Когда-нибудь

      Все планы сдвинулись к чёртовой матери, все планы полетели псу под хвост, все планы посыпались крупным камнем прямо в бездну океана. Мирон сильно нервничал, был на трубке едва ли не по нескольку часов подряд в день и почти всё время тёр верхнюю часть грудной клетки, будто что-то ему там мешало. Он выглядел весьма озадаченным и раздражённым, поэтому Ксюша предпочитала каждый раз оставаться у себя в комнате и не дёргать его.       Она часто просто сидела и смотрела в одну точку, будто теряла связь с этим миром, и чувствовала, как голова постепенно заполнялась ватой. Она практически не слышала, что творилось за дверью, за окном, где подолгу барабанил по рамам и крышам дождь, и медленно погружалась в странный сон — реальность ощущалась, но так смутно. Она видела перед собой чьи-то тени, ей казалось, будто было так тепло и влажно — почти как в тропиках, будто где-то по правую руку шелестели заросли диких причудливых трав, а средь них бродили животные — длинные, тёмные, прозрачно-чёрные. Картинка менялась, становилось суховато и ветрено, но не душно; впереди виднелась змейка тёмно-серой асфальтированной дороги без разделительных полос, вся избитая и мятая, будто здесь недавно прошёл каменный дождь.       — Ксень, — послышался над ухом знакомый голос в один из таких дней. — Не хочешь проветриться?       Вздрогнув, Ксю открыла глаза и помотала головой. Она полусидела-полулежала на подушке в джинсах и толстовке, скрестив руки на груди, и тело её успело затечь за то короткое время, что она была погружена в странное оцепенение.

«Мирон… зачем ты вытащил меня из комы?»

