Потерянное можно вернуть

      Следующие три дня проходят для Чанбина словно в тумане, непроглядном, таком, что вытянутой руки не видно. Со почти не спит, от бессонницы мучается, не прекращая ворочаться в кровати. В редкие моменты, когда ему все же удается уснуть, в голову тут же лезет знакомый образ: навзрыд ревущий Феликс, то и дело повторяющий: «Я скучаю, хён». Это невозможно терпеть, это выше его сил, но и прогнать расшатывающие больное сердце сны невозможно. Они приходят, когда им удобно, будто специально не давая Бину выспаться, пробуждая страх и дико грызущее чувство вины.       Все тренировки проходят буквально на автомате, никто из группы не решается подойти к Чанбину, спросить, как тот себя чувствует. Понятное дело, что парню очень плохо и совестно, это на его лице написано, бледном и осунувшемся. Один лишь Чан каким-то чудом немного успокаивает, разговаривает много и долго, историями отвлекая от грустных мыслей и самокопаний. Бан понимает его, ведь у самого соулмейт есть, и он знает, каково это – ощущать чужую боль внутри себя день напролет.       Чанбин ругает себя, когда в очередной раз недостаточно хорошо вытягивает движения в одной из связок танца. Обессиленно падает на пол, совершенно не заботясь о спине, которая тут же с силой ударяется о стену, заставляя Со тихо зашипеть. Ключицу уже как-то привычно жжет, будто чуть остывшее клеймо, боль, которая стала постоянной спутницей каждого его дня. Белое крыло, раскинувшееся на светлой коже – то, что одновременно придает сил и убивает, заставляя помнить о случившемся, винить себя, осознавая, что Феликсу сейчас так же, а то и в несколько раз больнее. - Держи, - Чан протягивает бутылку воды, усаживаясь рядом с младшим.       Благодарно кивнув, Бин с неким нехотением отпивает немного из горлышка, отставляя в сторону. Сейчас для лидера он выглядит совершенно поникшим, непривычным, таким, что в груди неприятно и слишком больно колет. - Ты не звонил Феликсу? – старший видит, как Чанбин вздрагивает, будто от пощечины. - Нет, - хрипит коротко, откидывая голову назад, и прикрывает глаза, - не звонил, не писал, - на губах проступает горькая усмешка, - а стоило?       Вопрос совершенно глупый, думает Чан, но понимает, что все это совсем непросто, нельзя вот так взять и решить, как простую головоломку. - Тебе виднее, Бин, я не могу точно сказать, - Бану тоже тяжело, стыдно и грустно так, что все эти мысли как будто все внутри опутывают, мешая дышать. Ему физически больно видеть то, как Чанбин от разлуки с Феликсом мучается, - но думаю, он был бы рад хотя бы СМСке от тебя.       От чего-то Со на печальный смех пробивает. - Был бы рад? Смеешься что ли? – рукой глаза закрывает, скрывая от старшего подступившие слезы, - думаешь, после всего того, что я сделал, он просто возьмет и простит? Обрадуется какой-то СМС? - Чанбин… - Что «Чанбин», хён? Я все время только и делал, что гнал его каждый раз, когда он про соулмейтов заговаривал. А теперь, да, круто, потому что мы истинные, а я по уши в дерьме, - к концу голос срывается на несдержанный рык, а Бин, рывком поднимаясь на ноги, покидает зал, оставляя лидера одного вместе со своими мыслями.       Ночью снова сон не идет, ему мешает боль, раскаленным свинцом разливающаяся по телу прямиком от ключицы. Белое крыло на левой стороне, кажется, немного затухает, от чего Чанбина импульс страха пробивает, заставляя резко глаза открыть. Эта боль не его, но он знает, чья. От понимания каждый раз в носу свербит, а глаза застилает прозрачная пелена слез. Его душит стыд и неимоверная тоска, подобно неугомонной кошке, прочерчивая тонкими горящими полосами все внутри.       Чанбин хочет отвыкнуть, хочет перестать скучать, но не выходит, как бы ни старался.

***

      Эти три дня были сложными, и дальше продолжая быть такими. Маленькое кошачье сердце не желает забывать все те эмоции, что подарил Чанбин словами, прикосновениями, действиями, и Феликсу от этого очень больно. Больно так, что слезы сами собой по щекам катятся каждый раз, когда в голове образ хёна сам собой всплывает.       Ликс через все трудности пройти должен, постараться пробиться в другое агентство. Именно поэтому буквально двадцать часов в сутки тренируется, изнемождая тело и разум до такой степени, что, как только переступает порог небольшой съемной комнаты, тут же без задних ног валится на кровать, отключаясь. Практически не ест, аппетита нет совершенно. Феликс думает, что ведет себя как ребенок, зацикливаясь на одной мысли: «Хочу к хёну».       Он не представляет, что будет делать дальше, но упорно учится буквально заново дышать, жить, существовать. Старается все мысли о случившемся убрать, уничтожить, изжить из головы, никогда не вспоминая, потому что иначе точно свихнется.       Феликс голову теряет, задыхается, когда на улице совершенно случайно Чанбина встречает. Тот выглядит подавленно, закрыто и вымученно, наверно, не лучше самого Ли. Подойти к хёну хочется неимоверно, прикоснуться, обнять хотя бы на секундочку. Но он не решается, с силой до бледных следов на ладонях кулаки сжимая, пытаясь отрезвить себя болью. Почему-то все слова Бина о том, что будет скучать, тут же из головы вылетают, кажется, вместе с попутным ветром, оставляя после себя неуверенное «А можно ли?».       Подушечки пальцев покалывает от желания, а внутри будто фейерверки залпом в сотню штук разом взрываются. Слишком много эмоций, которые котенок понять не в силах, но почему-то все это слишком странным кажется, ведь не может ему быть так больно, так грустно и страшно одновременно. Это слишком для него, слишком, чтобы существовать нормально, ему не нравится, что мысли и страхи буквально голову и все внутри разрывают на части. Феликсу бы очень хотелось не чувствовать этой боли, он устал от нее, ему хочется покоя. Так почему нельзя?