Игра по наитию

      Следующие две недели были… ровные. Снаружи.       Аомине приходил позже. Масами — раньше. Они почти не пересекались. Почти.       Если и смотрели друг на друга — то так, чтобы точно не заметить.       Он ел на ходу. Она быстро ходила, в наушниках, но с выключенным звуком.       На переменах — разное расписание. В столовой — разные столы.       Сацуки рядом с ним. Всегда. Улыбка, слова, касания к плечу. Всё, как положено. Как у пары.       Масами молчала. Улыбалась другим.       И ловила себя на том, что помнит. Не взгляд. Не слова.       Вес. Движение. То, как он тогда подхватил.       Иногда эти воспоминания возвращались внезапно, в самых обычных моментах.       Однажды она шла по школьному коридору мимо спортзала — двери были приоткрыты.       Внутри — не тренировка.       Он бросал мячи один. Молча. Монотонно. Зло.       Будто хотел что-то вытолкать из себя.       Она замедлила шаг.       На секунду. Только чтобы поправить шнурок.       А через несколько дней — другой эпизод.       Собрание по школьной неделе. Гул голосов, списки, задачи.                    Масами смотрела в планшет, Ито что-то объясняла.                    В какой-то момент — тень сзади.                    Он подошёл. Встал рядом.             Ни слова. Ни взгляда.             Просто рядом.             На полшага ближе, чем нужно.             Сацуки в тот момент отошла.             Она не двигалась. Он — тоже.             А потом он ушёл. Спокойно. Будто ничего.             В ту ночь Масами долго сидела за столом, в свете настольной лампы. Учебник по английскому был открыт на одной и той же странице уже около получаса. Сверху лежал телефон.                    Она просто смотрела на экран.             Сообщение от Ито. Напоминание что завтра они вместе собирались в библиотеку.             И второе — от Сацуки. Фото из фотобудки, где они в обнимку. Подпись: «Мы лучшие» — и розовое сердечко в конце, вместо точки.             Масами не ответила сразу.             Перевернула телефон экраном вниз.             Потом легла, в кровать не расстилая, не переодеваясь.             И долго не могла понять, откуда на коже всё ещё чувствуется чьё-то тепло.