      На тот момент он всё ещё ни разу не показался из дома. Болезнь его практически отступила, и, хоть он и выглядел значительно лучше, лицо всё равно оставалось бледным и худым.       Ксю тихонько закивала головой, всё ещё не отрываясь от подушки.       — Ты чего? — он подошёл к кровати и, оперевшись о тумбочку кулаком, навис над Ксю.       — Ничего, — она наконец нашла в себе силы что-то сказать. — Куда мы пойдём?       — Поедем, — поправил её Мирон. — Парк есть один в области, там достаточно безлюдно и тихо. Достало в этих стенах сидеть.       Ехать, а тем более в область, у Ксю совершенно не было настроения — напротив, ей как раз хотелось побыть в стенах. Но была вещь, которая беспокоила больше, и она брякнула вопрос, даже не подумав, слёту:       — А этот парк охраняется?       Мирон застыл в дверях и даже не сразу нашёлся, что ответить. Но вскоре его озадаченное лицо озарила лёгкая улыбка, и он сказал как само собой разумеющееся:       — Естественно, — он пожал плечами. — Но у тебя, можно сказать… будет личный охранник, так что можешь совсем не беспокоиться.       Пока он говорил, отвёл взгляд немного в сторону и вниз, а после сразу ушёл к себе собираться, и его тщательно скрываемое, но всё же заметное смущение вызвало улыбку уже на лице у Ксюши. Она чувствовала, как настроение постепенно выправлялось, хоть тяжесть в теле пока не проходила. Удивительным было то, что именно сегодня на улице было и тепло, и солнечно, и свежо — самое время для того, чтобы выйти наружу. Но тело не слушалось, будто оно действительно пролежало в коме долгое время.       В такси Ксю заснула почти мгновенно. Сначала она приложилась головой к стеклу, но неровная дорога заставила её об этом пожалеть, и тогда она воспользовалась плечом Мирона, который и так был не против. Его кожаная куртка была жёсткая и холодная, но это не помешало Ксюше впасть в глубокий сон до самого приезда в парк.       Народу там действительно почти не было. И к тому моменту небо успело укрыться толстым слоем облаков. Но пока что они не угрожали пролиться дождём — они были абсолютно белые, хоть и плотные.       Ксю оглядывалась по сторонам гораздо больше Мирона до тех пор, пока они не ушли в самую тихую часть парка. Говорить было тяжело, чувствовать себя спокойно — ещё тяжелее. Ощутив скованность спутницы, Мирон надолго замолчал. Пожалуй, впервые за всё это время их разговор не клеился совершенно. Они шли медленно, шаркая ботинками по гравию; не сговариваясь, выбирали одно направление на развилках; и сопровождало их только карканье вороны откуда-то сверху.       — О чём ты думаешь? — спросил вдруг Мирон, увидев нахмуренное лицо Ксюши.       Она долго молчала, пытаясь схватить хоть одну мысль, и смотрела вниз, под ноги. Были вещи, о которых она боялась думать, которые ей были неприятны, но гораздо легче было поделиться ими с человеком, который готов был выслушать, чем продолжать копить в себе. Одна такая — неуверенная и неловкая — гуляла где-то по краешку сознания и никак не хотела оступиться, свалиться в пропасть, быть забытой. Потому что пришло время о ней рассказать.       — Я завтра уезжаю в Москву, — сказала Ксю, всё так же смотря только под ноги. — Там… дела есть некоторые.       — Дела?       Ксю молча кивнула. Конечно, никаких дел у неё в Москве не было, что Мирон прекрасно понимал. Не было у неё и самой Москвы. И Санкт-Петербурга тоже не было. Не было её места. Но, возможно, был её человек?       — Расписание знаешь, — отрезал он, но тут же смягчил тон. — Можешь вернуться потом. Чтоб деньги лишние не тратить.       Теперь Мирон редко приводил женщин к себе домой. В отеле, в клубе, хоть на заднем дворе — легко, но дом свой охранял, как Цербер. Он сам не знал точно, отчего, просто не было желания делить с кем-то чай из пакетика, видеть больше пары раз чьё-то припудренное с утра лицо, ощущать запах сладковатых духов и прогонять все ночи по одному и тому же сценарию.       Ксюша была слишком чистой и по-хорошему наивной, хоть сама так и не считала. Сила её характера в том и заключалась — в бесстрашной откровенности с теми, кто мог это ценить и сохранить. Осознавая, насколько хрупкую вещь ему доверили, Мирон как будто боялся носить это в себе, отпуская человека, с которым можно было начать историю с самого нуля. За этой ниточкой потянулся целый клубок мыслей — таких, на которых Мирон старался не задерживаться. В отличие от Ксю, которая находилась в поиске понимания самой себя, Мирон был на десять шагов впереди в понимании каких-то вещей и не собирался переходить черту дозволенного.       — Зачем? — спросила она, повернув к нему голову. — Надо полагать, урок ты усвоил и теперь будешь внимательнее относиться к своему здоровью сам.       И всё-таки это чистое и наивное создание не могло обойтись без свойственных ему подколов, которые не всегда вписывались в атмосферу, но всегда разряжали её.       — Усвоил, — с лёгкой улыбкой произнёс Мирон, мотнув головой. — Но если захочешь просто так, я буду тебе рад.       — Мирон, а у тебя… сильно полетел график? — задала она внезапный вопрос после недолгого молчания.       — Ещё как… — вздохнув, ответил он, припоминая все звонки и количество накопившихся дел разной степени важности и срочности. — По всем фронтам. А что?       Она собиралась что-то ответить, но слова где-то застряли, и вместо них с её губ сорвался сдавленный звук. Мирон остановился и развернулся к ней всем корпусом, что машинально повторила за ним и она.       — Ксюша, — сказал он коротко, не растягивая слоги, — если ты захочешь просто поговорить, мой номер у тебя есть. Если я буду бухой — советую сбрасывать сразу и потом не снимать, — он усмехнулся и продолжил. — В остальных случаях я тебя постараюсь выслушать.       Так трудно сдерживать сильные эмоции ей давно не было. Она совершенно не узнавала себя: не узнавала дрожь в теле, плотно сжатые скулы, что аж челюсти сводило, мокрые от волнения руки. Даже на соревнованиях самые сильные переживания теперь казались детскими. Неужели это вечный цикл, и спустя года и эти эмоции стали бы воспоминанием, на которое только если со снисхождением смотреть, потом так дальше, а что же почувствовала бы она в самом конце жизни? Можно было лишь предположить, что две противоположные вещи — что всё было пылью, и что всё было не зря. А дано ли было среднее?       — Смысл наставничества отнюдь не только в том, чтобы вас заставлять текста нормально учить, — Мирон снова улыбнулся, прерывая поток её мыслей, и взгляд его стал умиротворённо-родительским, похожим на взгляд её отца, который Ксюша тут же почувствовала каждой клеточкой своей кожи.       — Спасибо… — она сделала маленький шаг вперед и положила подбородок на его плечо, вытянув шею вверх. Ей хотелось, чтобы, как у героя в рассказе Драгунского, слёзы вкатились обратно, поэтому простояла так полминуты, пока глаза не высохли, и с каким-то странным облегчением выдохнула. Мирон тихонько прижимал её к себе — точно так же по-родительски, но не свысока, без насмешливой жалости или высокомерного снисхождения.       — И тебе, — послышалось в ответ.       Самым нелёгким всегда было принять решение сказать какую-то фразу, задать какой-то тревожащий сердце вопрос, услышать в ответ какой-то важный пустяк, который сбросил бы балласт неопределённости и незавершённости разговоров, поступков, отношений. Сейчас он наконец был сброшен. Ксю обратила внимание на то, что на деревьях уже вовсю начали распускаться почки — после стольких месяцев беспощадных холодов. Ворона давно затихла, а вместо неё распевались своими тонкими, как свирель, голосами какие-то другие птицы.       — Давай по горячему шоколаду, — встрепенувшись, предложила Ксюша, завидев неподалёку автомат — почти такой же, какие стояли в парках в её родном городе. — Ты любишь?

