Когда-нибудь

      Ночью Ксюша слышала шум сквозь сон, и ей даже показалось, будто она вставала проверить, что случилось и случилось ли вообще, но наутро едва могла вспомнить детали. Голова её была отчего-то тяжелее, чем обычно, в уши словно наложили ваты — то ли крайне мерзкая погода за окном давала такой эффект, то ли девушка попросту не выспалась.       В вялом состоянии она дошла до кухни, по дороге заглянув к Мирону: тот хрипловато дышал, но спал крепко, не шевелясь. Почему-то сегодняшний день показался Ксюше уже с утра настолько обычным и привычным, словно она жила здесь с десяток лет. Даже головная боль каким-то образом усилила это ощущение — протягивание руки к аптечке, извлечения мелких жёлтых таблеток, запивание водой из графина — всё как обычно.       На столе, на самом краю лежал пакет из-под лекарств, а в нём осталось что-то мелкое. Ксю потянулась к нему и извлекла пару пачек аскорбинок, о которых совершенно позабыла вчера. Аскорбинки — круглые, здоровые, сахарно-сладкие — были едва ли не её любимым лакомством, и даже будучи уже не ребёнком она запросто могла одолеть пачку за день. Ещё в пакете остался чек с весьма порядочной суммой. Ксю прекрасно понимала, что должна вручить его Мирону, чтобы тот отдал долг, но почему-то при этой мысли ей стало неловко. Она в принципе не любила, когда ей был кто-то должен и не терпела брать что-то в долг сама. Недолго думая, она просто оставила чек на том краю стола, где обычно сидел Мирон, и приступила к готовке.       Её излюбленным оружием на кухне была лопатка с прорезями — то ли из-за мультика про Губку Боба, то ли потому, что ею было удобно брать и переворачивать хоть стейки, хоть овощи, хоть даже мелкий гарнир. Существовала ещё целая куча кухонных приборов, значительно облегчающих мысль, но девяносто процентов времени в руке Ксю находилась именно лопатка.       Через полчаса она буквально с головой ушла в одно из самых любимых дел: то нарезала красный перчик на стеклянной доске, параллельно помешивая макароны в кастрюле, то творила какой-то соус из множества ингредиентов, то потихоньку хватала маленькие кусочки фарша со сковородки, как бы проверяя их на вкусовые качества — словом, воображала себя именитым поваром какого-нибудь известного, но небольшого ресторанчика где-то в Париже на просторной, светлой и чистой кухне. А там, за дверьми её творений с замиранием сердца ожидали постоянные клиенты, которые каждый раз скромно, но искренне благодарили за доставленное удовольствие. Почему-то в стенах этой квартиры ей мечталось свободнее и проще, чем в московской квартире.       Кстати, «клиент» действительно ожидал. И Ксю заметила его только тогда, когда повернулась лицом к холодильнику, чтобы взять оттуда сливки. Мирон сидел на стуле почти неподвижно, оглядывая пачки с таблетками и сиропами и что-то печатая в телефоне. Он глянул в сторону чека, потом повернул голову к Ксю. Внешний вид его оставлял желать лучшего, и даже после столь продолжительного сна состояние его явно не улучшилось.       — За аскорбинки не надо, — сказала Ксю, даже не поздоровавшись. Почему-то каждое слово она из себя практически выдавливала.       Он будто не услышал этих слов и чуть вытянул шею, чтобы глянуть, что творится на плите. Масло в сковороде шипело, вытяжка работала без перерыва, что-то тушилось, что-то варилось, что-то лежало и пока ещё ждало своего часа. Несмотря на практически полное отсутствие аппетита, он пытался уловить запах, но дышать носом не мог совсем.       — Ты так стараешься, — проговорил он точно так же без приветствия и тут же зашёлся кашлем. — А я даже вкуса не почувствую.       — С чего ты взял, что это только для тебя? — просто спросила Ксю, скидывая перец на сковороду; сзади снова послышался сдавленный кашель. — Померь температуру лучше.       Видимо, у Мирона не было ни желания, ни сил о чём-либо говорить. Он просидел с градусником какое-то время, после глянул на значение, слегка дернул бровью и отложил в сторону. Его скулы были напряжены, руки — сплошь покрыты крупными мурашками, а лицо выражало серость и усталость. На градуснике значилось выше тридцати восьми.

