taivaan reuna

акааши весь обращается в слух и напрягается — в пятницу вечером, в самом, пожалуй, непопулярном баре во всей финляндии кто-то говорит на японском. судя по голосам, небольшая, но очень шумная компания молодых мужчин. акааши склоняется над своим пивом, вторым за вечер, еще ниже, съеживается, словно любое воспоминание о доме причиняет ему физическую боль. оборачиваться ему не хочется. город он в свое время выбирает не случайно — маленький и совсем неприметный на карте и не только, в таком редко можно увидеть иностранцев в принципе, не говоря о японцах. в северной части страны и зимы холоднее, и дни короче, кто захочет ехать туда, где кроме до того белого снега, что больно глазам, ничего нет? иногда кажется, что темнота, затянувшая небо, спрятавшаяся в каждом плохо освещенном уголке улицы, проглотила город и пережевывает его вместе с жителями, маленькими деревянными домами и деревьями. деревья, деревья — кругом они, огромные и присыпанные снегом великаны. свежий запах хвои, неторопливый ритм жизни; первое время акааши никак не мог привыкнуть к тому, что ему не нужно никуда спешить. его привычка просыпаться по утрам раньше, чем нужно, чем можно, никуда не делась, зато появилась другая: выходить на улицу и дышать лесом, пока не закружится голова. может, он должен был родиться здесь, может, он однажды здесь умрет, но об этом рано думать. пока он работает на дому, переводит статьи, пьет пиво по вечерам в одном и том же баре каждый раз за неимением другого, порой ездит в соседние города, чтобы пройтись по магазинам или прогуляться по площади, побыть среди людей. он почти забыл, как это: когда ты — часть одного большого живого потока, рыба, прибившаяся к косяку, где все без конца стремятся друг к другу. забыл, как ездить в метро, засыпая стоя. как быть частью команды, в которой все зависит от взаимодействия и доверия, где люди вместе радуются победе и хлопают друг друга по спине или плечам в ободряющем жесте, когда проигрывают. акааши просто забыл. здесь мало людей, и это именно то, что нравится акааши — каждый просто пытается не спеша жить, как может. чтобы не тонуть в темноте, в холоде, тишине и не дать им себя убить. есть какое-то очарование в бесконечной внутренней борьбе. она длится до тех пор, пока не замерзает, как и все здесь. компания выламывается из общей картины, не вписывается ни во что из того, к чему он успел привыкнуть, и это отчасти злит: может, в нем говорят зачатки чего-то дряхлого, но акааши нравится ходить в одни и те же места из раза в раз и видеть там одних и тех же людей, это странно успокаивает его. в воздухе — марево инди, и он позволяет унести себя далеко, отпустить мысли, задуматься обо всем и ни о чем одновременно, войти в реку воспоминаний и позволить ей себя проглотить. по телу разливается тепло — ему не нужно много, чтобы опьянеть, и это еще больше вводит в заблуждение, отделяет от реальности, от девяти вечера пятницы, едва он слышит на краю сознания знакомый смех. смех, который влез к нему под кожу когда-то, перепутать его или забыть невозможно. истерический, на грани абсурда. смех куроо акааши помнит со времен их с бокуто глупых шуток, непонятных всем остальным; это заставляло его осуждающе качать головой первое время, пока акааши не понял, что пытаться образумить двух взрослых парней старше его самого смысла нет никакого. смех куроо не изменился нисколько, хотя они уже успели повзрослеть, зажить другой жизнью, каждый — своей, перестали быть школьниками, что смотрят друг на друга через сетку. сколько прошло с его собственного выпуска? акааши почему-то не может вспомнить точно, в его горле застревает паника от неожиданной встречи со всем, что он так старался забыть, и он не начинает считать на пальцах, только потому что не хочет показаться полным кретином. он по-честному пытается отвлечься, сжимаясь при этом еще больше, втягивая голову в плечи. может, ему повезет. может, все будет в порядке. акааши не помешает самая маленькая капля волшебства в этом вечере, хотя, наверное, самое удивительное уже случилось. и акааши догадывается, что это сломает его. конечно он догадывается. но