***

      Домой вернулись поздно, исколесив весь парк, но стемнеть окончательно ещё не успело. И почти сразу оба вырубились: Ксюша — у себя на кровати, пока рисовала перед глазами детали сегодняшнего дня, а Мирон — сидя на кухне, пока, зевая, листал ленту новостей в социальной сети.

***

      Утрамбовывая прибавившиеся вещи в чемодан, Ксю испытывала совершенно не те чувства, которые могла бы испытывать. Скорее всего, она бы с тоской думала о том, что ей придётся вернуться в нелюбимую квартиру, что всё, что было в пределах этого места — сущая мелочь, о которой Мирон уж точно должен был забыть через пару дней, что надо было бы периодически цепляться взглядом за нелицеприятные сообщения в свой адрес от Валеры, которые она старалась пропускать, обращая внимание только на важные сообщения от других участников беседы.       Но теперь… Чёрт бы с ней, с нелюбимой квартирой. Это было не её последнее пристанище, не её гроб, в крышку которого уже забивали последние гвозди. Лишь временное место жительства.       Чёрт бы с ним, с Валерой — пусть бы ребёнок развлекался, пока ему кто-то в реальной жизни за такой базар не врезал бы хорошенько по морде.       А Мирон… Мирон куда-то отлучился, пока Ксюша собирала вещи, но вернулся быстро. В его руках однозначно что-то было, но что именно, девушка разглядеть не успела. Что-то в небольшом белом пакетике.       — Я провожу тебя до вокзала, — сказал он с кухни, заваривая чай. — Во сколько поезд?       — Не надо, Мирон, — проговорила она, садясь за стол. — Спасибо.       — Почему?       — Там столько людей… тебя узнать могут. Зачем лишние слухи? Я напишу, как только доберусь, — сказала она и, подумав, прибавила. — Не беспокойся.       Этот довод, казалось, убедил Мирона. Иногда он очень хотел забыть, кто он такой. Это иногда могло настигнуть его в любой момент времени и часто сопровождалось горьковатым послевкусием. Но свою дань нужно было отдавать за всё.       Они сидели в тишине — расслабленной, нарушаемой лишь постукиванием пальцев по столу, а когда приехало такси и оповестило Ксю по мобильному, синхронно допили чай.       Таксист прикурил где-то в сторонке, пока Мирон и Ксюша стояли около парадной. Чемодан был давно в багажнике, а на её плечах висел только слегка потёртый, но любимый рюкзак.       — Я жду от тебя звонка или сообщения сразу же, как только приедешь, — настоятельно произнёс Мирон. — Остальные пока ещё тут.       Последнюю фразу он сказал больше себе, чем Ксюше.       — Я же сказала, что напишу. Не забуду, не переживай, — она наклонила голову немного вбок и слегка сжала губы.       Тёплый молодой ветер трепал и без того непослушные волосы, и в конце концов Ксюша просто надела капюшон — так было проще. В её светло-серых глазах зажёгся солнечный огонёк.       — Мирон, слушай, — она снова не знала, как точно сформулировать свою мысль, но слова сегодня сами шли от души, — я подумала, что, может, когда-нибудь…       — Ага, — резко прервал он её, не дав договорить, а затем, положив руку на её плечо, тихо прибавил, — когда-нибудь.       Ксюша обнимала его, как будто прощались навсегда, — крепко, закрыв глаза и всем телом ощущая его тепло. Он опустил голову и, улыбаясь, ответил ей таким же крепким объятием, что даже дышать стало трудно на долю секунды.       Перед тем как сесть в машину, Ксю окинула взглядом дом на окраине, с которым у неё теперь связано столько удивительных и неожиданных воспоминаний. Вернее, сам дом, даже если бы его не снесли спустя многие годы, навряд ли бы вызвал тёплые ностальгические чувства, если бы стоял пустым или если бы там жил кто-то другой. Живой человек, стоящий у бетонных ступенек в чёрной кожаной куртке со слегка беспокойным видом, — вот с кем они написали эту страничку своих историй, которые волею случая переплелись в настоящем.

