Плодитесь и размножайтесь

      Водное такси причаливает в промежуточной точке маршрута, подбирает с живописного островка семью с маленькой дочкой. Увидев Адама, ребёнок громко шепчет: — Мама, почему этот дядя страшный?       Мама сначала удивлённо рассматривает его, затем понимает кто он, извиняется за ребёнка улыбкой и тоже не считает нужным понизить голос: — Не смотри на него так. Помнишь, чему тебя в школе учили? Мы должны быть им благодарны.       Адам отворачивается: он не хочет этого слышать.       По крайней мере, теперь их пятеро, больше пассажиров не будет.       На городской причал семья красивых спускается первыми. Попутчица из соседнего компаунда поникла, прячет намокшие глаза. Адаму нечего ей сказать и он просто уходит.       Дважды уличные жандармы помогают Адаму справиться с турникетами — всё из-за того же дурацкого интерфейса, но на этот раз Адам честно не знает правильной комбинации. Жизнь усложняется с каждым днём, вещи перестают делать удобными, он безнадёжно отстаёт.       Панель замка квартиры, куда его сегодня пригласили, опознаёт его: он в списке доверенных. Адам сегодня рано и настраивается ждать хозяйку с работы, но из кухни идёт приятный мясной аромат. Ева выглядывает, приветствует его и ныряет обратно к плите, пока еда не подгорела. — Какой сегодня повод? — интересуется Адам, усаживаясь резать хлеб для канапе. — Тучи расстреляют как раз на закате. Предлагаю устроить пикник на крыше, — она оборачивается, в глазах тень неуверенности. — Ты… не против? — Почему не в парке? — спокойно интересуется Адам. Красок он не увидит, но, в конце концов, вся его юность прошла в сумерках вечной облачности. Он рад, что побрился и кожа теперь чувствительна, хорошо бы подставить её под солнечные лучи хотя бы на минуту. Городской купол должен защитить от ожога. — Шутишь? В парке будет весь город, устроиться с бокалом вина я смогу разве что у тебя на плечах, — Ева смеётся жизнерадостно, может, слегка чересчур. Адам знает, почему она не хочет идти с ним в людные места на самом деле, но ему уже всё равно. Пусть сегодня решает она.