принимает все как есть, он делал так всегда и сейчас по-другому не поступит тоже. акааши находит название бара весьма поэтичным — край неба — это, наверное, какое-то недостижимое, мифическое место, куда отправляются облака, чтобы умереть, где, подобно отходам в море, плавают забытые вещи. место, откуда можно упасть. акааши встречает куроо снова на краю неба. где, наверное, собираются еще и люди, о которых не вспоминают, потому что они больше не нужны. первый его порыв — сбежать, оказаться как можно дальше и никогда больше не возвращаться, наплевать на все, что он для себя решил — разбивается, как голос куроо, что врезается в его спину. в желудке просыпаются иголки волнения, и колют, колют изнутри так, что начинает тошнить, когда он слышит удивленное, чуть пьяное: — акааши? акааши, господи, это ты! и уже через пару секунд перед ним стоит куроо, смотрит во все глаза и разводит руками, словно не знает, может ли обнимать другого, нового акааши, с которым он еще не знаком. у него все так же смешно торчат волосы, словно он только-только оторвал голову от подушки; в целом мало что изменилось, только черты лица будто бы стали еще тяжелее, острее — можно порезаться. ответить на этот вопрос, который и не вопрос вовсе, если хорошо подумать, у него бы получилось прилично. не глупо, не испуганно, не так, словно он не дышал с минуту и теперь пытается нахватать как можно больше воздуха. это почти стыдно — ему не шестнадцать уже давно, и ни куроо, ни кто бы то ни было еще его пугать не должны, это тогда он был совсем подростком и первое время в присутствии соперников, особенно тех, кто опытней и старше, чувствовал себя неуютно. но они не на матче, да и в волейбол никто из них больше не играет уже много лет. и от этого странно и нервно бьется в голове мысль о том, что их ничего не связывает. все связи порвались, когда акааши уехал. или еще раньше внутри него, только никто не хотел этого замечать. но, прежде всего, они были не соперниками. они были друзьями. не такими близкими, как куроо и бокуто, но были. может, отчасти вынужденно они обречены были ими стать. поэтому акааши говорит: — я. давно не виделись. и куроо обнимает его. акааши не знает, куда деть руки и почему они вдруг кажутся такими лишними, почему правильные слова не приходят к нему в голову; почему все похоже на подробный сон, так ирреально и, может, где-то даже глупо? он никогда не проигрывал сценарий подобной встречи, она не представлялась возможной, но сейчас именно куроо прижимает его к себе, и единственное, что акааши может сделать — положить руки ему на плечи. как-то безжизненно уместить их на чужом свитере, уткнуться взглядом в свои пальцы и простоять так молча, кажется, чуть дольше, чем нужно. горят глаза куроо все так же. словно и не было ничего. а потом куроо берет его за холодную руку и ведет к столу, за которым сидят его друзья. знакомит, просит помочь с выбором выпивки и заказывает еще — акааши смотрит на ряды безликих бутылок, давно уже пустых, и не считает их. в последний раз акааши видел столько японцев в одном месте, наверное, когда летал к маме прошлой зимой. они пьют, и пьют, и пьют, и это, наверное, делает все намного проще, сводит его с людьми. ему всегда было довольно сложно находить общий язык с незнакомцами, но по правую руку сидит куроо, со своим привычным смехом, спутанной челкой, с футболкой, выглядывающей из широкого ворота свитера вместо рубашки, в ушах — дырки от проколов, в которых он давно уже ничего не носит. акааши разглядывает его до неприличного внимательно, ищет следы времени в лице, в уголках губ, чуть напряженных плечах и боится неожиданно найти спрятанного в темноте так, что с первого взгляда обнаружить сложно, незнакомца. с коллегами куроо оказывается на удивление легко, все они — самые обычные ребята и на звание светлых умов нации совсем не тянут, хоть и занимаются важными делами, решают судьбы, гробят зрение и гнут спины в лабораториях с утра до вечера. наверное, никто не мог подумать, что куроо сделает такой выбор, но он сделал. не выбрав профессиональный спорт, как и большинство из них. всех, кому пророчили в нем