***

      Московский вокзал города Санкт-Петербурга был не менее шумным, чем Ленинградский вокзал города Москвы. И там, и там толпы народу — своих или туристов — скрещивались в хаотичном потоке, в котором выжить мог только профессионал. К счастью, опыт у Ксюши был, хоть и небольшой.       Только в поезде, сидя у окна и доставая давно начатую и уже выветрившуюся из памяти книгу, Ксюша обнаружила в рюкзаке целый мини-склад круглый аскорбинок в бумажных упаковках. Когда этот хитрый чёрт Мирон успел их подложить — в квартире ли, или когда обнимал на прощание — одному только ему и было известно. Мысленно поставив ему плюсик за проворство, Ксю довольно погрызла пару штук и, только поезд тронулся, улеглась настолько удобно, насколько это позволяли кресла, и провалилась в сон, укрывшись курткой.       На Ленинградский вокзал прибыли точно по времени. Ночью было ещё холодно, даже несмотря на внушительные числа апреля на календаре, а спросонья Ксюша даже задрожала, выйдя с чемоданом и рюкзаком наперевес на платформу.       Первым делом она отправила сообщение Мирону, который даже глубокой ночью мгновенно отреагировал.       И в тот момент, когда телефон был спрятан обратно в карман, Ксюша вдруг поняла, что не хочет двигаться. Она просто стояла, подняв голову вверх, и смотрела на часы, беспрерывно отсчитывающие время. Ей вспоминался тот же вокзал почти два месяца назад, ей виделась та девчонка в конце перрона — с энтузиазмом шагающая к своему вагону, а на самом деле — к лифту из одной жизни в другую.       Ей было немного страшно, но гораздо больше интересно. Тогда её очень мучил вопрос, что же ждало её там, впереди, в другом городе, в тех обстоятельствах, с теми людьми; смогла бы она справиться со страхами хоть на долю, смогла бы найти свою компанию и освоилась бы в городе с другими порядками и ценностями.       И то, что она смогла получить даже за такой маленький для человека промежуток, когда история, на самом деле, только начиналась, те чувства и открытия себя самой, было самым ценным за долгое время пребывания в состоянии неопределённости.       Она чувствовала, что возвращалась в Москву чуть повзрослевшей, чуть иной, словно скинувшей старую блёклую чешую. Ксю думала о предстоящей резне на баттлах, где она обязательно бы вынесла ушлёпка Валеру и не только его, о городе, который она редко видела хмурым и грязно-серым — Санкт-Петербурге, о человеке, который вследствие то ли глупости, то ли закономерной цепочки событий приоткрыл дверцу для неё в её собственную душу, а главное, она думала о том, что ждало там и тогда… когда-нибудь.