Мгновения

Земля под ладонями холодная и рыхлая, отдающая сыростью. Томас пропускает ее между пальцами и следит за тем, как маленькие комочки осыпаются вниз, разлетаясь в разные стороны частичками пыли. Только тут, за пределами селения вдали ото всех, на этом самом месте он находит умиротворение, вместе с которым всегда неизменно приходит тупая тоска, грызущая его изнутри. Только тут, на могиле Ньюта, он наконец может стать собой, не притворяясь больше, не изображая сильного. И каждый раз Томас не понимает, почему он все еще здесь. Жить так — с непрекращающейся болью в сердце и ощущением, что все в этом мире потеряло всякое значение — становится просто невыносимо. Ради чего, не перестает спрашивать он самого себя, если тот, кто был его путеводной звездой, лежит теперь в этой земле? Ведь отныне вокруг царит лишь мрак, который больше некому освещать. И Томас устал от этой тьмы. Устал ничего не видеть. Он с силой сжимает горстку земли в руке, пытаясь прогнать подступивший к горлу удушающий ком, и закрывает глаза, чтобы вспомнить. Размытые очертания родного лица, которое он знал на ощупь до последней морщинки, мягкий голос, разливающий в груди приятное тепло, шелковистая кожа под пальцами и медленно растворяющиеся во времени ощущения — вот все, что осталось от Ньюта лишь в его голове. И Томас воскрешает в мыслях каждое мгновение, проведенное вместе, проживая эту жизнь раз за разом. Умирая вновь и вновь. Только бы не забыть.