звездное будущее. — знаешь, — куроо говорит об этом так, словно из него до сих пор не выветрилась тянущая тоска по всему, что они безвозвратно потеряли, — только ойкава остался. и ушиджима. они теперь в национальной сборной играют, бог знает, как уживаются. акааши помнит до сих пор, как они порой, особенно в летнем лагере, по ночам мечтали примерить черно-красную форму сборной. как ему — и много кому еще — не хватало короткого одеяла, оно доставало только до середины голени, а акааши не мог заснуть, если не был накрыт целиком, и бокуто отдавал ему свое. обычный дружеский жест, от которого у него всегда неизменно теплело на сердце. один вопрос, самый, наверное, главный, самый страшный, так и остается внутри него. но куроо отвечает, понижая голос так, чтобы это осталось между ними: — у него все хорошо. и это тот максимум, на который акааши может рассчитывать. они расходятся только когда бар закрывается, куроо зачем-то увязывается за ним следом, стоит акааши выйти за дверь. он не спрашивает, почему, хотя следовало бы. приятели понимают, не замечают в этом ничего опасного и нервных движений, когда куроо просовывает руки в рукава куртки, не видят. нормально показывать старому другу, как ты живешь, чем живешь и где. ненормально то, что они идут до самого дома акааши молча. подрагивая от холода, проваливаясь в снег, набирая его в ботинки; походка не самая твердая. акааши не помнит, когда в последний раз пил так много. пока он сам возится с ключами, пытаясь отыскать их в кармане пуховика — длинного, черного, здесь все утепляются как могут — у куроо во рту незаметно для него самого оказывается сигарета. он словно все делает по привычке, даже если и пальцы давно замерзли и покраснели. куроо курит — это странно. акааши никогда не видел. ему снова, как и когда-то, хочется поругать куроо, все здоровье он и без того оставляет на работе, но язык не двигается во рту. от опьянения, от всей ситуации в целом. лучше бы наутро обнаружить, что все это ему приснилось. потому что от каждого слова становится лишь хуже. потому что эта встреча изначально не могла стать чем-то хорошим и это хорошее в его устоявшуюся жизнь принести. у акааши, должно быть, скучная жизнь, но он любит ее именно такой, и перемен он никогда не ждал. поэтому появившийся в ней куроо сталкивает его в пропасть. остается только цепляться руками и ногами за воздух. все равно не полетишь. — ты ничего не сказал. бокуто ведь переживал за тебя, искал, он ведь тебя— — бокуто-сан никогда меня не любил. на этом закончим, — акааши неудобно говорить об этом, тем более с куроо. он вдруг понимает, что его не отпустило, и ковырять все снова он не собирался еще годы и годы. — любил. просто не так, как ты хотел. а я был не тем, кого ты хотел. в какой-то момент акааши становится неприятно: от себя и всего, что произошло. и того, что осталось не сказанным, тоже. сердце устало думать об этом, возвращаться по кругу к одному и тому же, чтобы в итоге там, на краю, его омыло дождем вины из туч, что пришли умереть. куроо докуривает сигарету в полном молчании и прячет руки в карманы куртки. акааши ему свои перчатки не предлагает. они оба пьяны намного сильнее, чем казалось изначально, чем он планировал быть в этот вечер. самый обычный. если бы ему кто-то сказал, если бы он мог знать наперед. акааши вытянулся еще немного, и теперь они почти одного роста, но каким-то образом куроо все равно умудряется возвышаться над ним — растрепанный, завернутый в зимнюю куртку неизменно красного цвета, знакомый. далекий все равно. акааши никогда не смотрел на него так, как сейчас, и между ними не случилось ни одного момента, заполненного напряжением и ожиданием поцелуя. акааши никогда не смотрел на него так, как смотрел на бокуто, но вдруг, когда куроо оказывается рядом спустя столько лет, в нем томится волнение, смешанное с удивлением от самого себя. он зачем-то подстраивается под чужое дыхание, пытается войти в один ритм, наложить одно на другое, перекрыв дыру — в жизни, в сердце. но акааши — не гнилой пол, в котором проседают и обламываются доски. его не спасет. куроо олицетворяет все, что он сделал