***

      К вечеру, несмотря на внушительные дозы лекарств, температура не спадала — Мирона то резко знобило до дрожи, то бросало в жар — но, к счастью, и не росла. Ксю периодически меняла холодную тряпку на его лбу, пока он пытался заснуть. Будучи ещё маленькой, Ксюша болела хоть и не часто, но сильно, и обычно родители долго сбивали температуру. Только теперь Ксю поняла их беспокойство, она даже почувствовала страх от того, что без сторонней помощи может не справиться.       — Что у тебя с руками?       Неожиданный вопрос заставил Ксю озадачиться и взглянуть на свои руки. Они были покрыты красными мелкими пятнышками, которые вдобавок шелушились. Цыпки.       — Я даже не заметила… — ответила она, и это была чистая правда; ещё Ксюша не была уверена, что расчёсывала волосы сегодня. — Да и крем всё равно кончился.       Мирон взял её руку и провёл пальцами по шершавой и не слишком-то привлекательной поверхности. Ксюша почувствовала, как покраснели её щеки и уши. Хорошо, что освещение в комнате было крайне скудное, и это, скорее всего, было не заметно. Ладонь Мирона была горячая, как нагретый на солнце металл, и абсолютно сухая, хотя со лба пот чуть ли не стекал целыми градинами. Глаза Мирона смотрели как будто сквозь пространство, казались очень тёмными и сильно слезились от болезни. Он сосредоточил взгляд на одной точке и держал его, не отводя в сторону ни на секунду.       Но вдруг плавно перевёл взгляд на неё. В этот момент Ксю стало настолько не по себе, что она еле держалась, чтобы нечаянно не потерять сознание. Похожее она уже испытывала на отборах, но тогда Мирон ей был совсем незнакомым, она скорее опасалась его реакции как наставника, опасалась подвести всех собравшихся, но теперь ощущения были совсем иные, хоть и имели одну природу.       Ей хотелось вырвать руку и отойти как можно дальше, а ещё лучше — запереться в комнате напротив и не выходить, лишь бы не видеть этого изучающего проникающего в душу взгляда. Но одновременно с этим она чувствовала его мягкость и спокойствие, и от этого ей самой становилось легче: сердцебиение успокаивалось, низ живота не резало и уши перестали так гореть.       — Чего вчера в аптеке не купила? — задал Мирон логичный вопрос и резко отвернулся из-за проклятого приступа кашля. Каждый раз, когда он пытался говорить, приступы непременно сопровождали его хриплую речь.       — Не подумала.       «И денег всё равно бы не хватило», — мысленно продолжила она, но сочла, что вслух произносить такое не стоило — не та обстановка.       — Завтра утром сходи и купи, — настоятельным, но отнюдь не приказным тоном сказал Мирон. — Сейчас уже поздно.       После этой фразы он вздохнул и закрыл глаза, полностью расслабив тело. Ксюша заметила, что тепло от него шло чуть меньше, чем раньше. Неужели температура наконец отступала?       — Погоди, не засыпай, — выпалила она отчего-то так, что Мирон аж дёрнулся, находясь в состоянии полудрёмы.       Ксю протянула ему взятый с тумбочки градусник. На мгновение в его взгляде прочиталось что-то сродни лёгкому раздражению. Он выпустил её руку и поставил градусник, после чего снова закрыл глаза и слегка нахмурился.       — А если ты опять будешь спать долго, как я выйду? — тихо спросила Ксю, ссутулившись.       Мирон услышал вопрос, лежал в десяток секунд неподвижно, потом поднялся с кровати, потерев воспалённую голову. Зажимая градусник, он прошагал до прихожей, порылся в каком-то ящике, который Ксюша даже не замечала до этого, и вернулся с маленькой связкой из двух ключей — более длинного от верхнего замка и более короткого от нижнего.       — Ты можешь выходить куда угодно и когда угодно, — он вложил в её руку ключи. — Я тебя ни в чём не ограничиваю, если захочешь, можешь на целый день уходить, — он лёг обратно, повернувшись в сторону девушки. — Только предупреждай меня. И звони, если что-то случился. И… по подворотням не шарься.       Он достал градусник и отдал Ксю, даже не посмотрев. Там оказалось едва за тридцать семь.       