо у хёна на груди, совершенно не замечая слабого белого сияния из-под широкого ворота. Бин ничего не говорит, лишь прижимает младшего ближе к себе, словно старается укрыть ото всех горестей мира, позволяет крепко обхватить себя руками под толстовкой, выжигая горячими ладонями по холодной коже. - Хёну жаль, - шепчет, неосознанно стискивая Ликса до фиолетовых синяков на боках, - хёну оч-чень жаль, Феликс, - слезы продолжают градом капать на темную ткань рубашки.       Ли головой качает, отрицает, ведь его хён не виноват в ошибках младшего. Чанбин, считает Феликс, не виноват в том, что тот балбес на всю голову, и, видимо, недостаточно серьезно подходил к делу, мало тренировался, несмотря на то, что пропадал в зале ночами, не возвращаясь в общежитие. Ликс мяукает в чужое плечо, что сам виноват, что хёну себя винить не за что, вот только Бину от этого только хуже. Внутри больно так, будто сердце разорвали на части, а его остатки болезненно бьются об осколки ребер.       Чанбину бы сказать о соулмейтах стоило, но думает, что только хуже сделает, оставит котенка Феликса с этой мыслью одного. «Ликс, достал со своими соулмейтами, отвали», - и так каждый раз. И ведь не догадывается болван Бинни, что младший только и грезил о том, чтобы они истинными были. Он мечтал быть с хёном, обнимать его, не скидывая все на фансервис, может, даже целовать, аккуратно и ласково, вкладывая всю свою безграничную любовь.       Феликса от подобных мыслей еще больше трясти начинает, он чувствует, как Чанбин сильнее в объятьях стискивает, силясь успокоить хотя бы немного. Слезы постепенно высыхают, дрожь унимается, а внутри остается лишь пустота, буквально выжирающая изнутри, убивающая все эмоции и надежды.       У Феликса остается одна последняя ночь в общежитии, прежде чем он уедет. Вещи все собирают вместе, по нескольку раз проверяя, все ли сложили. Кто-то плачет повторно, кто-то старательно это скрывает, но тоже плачет, складывая вещи. - Малыш, иди сюда, - сипит Бин, подзывая Ликса к себе рукой. Тот не может разобрать сказанного, но по жесту понимает все, укладываясь рядом на небольшую кровать старшего.       Обоим тут же становится как-то спокойно, и даже на секунду забывается то, что случилось ранее. А когда все же вспоминается, Феликс, не выдерживая, подползает чуточку ближе к хёну, обхватывая того руками и ногами на манер коалы, надеясь, что сегодня можно даже такое. Утыкается своей веснушчатой мордашкой старшему в изгиб шеи, жадно вдыхая терпкий аромат одеколона, пока Чанбин успокаивающе по спине и пояснице гладит, носом зарывшись в копну светлых волос. - Хён, - тихо-тихо шепчет, не сдерживая одинокой слезы, быстро сбежавшей вниз по чужой шее, - я буду скучать, - Феликс льнет еще ближе и как-то слишком трогательно трется щекой о чанбинову щеку, так, что у Бина дыхание на секунду перехватывает, как будто дышать и вовсе разучился, - оч-чень скучать… сильно.       Старший снова дрожь чувствует, снова прижимает ближе к себе, оставляя одинокий поцелуй в висок. - Я тоже, Ликс, я т-тоже, - голос предательски дрожит, кажется, намеренно стараясь выдать все слабости Чанбина перед свернувшимся в клубочек Феликсом, который был похож на брошенного, всеми покинутого котенка.       В головах обоих рой мыслей, гудящий, вперемешку с надеждой на то, что все это все же страшный сон, что пройдет немного времени, и он развеется сизой дымкой так, что никто о нем и не вспомнит.       Они лежат долго, не в силах уснуть, потому что так времени, которое можно провести вместе, меньше останется, а сейчас это главное, что волновало, что было важно. Когда светать начинает, оба боятся смотреть на циферблат настенных часов, надеясь на то, что времени до отъезда младшего еще много. Бин не может не обнимать Феликса за талию, пока тот слишком доверчиво льнет ближе, мертвой хваткой обхватывая старшего за плечи. Он не хочет уезжать, не хочет прощаться с хёнами, наверно, навсегда, не хочет, чтобы все это было правдой. Он привык быть в окружении дорогих ему людей… Он привык быть рядом с Чанбином, обнимать его за плечи, вместе отрабатывать рэп, спать в одной кровати, когда младшему плохие сны снились, и он уснуть в одиночестве не мог.       Со чувствует всю грусть Феликса внутри себя, умело делит на «свое» и «не свое». Знает, что Ликс ничего не замечает, думает, что самому настолько плохо, что выть и на стену лезть охота. Он и не догадывается, что хён страдает не меньше, что, несмотря на слова, сказанные в зале, продолжает винить себя, вешать все грехи камнями на шею, добровольно прыгая в воду. - Феликс, пора вставать, - крупно вздрагивает, когда чувствует горячее дыхание на щеке и тихий, хриплый после долгого молчания, шепот, - опоздаешь.       Чанбин, хоть и пытается поднять Ликса, сам не спешит вставать, неосознанно прижимая к себе ближе, когда младший предпринимает попытку покинуть кровать. - Хён же сам сказал, вставать пора, - мяукает, лбом падая на грудь Бина, - отпусти… Пожалуйста, - щекой снова трется, попутно стирая выступившую слезу. - Я знаю, малыш, знаю, но полежи так еще немного, - Чанбин утыкается носом в феликсовы волосы, глаза прикрывает и глубоко дышит, будто в попытке запомнить этот аромат сладкого винограда, - пожалуйста.       Через каких-то двадцать минут приходит Чан, вынуждая Ли пойти умываться. Бан не уходит, рядом садится, понимающе похлопывая по плечу. - Все наладится, Бин, обязательно, - в его глазах поддержка, капелька сочувствия и море надежды.       А в глазах Чанбина океан боли и вдвойне больше тоски после того, как Феликс покидает общежитие, в последний раз особенно крепко обняв хёна.