и чего не сделал, когда был моложе. все, что его отвергло и что он оставил сам. как много у него не получилось и что из этого вышло. когда куроо все-таки целует его, акааши кажется, что он целуется со своим прошлым. и это, конечно, больно. как и все, что происходило с ним за годы до. как все, на что он никогда не любил оглядываться, но довольно часто приходилось погружаться в безмолвную тишину дома для одного человека, у которой и свое очарование, и своя боль. куроо, наверное, спешит во всем, что делает: живет, играет, пьет, курит, целуется. для акааши он оказывается вихрем, внезапным торнадо, встряхнувшим его сонную жизнь в снежной финляндии, всегда холодной, какой-то замерзшей настолько, что стрелки на часах останавливаются и не идут вперед. зима здесь, конечно, не круглый год. но у акааши в сердце она и летом тоже. он приходит в бар по пятницам, иногда по субботам и средам в особенно неудачные недели. иногда уходит не один, с мужчинами или женщинами, теми же или новыми; он никогда не пытался построить отношений здесь. акааши в целом не уверен, способен ли он на что-то такое, словно он не создан для любви и всего подчиненного чувствам. они то ли закончились в нем совсем, то ли съели все, как уроборос, кусающий себя за хвост. акааши в свои двадцать шесть никого сильнее бокуто не любил и, наверное, никогда уже не сможет. он пытается заставить себя думать о куроо как о всех людях, с которыми он уходил из бара вместе, но они не затрагивали в нем самых уязвимых мест, не заставляли раскрыть глаза и честно окунуться во все еще раз, может, поэтому он не утруждал себя тем, чтобы записать номера их телефонов хотя бы на салфетке. но куроо рядом — другое, от этого немного страшно и странно, акааши помнит его тело, запах, голос и смех до сих пор, и это неожиданное возвращение к дням, когда ему приходилось вставать раньше всех в доме на тренировку и возвращаться затемно; терпеть усталость и постоянный галдеж, нестерпимую боль в ладонях и скрип кроссовок, грязные раздевалки. счастья в этом было тоже много. но акааши неизменно связывает свою короткую волейбольную — смешно сказать — карьеру с последней игрой, в которой они с бокуто еще были вместе. и проиграли. бокуто нашел его в коридоре, они оба были мокрыми от пота насквозь и разбитыми, еще даже не успели принять душ и переодеться в чистую одежду, и это объятие, в котором было столько извинений, выбивало у него землю из-под ног. акааши заплакал бы, если бы мог. бокуто плакал за него. за них обоих. они были хорошими друзьями, замечательными. бокуто понимал его с полуслова и ценил, выдавал чуть ли не за бога. на первом курсе акааши и куроо пришлось силой заставлять его отыгрывать матчи, не бросать все, что ему дорого, только потому что акааши нет рядом. их возраст оказался на тот момент стеклянной стеной, в которую они оба бились, пока он не решил, что хватит. и волейбола, и боли. может, его не смогли простить; может, у него не было права надеяться на это, но акааши надеялся, что однажды его поймут и не осудят. побеги никогда не были его способом выхода из сложной ситуации, он встречал все хладнокровно, кто-то из них должен был таким быть. ответственный, серьезный акааши сломался и улетел в другую, холодную страну в надежде, что его сердце там если не впадет в спячку, то замерзнет и разобьется, чтобы не было чему болеть. если бы акааши остался, он бы хотел большего. в двадцать шесть лет точно так же, как в шестнадцать. это большее никто не мог ему дать. точно не бокуто. — у него жена. и дочь, на папу похожа, такая же неугомонная, — акааши пьет кофе у себя на кухне и не знает, когда все успело так измениться. когда они все выросли. иногда ему кажется, что все пошли куда-то вперед, сделали самостоятельные шаги, а он остался все там же. куроо, наверное, в чем-то тоже. акааши не спрашивает, что у него. по глазам видно — ничего. даже если по первому впечатлению так не скажешь; куроо совсем не выглядит несчастным человеком или кем-то, кто потерялся во времени и так и не нашелся. он радуется искренне, шутит, улыбается — ни в чем из этого он не врет. но в такие моменты акааши