***

Когда Томас впервые видит карие глаза блондина, с любопытством рассматривающие его в ответ, он готов поклясться, что они знают друг друга уже целую вечность. Прикосновение руки, которую тот протягивает для рукопожатия, пускает по телу Томаса легкий разряд тока, словно он схватился за оголенный провод. — На секунду я подумал, что ты мог бы стать бегуном… пока не шлепнулся, — в голосе Ньюта (имя вызвало у Томаса странное чувство, будто кто-то смахнул толстый слой пыли с заброшенной книжной полки) нет насмешки или сарказма — только добродушная искренность. Когда они впервые целуются, скрытые массивным бревном от посторонних взглядов, Томас точно знает, что это не из-за гадкой выпивки Галли, которую Ньют приволок с собой. Просто становится слишком много улыбок и «случайных» прикосновений, вызывающих толпы мурашек по всему телу, слишком много всех этих долгих заинтересованных взглядов, которыми они обмениваются несколько раз на дню последние две недели. А еще Томасу до дрожи в коленках хочется ощутить на своих щеках теплое дыхание и зарыться пятерней в пушистые соломенные волосы. От Ньюта пахнет свежей травой и ментолом, словно он только что возился на Плантации, собирая мяту. От этого запаха у Томаса буквально сносит крышу: он придвигается еще ближе, почти вплотную, свободной рукой обнимает глэйдера за шею и, разорвав неторопливый поцелуй, приникает влажными губами к мягкой коже под ухом, делая глубокий вдох. Ньют тихо смеется от щекотных прикосновений, обхватывает Томаса за плечи, после чего плавно утягивает на траву, вынуждая того навалиться сверху. Когда они наконец выбираются из Лабиринта и оказываются на защищенной от П.О.Р.О.К.а и шизов базе, Томаса по-прежнему не покидает необъяснимое чувство тревоги. Им выдают чистую одежду, расселяют по комнатам с нормальными человеческими кроватями и предоставляют доступ к душу, — казалось бы, о чем еще можно мечтать после полудикой жизни в Глэйде? — но все в этом месте ощущается как-то неправильно. Вымотанный до предела и подавленный, Томас прислоняется виском к холодной плитке, подставляя плечи под горячие струи воды. В голове у него царит полнейшая неразбериха из коротких обрывков и воспоминаний тех событий, что случились за последние сутки. Мысли болезненно давят на череп изнутри, не давая сосредоточиться, и настойчиво пытаются утянуть на самое дно. — Томми, — парень с усилием выныривает из вязкого омута и тут же чувствует, как вокруг его талии обвиваются руки, а к спине прижимается гибкое тело. Они стоят несколько минут в тишине, не проронив ни единого слова. Затем Томас осторожно разворачивается, оказываясь к Ньюту лицом, и все так же без слов заключает его в объятия, плавно проводя ладонями по напряженным мышцам спины. — Пожалуйста, скажи, что теперь все будет хорошо, — устало просит Ньют, потому что на душе у него не менее паршиво. И Томас хотел бы пообещать, что ничего плохого с ними больше не случится, но слова застревают где-то в горле, царапая стенки. Глэйдер тяжело выдыхает, утыкаясь лбом в чужое плечо, и покорно оставляет надежду на лучшее, ведь интуиция Томаса не подводила их еще ни разу. Когда один из зараженных, что со страшными воплями гонятся за ними по тоннелю, накидывается на Ньюта и оказывается сверху всего в паре сантиметров от его лица, клацая зубами и утробно рыча, Томас всерьез боится не успеть на помощь. Их разделяют не больше трех метров, но толпа шизов приближается с пугающей скоростью, поэтому юноша не раздумывая бросается назад, спихивает тварь ногой и одним рывком поднимает Ньюта с бетонного пола. — Спасибо, Томми, — глаза у него светятся животным страхом, а на губах играет полубезумная улыбка, отчего Томасу вдруг невыносимо хочется впиться в них собственными губами. Что он и делает, только уже чуть позже, после того как они находят укрытие от рыскающих поблизости шизов в тенях каких-то массивных обломков. Когда у Томаса начинаются галлюцинации от той ядерной смеси, которую его и Бренду заставляет выпить Маркус в качестве платы за проход в грязное подобие клуба, ему кажется, что где-то сбоку мелькает светлая макушка. Он проталкивается на ватных ногах между бесцельно двигающимися в такт оглушающей музыке телами, но знакомая фигура все реже мелькает в поле зрения и в конце концов исчезает среди толпы. А потом Томаса захлестывает неожиданная волна слабости: ноги его предательски подкашиваются, перед глазами проносятся расплывчатые образы, постепенно сгущающиеся тьмой, и спустя несколько секунд помутившееся сознание ухает в непроглядную бездну. Его будят солнечные лучи, проникающие в помещение через высокие пыльные окна с заржавевшими решетками. Томас с трудом разлепляет тяжелые веки и пытается распознать силуэт, склонившийся над кроватью, но яркий свет засвечивает лицо, поэтому юноше приходится зажмуриться из-за сильной рези в лобной части. — Он очнулся, — голос определенно принадлежит Бренде, и Томас с облегчением прогоняет неприятную мысль о том, что попал к незнакомцам. Через несколько минут боль отходит на второй план, позволяя ему повторить попытку рассмотреть помещение и присутствующих в ней людей с чуть большим успехом. Однако вместо этого внимание Томаса сосредотачивается лишь на одном. Карие улыбающиеся глаза Ньюта смотрят с легким укором и плохо скрываемым волнением. — Тебя разве не учили не тянуть в рот всякую дрянь? — Не помню, — Томас только улыбается, не обращая внимания на недовольство в любимом голосе, тянется рукой к лицу блондина и бережно поглаживает маленький шрам на левой щеке большим пальцем. Когда Ньют, не рассчитав силу удара, припечатывает Томаса к холодной стене, у того на долю секунды мутнеет перед глазами. — Не ври мне! — в потемневших зрачках глэйдера огнем пылает неконтролируемая ярость. Томас замирает, всем своим существом чувствуя, что с Ньютом что-то не так, потому что он никогда на него не кричит. Ньют вообще никогда не кричит. И только немногим позже, уже на крыше, Ньют медленно, с легкой опаской закатывает рукав куртки, под которым причудливым узором расползлась черная паутинка вен. — Кажется, это уже не скроешь, — на бледном лице — обреченная, смиренная улыбка. Томас несколько секунд всматривается в зараженное запястье, до последнего надеясь, что все это — обычная игра воображения, но понимание медленно накрывает с головой, и ему вдруг кажется, что он проваливается в холодную бездонную пропасть. — Мы что-нибудь придумаем, — сипло произносит парень, переводя невидящий взгляд на лицо Ньюта. — Я обещаю. И в этот момент Томас не хочет думать о том, как все исправить. Ему лишь хочется верить в то, что они обязательно преодолеют эти ужасные испытания. Вместе. Ньют доверчиво кивает и протягивает Томасу руку, приглашая присесть рядом с собой — что-то внутри тихо подсказывает ему, что это их последний вечер, который они могут провести друг с другом. Дверь с глухим стуком захлопывается, отрезая небольшую комнатку от всего остального мира. Томас прикусывает тонкую кожу на шее Ньюта, сразу же зализывая чувствительное место, и валит его на жесткую кровать, спрятавшуюся в самом углу. Жадными поцелуями спускается ниже, к острым ключицам, оттягивает ворот кофты, оставляя на плече алую метку, а затем отстраняется, чтобы полюбоваться результатом: золотые ресницы подрагивают, отбрасывая длинные тени на залитые румянцем щеки, по пересохшим приоткрытым губам то и дело пробегается розовый кончик языка. От увиденного Томас больше не может сдерживаться, потому что слишком давно не ощущал под собой дрожащего от удовольствия Ньюта. Слишком давно не слышал его стонов и сбившегося учащенного дыхания. Он нетерпеливо снимает с глэйдера кофту, пока тот расстегивает непослушными пальцами пуговицы на его рубашке, и прижимается губами к плоскому животу, одновременно оглаживая чуть выступающие ребра. Руки медленно ползут вниз, нащупывают пряжку ремня, и Ньют послушно приподнимает поясницу, позволяя стянуть штаны с бедер. Пока Томас проделывает все то же самое со своей одеждой, он неотрывно следит за каждым его движением, а потом буквально захлебывается эмоциями, когда горячее тело накрывает его сверху, не оставляя между ними ни миллиметра. Чужая рука, как обычно, задает нужный обоим темп, поэтому Ньют шире разводит колени и выгибается, лишь бы быть еще ближе. Закрыв глаза, он дотрагивается губами до виска брюнета и пытается сосредоточиться, клеймом запечатлеть в памяти все до последней детали, чтобы вирус не смог выжечь хотя бы эти воспоминания окончательно. Глаза наполняются влагой, но Ньют не знает: то ли это от страха перед неизвестностью, то ли от подступающей волны оргазма, то ли от всего сразу. Пальцы вплетаются в темные влажные волосы на затылке, и Томас, понимая просьбу без слов, накрывает его рот глубоким поцелуем, ловя каждый несдерживаемый стон, каждый тяжелый вдох и выдох. Когда Ньют заходится неконтролируемым кашлем, а его губы и подбородок окрашиваются черной кровью, Томас готов выть от ужаса. За ближайшим поворотом что-то с оглушительным ревом взрывается, подстегивая нарастающую панику, но он изо всех сил старается не обращать внимания на тот хаос, что разворачивается вокруг них. Перед взором — до чертиков перепуганное лицо Ньюта, изуродованное отравленными почерневшими венами. — Пожалуйста, возьми это! — блондин срывает со своей шеи какую-то подвеску и протягивает ее Томасу. — Пожалуйста… — Хорошо, — поспешно сунув безделушку в карман, обещает бывший бегун. Несколько долгих секунд он смотрит в затянутые темной пеленой глаза, после чего закидывает безвольную руку к себе на плечо и продолжает путь, надеясь перехватить отправившихся за сывороткой товарищей на полпути. Последнее, что произносит Ньют, — тихое «Томми». Томас на автомате успевает подхватить обмякшее тело и бережно опустить светловолосого парня на землю. — Нет! — его трясет, а сердце в груди вместе с тем стремительно холодеет, превращаясь в камень. — Нет-нет-нет-нет-нет… По щекам давно текут обжигающие дорожки слез, но Томасу плевать. Он не знает, сколько времени уже так сидит, прижимая к себе бездыханного Ньюта и поглаживая его по испачканным, но все таким же мягким волосам. Не знает, выжили ли остальные. Томас знает только то, что сам был бы не прочь сгинуть в этом аду, потому что он больше не чувствует себя живым. И когда из клубов густого дыма появляется фигура кричащей что-то Бренды, а за ней — Минхо и Галли, в его голове крутится всего одна мысль: «Я не сдержал своего обещания».