***

      В середине июня Токио дышал тяжело и влажно — воздух висел между домами, как пар над чайником, и казалось, даже бетон начал уставать от жары. Город не жил — он терпел: в окнах офисов, под дрожащими тенями светофоров, на перронах, где толпа шла в ритме шагов, но с лицами отрешёнными — будто каждый в этой духоте оставил дома что-то важное. Себя.       Дожди уже приходили — не как спасение, а как наказание. Они лили резко, шумно, а потом уходили, оставляя липкий пар, будто город вынырнул из бани. Асфальт блестел, под ногами всё липло — кеды, мысли, желание выйти на улицу.       И всё же Токио оставался собой — упрямым, несгибаемым.       Во дворе академии Тоуо было тише, но не легче. Половина двора — в тени, половина — под палящим солнцем. Школьники двигались в своём темпе: кто-то молчал, кто-то болтал, кто-то шёл на занятия, будто нарочно медленно — цепляясь за утро.       Масами сидела у окна и бездумно смотрела во двор, который постепенно заполнялся студентами. Рядом — Каэда-сэмпай и ещё одна второкурсница из клуба. Имя девушки Масами не помнила, но знала: у неё лучше всех получались косые линии и эти характерные, едва заметные мазки на концах штрихов, которые были только у неё.       Ямада попросила помочь отобрать несколько лучших работ — те, что пойдут на выставку в академии как достижения клуба. От самой Масами пользы было немного: она крутила кисть в пальцах, глядела в окно. Второкурсница хоть и помогала, но болтала без остановки — о лете с родителями в Австралии, о концерте какого-то жутко популярного итальянского бенда там.              Если повезёт, она получит автограф их вокалиста. Ей казалось, это важно.       — Да что с тобой? — не выдержала в конце концов Каэда. — Последние две недели сама не своя.       Масами пожала плечами:       — Наверное, с возрастом я стала метеочувствительной.       — Вот как, — сэмпай кивнула. — Может, тогда сходим к твоему отцу? У нас, по-моему, у всего клуба симптомы.       До Масами доходили слухи, что её неимоверная Ямада-сэмпай рассталась со своим парнем — отношения не выдержали проверку расстоянием. Поговаривали что кто-то слышали как она плакала в своей комнате в общежитии (даже те кто там не жил, знали о тонких стенах и абсолютном отсутствии звукоизоляции). А особенно внимательные видели как её соседка возвращалась в комнату с пакетами, забитыми мороженым и сладким.       Сама Киёмори об этом не думала. А если и думала — приходила к выводу, что Каэда осталась такой же: сдержанной, ответственной, доброжелательной. И внимательной к младшим, как всегда.       — У нас очень много хороших работ, — сказала Масами. — Сложно выбрать всего несколько.       Её собственные даже не включили в список. Она писала красиво, но на прошлом собрании решили, что на выставке будут только работы выпускников — чтобы те могли добавить несколько пунктов в свои резюме при поступлении.       Ещё Киёмори считала что на выставку должна попасть хотя бы одна работа самой Ямады, потому что сэмпай была талантливым каллиграфом, но та на отрез отказалась, мол, с неё хватит и заметки о том что она возглавляла клуб целых два года, вместо общепринятого одного.       В итоге выбрали те работы, что были написаны только чёрной и красной тушью — чтобы сочетались с цветами академии.       Объединяющей темой стала хрупкость человеческой природы.       — После уроков занесу их в студсовет, — сказала Ямада, проводя пальцем по контуру одного из иероглифов. — Надеюсь, у этих чурбанов хватит ума развесить их как следует. Там вообще никто не знаком со словами «эстетика» и «композиция».       Девочки дружно закивали — не потому что поддакивали, а потому что были с ней полностью согласны.       На прошлой неделе студсовет заказал баннер в поддержку волейбольного клуба. Шрифт на нём был настолько чудовищный, что женская сборная отказалась выходить на корт, пока «это убожество» не убрали с трибун.       Второкурсница ушла, как только выбор был сделан, и Ямада поблагодарила её за помощь. Масами осталась — выждала, пока они с сэмпаем останутся вдвоём, и только тогда достала пластиковый контейнер. Мама снова испекла вишнёвый штрудель — вообще-то для Момои, но Каэда-сэмпай выглядела сегодня слишком несчастной. Масами решилась на маленькое предательство — и протянула выпечку Ямаде.       Та поблагодарила и спросила, как дела.             Масами ответила, что усиленно готовится к итоговой неделе, и уже не может дождаться каникул.       Наступила спокойная, почти уютная тишина. Между ними будто возникло нечто невидимое — не слова, не эмоции, а ощущение: что-то общее, неясное, но узнаваемое. Ни одна не пыталась это проговорить.       — Очень сложно быть старшеклассницей в конце семестра. И немножечко королевой драмы, — сказала Масами, чуть усмехнувшись.       Ямада понимающе улыбнулась, даже готова была что-то ответить, но дверь тихо открылась, и в кабинет вошёл Имаёши. В руках — бумажный стакан с кофе. На лице — та самая полуулыбка, в которой всегда пряталось что-то между иронией и вызовом.       — Здравствуйте, уважаемые эстеты, — произнёс он, не выпуская взгляда из-под ресниц.       — Опять собираешься мерить метры туши и пачки бумаг, чтобы доказать, что мы тратим деньги не туда? — Ямада не обернулась, спокойно переложила один листок на другой.       — Просто проверяю, как поживает ваш шедевральный штаб. Мало ли, может, за целый семестр усердной работы вы изобрели тушь, которой можно затирать проигрыши. — Он поставил перед Каэдой бумажный стаканчик.       — А ты, капитан, с чем-то важным — или просто зашёл раздражать? — Ямада наконец посмотрела на него. Взгляд — прямой. Кофе — будто не замечает.       Он шагнул ближе. Мельком взглянул на Масами.       — А, Масами-чан. Знаю про твой подвиг с Аомине-куном.       — Так вышло.— сдержанно ответила Масами, она не понимала хмуриться или смущаться. С этим старшеклассником всё всегда было… неоднозначно.       Имаёши коротко рассмеялся, кивнул и тихо вышел, даже не хлопнув дверью.       В кабинете стало чуть тише.       — Он делает это нарочно, — спустя минуту сказала Ямада, повернувшись к Масами.              Масами безразлично пожала плечами — ей не было дела до капитана баскетбольной команды… В сравнении с их асом.       — Знаешь, — тихо сказала Ямада, — я вижу, что ты во всём этом… пытаешься разобраться. — Она очертила воздух руками. — Я тоже. Но вот что я поняла: в жизни мужчины не главные.       Не трать на них силы. Береги себя. Свои интересы. Не позволяй чужим настроениям сбивать тебя с пути. Ты умная, любопытная — пусть это будет твоим главным делом.       Масами улыбнулась. И задумалась.       — Все проблемы из-за мужчин, — пробормотала она, постукивая пальцами по столу. — Если не из-за любви к ним, то из-за их тупых поступков.       Каэда хихикнула, прикрыв рот рукой. Но почти сразу снова посерьёзнела.       — Я вчера дала себе обещание, — сказала она, вставая. — Никогда не позволять, чтобы моя жизнь вращалась вокруг них.       Она взяла стакан кофе, прошла к двери.       — Что у тебя там — не знаю. Но в случае чего, мой номер у тебя есть.