слишком страшно смотреть на человека напротив. все в нем точно такое же, как и в нем самом. все, что между ними происходит, остается там, на улице. под дверью. мерзнуть на холоде и умирать. перед тем, как куроо уходит, акааши все-таки спрашивает его, не надеясь на что-то конкретное: — когда ты улетаешь? — завтра. это не заставляет его почувствовать себя счастливее или наоборот грустнее. он принимает все, как самый обычный факт действительности, с которым едва ли что-то можно сделать. поэтому, когда в его дверь стучатся на следующий день, акааши не ожидает увидеть куроо снова. но кто еще это может быть, если не он. — я поменял билет. — но ты ведь все равно рано или поздно улетишь. — улечу. акааши не понимает, почему куроо откладывает неизбежное. зачем продлевает их изначально неловкое общение еще на дни и ночи, зачем приходит к нему с чемоданом. это дико, это то, в чем они оба не признаются ни бокуто, ни кому-то еще. даже себе. но он все равно открывает двери своего дома, словно только этого и ждал всю жизнь. словно должен был в какой-то момент появиться куроо и вывернуть память обо всем, что давно прошло, наизнанку. когда-то они жили вместе в летнем лагере, но это — совсем не одно и то же. теперь они два взрослых человека, которые не видели друг друга много лет, они не знают, что случилось за все это время, и не спешат рассказывать. может, и не было ничего важного. или они закрылись, чтобы все-таки стать незнакомцами и узнать друг друга заново, по-новому. с той стороны, что оставалась скрытой. он замечает, как часто смотрит на руки куроо, большие, чуть грубоватые, и вспоминает, сколько раз тот выбивал пальцы, травмировал кожу и суставы. сколько всего им пришлось на себе испытать, чтобы бросить. в конце концов, это просто игра, все вступают в клубы, занимаются чем-то своим полжизни, а потом перестают, находя что-то важнее. но ни для кого из них, из тех, кто хоть раз вышел на площадку, волейбол не стал лишь способом скоротать время. это была их жизнь, их страсть. то, ради чего стоило сражаться и издеваться над своим телом и режимом. может, как раз волейбол и стал причиной, по которой он полюбил бокуто. хотя бы поэтому акааши не мог пренебречь своей привязанностью к спорту. куроо, в общем-то, тоже. хотя он и в университете не сразу смог остановиться, но это была уже совсем не некома. не его некома. акааши водит его по своим любимым местам; их не так уж и много, в его городе мало что захочется показать, но куроо, кажется, интересно все, он не так уж много успел узнать в сауне, баре и вечерних прогулках до круглосуточного магазина. в пекарне его встречают как родного, хоть акааши до сих пор и не понимает, чем умудрился заслужить такое отношение. они покупают много булок и хлеба, половину съедают по дороге, оставшееся скармливают птицам в одном из соседних городов, толкаясь локтями и борясь за внимание пернатых, словно ничего и не изменилось. акааши чувствует себя живее, чем когда-либо — на улице холодно все так же даже в конце февраля. он никогда не любил этот месяц, он, короткий, всегда тянулся дольше, чем остальные месяцы в году. только в этот раз идет быстрее, чем акааши этого хочет. если он еще может чего-то хотеть. у куроо красные щеки и нос, они греются в книжном — куроо, конечно, не понимает ни слова, только листает журналы с преувеличенно заинтересованным видом и паникой в глазах: вдруг кто подойдет. акааши не спеша переводит время от времени — это, в конце концов, его работа. они топчутся с полчаса у стойки-вертушки с открытками, смотрят друг на друга сквозь нее и сталкиваются руками. акааши думает, что всего слишком много, все специально и, на удивление, не пугает его. даже если оно и имеет совершенно другой оттенок, не такой, как в школе. в кафе, когда в них обоих оказывается по две чашки кофе, куроо берет его за руку. не прячась, не скрываясь от кого-то. они взрослые люди теперь, к тому же, никого знакомого им все равно здесь не встретить, и все же. над столом, а не под. акааши не хочется отстраняться или что-то говорить, поэтому он просто позволяет этому прикосновению, как и дню, длиться. ничто его