***

Прошло уже больше двух лет с их прибытия в Тихую Гавань, а все эти воспоминания по-прежнему свежи. Правда, иногда Томасу кажется, что произошедшее в Последнем Городе — нелепый ночной кошмар. В полусонном состоянии он шарит рукой по второй половине кровати, желая сгрести теплого податливого Ньюта в объятия, однако находит там лишь пустоту. В такие моменты он уверен, что не выдержит больше ни дня, но спустя несколько секунд его мучительно медленно отпускает. Подцепив пальцами плотный черный шнурок, Томас выуживает из-под куртки свинцовую пулю с хранящимся внутри нее письмом — единственное и самое драгоценное, что у него осталось от Ньюта. Он перечитал его тысячу раз и перечитает еще столько же, ведь только тогда родной голос звучит в голове столь отчетливо, будто Томас слышит его наяву. Только так он может справляться со своей тоской, которая порой начинает сводить с ума. Юноша делает глубокий вдох, насыщая легкие соленым воздухом, а затем снова прикрывает глаза, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Со стороны океана до него дотягивается мягкий теплый бриз, так сильно напоминающий нежные прикосновения тонких пальцев, что Томас, подставляя лицо ласковым порывам, впервые за очень долгое время позволяет себе улыбнуться — искренне, не пряча больше за этой эмоцией свою скорбь. Когда под закрытыми веками неожиданно ярко вспыхивает образ улыбающегося Ньюта, он дает себе последнее обещание — прожить эту жизнь за них обоих. И это обещание Томас обязательно выполнит, несмотря ни на что.