Облегчённо выдохнув, Ксюша едва ощутимо тронула Мирона за плечо, одарила благодарным взглядом и тихонько ушла к себе, погасив свет. В душе, перед сном, она провела гораздо больше времени. Мысли её под прохладной струёй шли нестройно, но каждая из них внушала умиротворение. Она почувствовала сегодня себя как будто старше, как будто более готовой к сложностям, которые её ждут в будущем. И догадывалась, что такая уверенность в ней, которая только крепла, несмотря на многочисленные сомнения и метания, появилась не просто так. Помимо отца, которого она видела не так уж часто, сильного плеча рядом никогда не было — ни в виде друзей-одноклассников или однокурсников, ни в виде молодого человека, а сама она вечно сопротивляться не очень доброму миру не могла. Вернее, силы воли у неё на это хватало, но без поддержки, без чьей-то тёплой руки на плече было сложнее справиться с тем набором негативных эмоций, которые скапливались за дни, недели, месяцы и даже года.       Конечно, она не собиралась жаловаться Мирону или обнажать перед ним особо тонкие и хрупкие грани своей души и переживаний. Но она чувствовала, как от него шла какая-то особая энергетика. Даже больным он выглядел так, что, казалось, достаточно было упереться лбом в его плечо, а он уже всё поймёт и одним объятием заставит понять, что все проблемы несущественны и решаемы, все злые люди — ублюдки, на которых не стоит тратить время и нервы, а страхи о будущем — бессмысленные и пустые, ведь важно то, что происходит в настоящем. И этого бы хватило — без лишних слов, слёз и объяснений.       Насколько было иллюзорным её представление? Ксюша до конца не понимала, но догадывалась, что и эти мысли однажды ударятся о бетонную стену реальности — впрочем, она уже и сейчас чувствовала, что не всё так просто и объяснимо, особенно когда дело касается человеческих чувств. Раньше она могла найти объяснение почти любому своему состоянию — злость и досада от проигрыша на соревнованиях, гордость за полученную медаль, пламенная радость от наступления каникул — теперь же, в свои недавно исполнившиеся двадцать для неё открылся новый спектр со своими многочисленными оттенками, и даже старые переживания как-то проходили сквозь память под совсем другим наклоном.

***

      Время шло быстро, фактически летело. Ксюша выдумывала всё новые для неё (и наверняка давно кем-то открытые) блюда и соусы, а к Мирону постепенно возвращались вкусовые ощущения. Спустя несколько дней его всё ещё с прежней силой одолевали приступы кашля, температура упрямо держалась, но лицо его приобрело более здоровые оттенок. Он быстрее реагировал и даже шутил, показывал Ксюше какие-то записи, когда она делала вид, будто просто стоит позади у дверного косяка, но на деле ей было страшно интересно глянуть, чем занят Мирон. Но самые душевные моменты случались под ночь, когда Ксю специально ставила кипятиться полный чайник, потому что знала, что впереди ждала не одна чашка чая.       — Почему ты решила бросить учёбу? — поинтересовался Мирон в один из таких вечером, морщась от кислого сиропа.       — Я пошла учиться только из-за того, что настаивала мать, — ответила Ксю. — И я поступила почти наобум, куда взяли. Я люблю учиться, но мне совершенно было не по духу то, что я изучала там.       — М… — Мирон на секунду задумался, — вроде, что-то, связанное с экономикой, я правильно помню?       Ксю кивнула.       — Вообще, я хорошо проучилась почти два курса. И что-то усвоила. Но мне больше по душе всегда было переводить тексты, заниматься изучением тонкостей языка. Это похоже на лингвиста, да? Но меня почему-то берут большие сомнения, что я там не заскучаю… Честно, я не думала о том, куда мне идти дальше, куда поступать и стоит ли вообще. Поэтому… поэтому я решила, что если по заявке пройду, значит, точно мне судьба уйти из универа. Это слишком глупо звучит?       Мирон вздохнул и отвёл глаза вверх, думая над заданным вопросом. Он не торопился с ответом и по чуть-чуть отхлёбывал горячий чёрный чай.       — Нет, — наконец сказал он. — Было бы гораздо большей глупостью, если бы ты при своих способностях спасовала. Корочка, конечно, может дать тебе преимущество в чём-то… я тоже так после окончания Оксфорда думал.       — Я читала, чем дело кончилось, — с широкой улыбкой произнесла Ксюша, на что Мирон закивал.       — Но у меня всё сложилось спонтанно. Сразу наложилось и внезапное везение, и прилив сил, и даже то, где я жил. Всё сыграло свою роль.       — Странно, что ты перечислил что угодно, кроме собственного таланта.       Мирон нахмурил брови и издал короткий смешок, отвернув голову к окну.       — Ну, может, и это немного…       — Я догадывалась, что твоя самоуверенность и чсв-шность показные, — с хитрой улыбкой произнесла Ксения. — Но почему-то даже в те моменты ты производишь впечатление очень искреннего человека. Удивительное сочетание противоположностей. Прям оксюморон какой-то.       Она не могла не пошутить на эту тему, когда разговор так идеально к ней подошёл.       — Ну да, — сказал Мирон, дёрнув бровью, — тебе тоже, вроде, палец в рот не клади, а на деле за неприступными стенами такая чувственная и ласковая натура. Я теперь понимаю, почему ты так себя позиционируешь в той среде, — он кивнул на окно, намекая на весь мир за ним.       — И почему же? — Ксю за секунду сменила выражение лица на серьёзное и обеспокоенное.       — Ну, — Мирон прокашлялся, уткнувшись в рукав, и продолжил. — Всё идёт от страха.       — Я уже давно не боюсь, что кто-то может задеть меня, — заявила Ксю. — Потому что привыкла. Уже просто не чувствую.       — Ты меня сейчас пытаешься обмануть? — он глянул на собеседницу с усмешкой, но как будто беззлобной.       Ксюша слегка отвернулась и хотела сделать глоток, но в кружке уже было пусто.       — Нет, — она сделала последнюю попытку упереться рогами в свою неправду. — Я вообще обманывать никого не люблю.       — Тогда того разговора у бара бы не было, — вспомнил Мирон.       Чем более прав он оказывался, тем более неприятным для девчонки был этот разговор, хотя начинался вполне безобидно. Она встала и завозилась с чайником и заваркой, чтобы отвлечься, а заодно, возможно, свести тему на нет, не прилагая к этому особых усилий. Заметив это, Мирон счёл должным подойти к ней и обнять за плечо.       — Это нормально, — произнёс он, выдохнув. — Особенно в возрасте первого серьёзного переосмысления, то есть в твоём. Ты будешь ещё подолгу мучительно рефлексировать, это очевидный и закономерный процесс для мыслящего человека.       Заварив чай, Ксю оставила его в стороне и думала буквально пару секунд, после чего тихо прижалась к Мирону, слушая его сипящее дыхание. Ей даже не надо было говорить банальное «спасибо» за такую простую, но на самом деле колоссальную поддержку, которую она недополучила в своё время от родителей. Даже от отца из-за редких встреч.       Возможно, это был один из последних или вовсе последний момент, когда она стояла рядом с ним, практически вплотную, и могла довериться, не боясь показаться сопливой слабачкой, как это было каждый раз до этого с другими людьми. И тем ценнее и печальнее был этот момент.

***

      Питер радовал погодой. Было относительно сухо, облачно, но не пасмурно, и не особо-то много людей на улицах — возможно, из-за всё ещё властвующего холода. Обойдя пару необычных магазинов со всякими странными вещами, которые привозят из заграницы, и набрав несколько штук, Ксюша решила пройтись по какому-нибудь парку и покормить птиц. Удивительное было дело: вот голубь один, сыплешь корм — подлетает ещё один, сыплешь больше — их уже пять, досыпаешь всё зерно — весь район слетится. Видимо, голуби реагируют на прикорм примерно так же, как акулы на кровь — за многие километры.       Что-то быстро записывая в ежедневник, Ксю краем уха слушала их курлыкающие звуки, а когда закончила мысль, бросила последний взгляд на серых и уже сытых птичек, после чего медленно побрела вдоль берега пруда к выходу.       Они с Мироном поспешили порадоваться и снизить дозу препаратов: болезнь набрала обороты заново спустя неделю, и он снова несколько дней провалялся с температурой, пусть и не шибко высокой.       — Не помню, когда я в последний раз питался больше таблетками, чем нормальной едой, — ворчал он, закутанный в шарф и два одеяла, пока Ксюша приносила ему очередную «дозу».       — А на улице так хорошо, свежо, — как бы между прочим сказала Ксю тоном, не лишённым ехидных ноток.       Мирон скривил недовольную гримасу и уставился в телефон, отвечая на десятки важных сообщений, которые приходили ему от коллег и товарищей.       — Заражу тебя и тоже никуда выходить не будешь, — ответил он, не отрываясь от экрана.       — И как же?       — О, я найду, как, поверь, — он бросил на неё многозначительный взгляд, на что Ксю покачала головой и ушла к себе.       