не беспокоит. может, все так, как должно быть. может, все так, как должно было быть уже давно. заходя в дом, пусть на время, но их общий, куроо спрашивает его без капли стеснения: — ты думал о бокуто, когда целовал меня? ответ на этот вопрос акааши ему не даст, но решит внутри себя: я думал о нас, обо всем, что случилось бы, если бы ты меня остановил. если бы у моего прошлого был хоть какой-то шанс не стать таким несчастным. куроо понимает его и так. между ними все равно остается висеть что-то такое, от чего под кожей просыпается странное зудящее чувство. оно не плохое, просто другое, такое, какого с ним не случалось еще никогда. другое, как и они, как и все, что сейчас происходит. в холодной стране, с холодными людьми. которые просто слишком о многом забыли. поэтому, раздеваясь перед куроо в сауне, акааши испытывает неловкость, и это тоже странно, потому что он, сколько себя помнил, никогда не стеснялся своего тела. может, просто привык, они все занимались вместе и переодевались тоже. но по спине ползет снизу вверх непривычное ощущение уязвимости, почти стыда. финские сауны — место едва ли не сакральное, самое чистое. его душу оно почему-то до сих пор так и не отмыло. куроо так и не говорит ему, сколько дней у них остается, и так, наверное, даже лучше — он проживает каждый день по максимуму, потому что потом может ничего и не быть. эта тайна понемногу душит его, но и заставляет чувствовать себя свободнее тоже, ведь он ни разу за последние годы не хотел проводить с кем-то каждую минуту своего времени. когда акааши работает за компьютером, куроо уходит на кухню готовить ужин, чтобы не мешать, или молча сидит рядом, просматривая фотографии в телефоне. и его, к собственному удивлению, не напрягает чье-то присутствие, пусть никто и не задерживался у него так надолго. в этом тяжело признаться, но это приятно и даже греет. не хуже, чем его пуховик. в какой-то момент, когда акааши уже почти успевает покончить с работой на этот вечер, куроо обнимает его сзади. у акааши чуть не спадают очки, они и без того едва держатся на кончике носа. это странное и долгое объятие — он не видит куроо, но чувствует всем собой. самое, пожалуй, болезненное объятие после того, что было после их с бокуто с последней игры. и пусть — он старается не вспоминать об этом сейчас. акааши устал бороться со всем на свете и проигрывать из раза в раз. не судьбе, а себе самому. из-за того, что снова ступил на тот путь, что давно уже для себя закрыл. куроо тяжелый, и от него пахнет знакомо. акааши не думал, что может скучать по таким вещам, по чему-то, что крепче всего связано с домом и причиной его побега. — я скучал по тебе, — говорят за него. и я любил тебя, конечно же, не вслух. все, чего он ждет от этого момента, чего отчаянно просит у самого себя и всякого, кто способен услышать, на небе или нет: только бы ни о чем не жалеть потом. больно и так будет, он знает. это просто — их общие, наполненные немым сожалением и желанием быть ближе, чем когда-то — дни, а дни всегда заканчиваются. куроо целует его под подбородком, за ухом, в яремную ямку, запястья, и это вдруг так близко, так откровенно, что он не знает, закрыть глаза и просто чувствовать, или смотреть и запоминать. то, как никто прежде его не любил, вкладывая признание в каждое действие и слово. как никто больше, возможно, его не полюбит. произносить имя куроо в таком контексте — новое, странное, то, о чем акааши никогда не задумывался. его надрывное тетсуро изо рта в рот потухает в темноте, рассеивается, как лениво выползающий из трубы дым. все его мольбы оседают на языках у них обоих. акааши искренне ждет конца света: если он когда-нибудь наступит, пусть это будет сейчас, пока акааши еще готов его принять, распахнув сердце, пока он еще не успел пожалеть обо всем, что в его жизни было. но весь мир вокруг рушится, отбрасывает его назад, туда, где ему хотелось кричать, просить и бесконечно спрашивать, что же делать дальше; оставляет его наедине с воспоминаниями, тишиной, темнотой и зимой, которая никогда не заканчивается ни за окном, ни внутри, намного позже, когда дверь за куроо закрывается.