***

      В саду на крыше разбит экзотический цветник. Они давно условились не говорить о том, какое положение занимает Ева в этом новом мире, но подобные мелочи Адам не всегда может выкинуть из головы. К его удивлению, они здесь одни. — Официально не объявляли, — признаётся Ева. И это подтверждает, что про парк она соврала. — Думаю, соседи поднимутся позже, когда всё начнётся. Давай займём место получше?       Место получше оказывается уголком вполне уединённым, чему Адам даже рад. Он замечает, что с их прошлой встречи она опять похорошела. Ровный тон светлых волос — скорее всего, модный оттенок платины, изящно уложенные локоны — прическа такая же как у маршировавших атлеток. Адам знает, что на самом деле она седая, как и он, как и все они — выжившие ветераны; но у городских сейчас не принято иметь недостатки.       Залпов они не слышат: стреляет флот где-то далеко. Тучи расступаются не над головой, а только в западной части неба — и Адам щурится от бьющего по глазам света.       Дымка застилает неровный шар нависающего над горизонтом светила. Адам быстро теряет интерес к зрелищу: не нравится ему символизм. Ева сидит рядом, забывшись от восторга, как того требует её улучшенная чувствительность к прекрасному. Тепло её тела вдруг становится для него невыносимым. — Сегодня полнолуние, — он всё-таки произносит это вслух. Он всё ещё не хочет ссориться, не хочет портить ей вечер, но он слишком давно намеревается это спросить: — И в прошлый раз они открывали солнце в полнолуние. Да, я всё ещё высчитываю фазы. Поможешь проверить остальные даты, это ведь открытая информация?       Ева неподвижна. Она уже не наслаждается зрелищем. — Я прав, — кивает сам себе Адам. — Это у них новый ритуал такой?       Она не отвечает и Адам думает остановиться, но уже не может: внезапная догадка жжёт язык. Наклоняется к её уху, голос его тих и мягок: — Ты узнала, что сегодня будет... потому что это кто-то из твоих знакомых? Сослуживец?       Ответа нет. И Адам откидывается на спину, заложив руки за голову. — Мы убили их всех.       Ева вздрагивает при этих словах. — Мы убили их всех, — продолжает Адам. — Всех, кто был рядом. Был среди нас. Большинство из них обратили в кровососов после того, как подтопило Европу, когда планета стала нетерпима к людям. Мы убили тех, кто строил нам первые Ковчеги, ставил защитные купола над жилыми блоками, разгребал завалы после ураганов, сооружал волнорезы, обслуживал наружные фильтры, охранял отдалённые посёлки от банд… Подхватили и удержали от окончательного развала цивилизацию. Они стали немёртвыми, чтобы помочь живым. Мы убили тех, кто, по крайней мере, пытался быть гражданами, а не просто паразитами. — Теперь ты их жалеешь? — Их мастера, те что сделали их — старые, древние клещи, они никогда не доверяли людям. Всегда держались от нас подальше, продолжали прятаться и после Большого откровения. Не считали нас за равных, за кого-то с кем можно вести диалог. Они знали нас лучше нас самих. Хитрые, жестокие твари. И они потеряли своих птенцов, своих детей. — Ты причащался сегодня?       Адам понимает, что опять проиграл. Ева всегда находит, как его остановить. — У тебя есть… защита? У нас такого уже не достать, как ты понимаешь. — В этом нет необходимости, — Ева убирает принесённую еду в корзинку. — Всё подтвердилось: общих детей у нас быть не может. В наших с тобой генах находится по субъединице белка, когда они объединяются, образуется фермент… — Я понял, понял, — Адам садится, обнимает её за плечи. — Вот и хорошо. Вот и славно.       Он молчит какое-то время, и она сама тянется расстегнуть его рубашку. Напряжение, что не оставляет его весь день, наконец-то уйдёт. Скоро можно будет просто забыться… — Ты поэтому приглашаешь меня, а не кого-нибудь из ваших альфа-красавцев?       Ева отстраняется. Он опять всё испортил. — А ты? Ты не хочешь детям такого будущего, почему его должна хотеть я?       Адам снимает руку с её плеча, чтобы не сделать ей больно, хотя очень хочется. — Мои дети, Ева, будут волоокими, доверчивыми и глупыми полулюдьми. Они не смогут освоить высокие технологии, ведь хозяевам мало просто устроить сегрегацию и барьеры для неполноценных на каждом шагу. Упырям нужна гарантия, что никто не сможет тайком обучить их выживать и сопротивляться. Они будут слабовольным и эмоциональным кормом, а что экстерьер подкачал — так хозяевам, по большому счёту, плевать. Им главное, чтоб агония поярче. Они не смогут просто сбежать куда-нибудь на край света и жить спокойно, начать строить цивилизацию сначала — половая система теперь запускается только по внешнему стимулу и хозяева контролируют, кому позволять иметь потомство и когда. Они так привыкли контролировать собственный молодняк от бесконтрольного размножения. А когда новое, улучшенное секретной формулой, причастие будет эту самую половую систему запускать, дети уподобятся… кроликам на ферме. — Адам, сколько можно… — Мои дети не смогут увидеть, какого цвета небо на закате, когда хозяева будут открывать его в подарок перед инициацией новому птенцу! А твои дети, Ева, твои прекрасные, как боги, дети будут смотреть на них из-за забора как на забавных зверушек, что могут вызывать лишь жалость. А еще говорить: «спасибо, что сдохнете вместо нас». Твоим альфа-детям гарантирована безопасность по праву рождения: они будут здоровы и умны, а особо отличившихся на службе наградят вечной жизнью. — Хватит… — Что же тебя не устраивает, Ева? У них будут правильного цвета волосы, хорошее жильё и одобрение соседей… — Уймись, — отрезает она. — Мы оба когда-то боролись, помнишь? Мы выжили — и проиграли. Ты, между прочим, молча принимаешь причастие, хотя знаешь, что вам там дают. Потому что откажешься — и пойдёшь кому-то на обед первым же рейсом, а умереть ты боишься. Боишься умереть, когда больше не за что бороться и умирать. Ты тоже сдался. И сейчас тебе просто самолюбие защемило от мысли, будто я тебя использую.       Они оба молчат. — Адам, — обнимает она его. — Ты мне нужен, только рядом с тобой я чувствую, что мы всё ещё люди. Не две особи нулевого поколения кормовой породы и элитной, а просто два человека, какими мы были…       Он обнимает её, гладит по волосам — и злое и жестокое внутри отступает, уходит. Они не говорят больше ни слова.

***

В райском саду, в лучах умирающего дня, любят друг друга два последних человека на Земле.