Она просидела над новыми вещичками, которые успела накупить здесь за все время пребывания, несколько часов, успев позвонить отцу и даже матери — на всякий случай. Она аккуратно запаковывала особо хрупкие предметы в пупырчатую плёнку, чтобы довезти до дома в потребном состоянии, когда на пороге комнаты показался Мирон в чёрной толстовке.       — Ты на время смотришь? Пойдём ужинать.       — Иду, иду.       Оставив всё на широкой кровати, Ксюша последовала за Мироном, который прикашливал на ходу и периодически вздыхал. По тарелкам уже всё было разложено — на этот раз вполне традиционное, но потрясающе вкусное мясное блюдо, которое местный шеф-повар сотворил днём, — а чай медленно остывал в больших кружках.       Сегодня было тихо — даже говорить не хотелось. Но не потому, что не было тем для обсуждения, а из-за дождя, накрапывающего за окном, из-за пара, что поднимался от крепкого горячего напитка, из-за постукивания приборов по тарелкам — из-за самой атмосферы, вроде, точно такой же, как вчера, но чем-то всё равно особенной.       Так же безмолвно разошлись по комнатам, но перед сном Ксю заглянула к Мирону — просто пожелать спокойной ночи. Он сидел за столом слегка сгорбившись, правая рука его судорожно водила по бумаге, и даже от двери было слышно её шуршание под нажимом ручки. Ксюша тихонько вошла, боясь прервать мысль, остановилась посреди комнаты и замерла подобно статуе в музее. От статуи её, пожалуй, отличало лишь то, что девушка внимательно разглядывала папки в шкафу, поворачивая голову набок, чтобы прочитать, что написано на их корешках. Почерк у Мирона, конечно, был не айс. Впрочем, как и у самой Ксюши — писала она так, что иногда не могла разобрать сама.       — Ты чего? — отвлёк её от мыслей голос Мирона. Он собрал бумажки, на которых что-то царапал последние минуты, и, прикрывая их рукой, уставился на Ксюшу.       — Что ты там хранишь? — спросила она, указывая на шкаф. — Столько папок.       — Да мусор всякий, — отмахнулся Мирон. — Всё никак руки не дойдут разобрать и выкинуть половину. А то и больше.       — Какой мусор? — не унимала своё любопытство Ксю.       — Черновики в основном. И старое всякое… ненужное и неважное.       — Черновики? А «Горгород» там тоже есть? — она просияла, ведь написанное от руки всегда имело какое-то особое очарование, свою душу, запах и по нему, вероятно, многое можно было сказать о хозяине.       Ксюше всегда доставляло неимоверное удовольствие вчитываться в музеях в записки великих людей прошлого. Возможно, однажды и записки нашего времени стали бы раритетом — ведь их становится всё меньше, всё чаще люди переходят исключительно на электронный вариант, который сотрётся, исчезнет из баз однажды и уже никогда никем не будет найден.       Мирон встал, открыл дверцы, покопался чуть-чуть, разбирая собственные каракули, и извлёк из недр не папку, а просто соединённые либо скотчем, либо скрепками между собой листы разного размера, разной степени затёртости и целости.       — Меня он задолбал уже конкретно, откровенно говоря, — признался он. — Если найдёшь там что-то — забирай себе совсем. Если сочтёшь редкостной хренью — выкидывай в мусоропровод.       — Ты… доверяешь мне это?       Мирон пожал плечами.       — А если я найду там что-то такое, что можно использовать… ну, ты понял, где.       Мирон снова пожал плечами. Ксюше показалось, что он был уверен в её порядочности больше, чем она сама. Наверно, это был эффект от обратного: чем больше человек в себе сомневался, тем больше в него верил кто-то другой. Это и было своеобразным барьером: чем больше кто-то верил, тем мучительно стыднее было бы обмануть или подвести.       — Спасибо, Мирон, — она прижала к себе эти бумажки, осознав, какую глупость сморозила минуту назад, получив в ответ усталую улыбку. — Это… очень ценно.       Ксюша не запомнила, в какой именно момент отключилась, полусидя-полулёжа на подушке в окружении разложенных по порядку черновиков. Ей снился Гуру, чьё-то повешение, дочки мэра, сам Мирон, с которым она говорила на берегу моря, омывающего гору, и что-то в этом разговоре было важное. Какая-то деталь, какая-то фраза, которую Ксюша хотела запомнить.       Но, конечно, на утро у неё перед глазами стоял лишь образ беспокойного моря и тёмной величественной горы, а все слова и лица стёрлись, будто была она там вовсе одна.