Мгновения

В свои неполные двадцать пять лет Томас окончательно и бесповоротно принимает тот факт, что он уже никогда не найдет своего соулмейта. Горечь на пару с обидой душат его в четыре руки, пока друзья и родные пытаются вселить в него давно потерянную надежду, но Томас знает, что вероятность встретить свою половинку после двадцати пяти сводится практически к нулю. Нейронная связь, которая устанавливается между людьми с самого детства, до совершеннолетия проявляется лишь в элементарных образных формах и обычно к двадцати-двадцати двум годам крепнет достаточно сильно для того, чтобы соулмейты смогли найти друг друга. Если этого не происходит, значит, связь односторонняя. Подобное явление, как правило, объясняется тем, что один из партнеров либо мертв, либо часть мозга, отвечающая за передачу информации, у него повреждена или не развита. Но Томас уверен, что его соулмейт жив. Каждый чертов день он не оставляет попыток достучаться до него, увидеть или услышать хоть что-то, что могло бы дать ему какой-то намек, но с той стороны глухо. Лишь изредка на подкорке своего сознания он ощущает обрывки несвязных расплывчатых образов и голосов, которые кажутся ему запредельно далекими. Будто неосязаемые миражи в знойной пустыне, что всегда таят так же быстро, как и появляются. Томас пытается поймать их, ухватиться хоть за самый краешек, но всякий раз эти прозрачные, бесплотные видения растворяются в густом мареве молчания, поселившемся в душе на том самом месте, где должен находиться тот, кто ему предназначен. После нескольких тысяч безрезультатных попыток, блокируемых с противоположного конца, парень решает, что его пара, вероятно, не хочет, чтобы ее находили. И это отнюдь не редкость — иногда люди решают не связывать ни с кем свою жизнь по множеству причин. Поэтому когда Томасу исполняется двадцать пять, он дает себе обещание больше никогда не пытаться выйти на контакт. Первые несколько недель обет дается с трудом: как только у него выдается свободная минутка, все мысли сводятся лишь к одному. Прежде он не задумывался о том, девушкой или парнем является его соулмейт. Это, по правде говоря, не имеет в их мире совершенно никакого значения, ведь если бы люди отрекались от своих половинок только из-за того, что те оказывались одного с ними пола, то сама идея существования родственных душ теряла бы всякий смысл. Однако сейчас Томас не может заставить себя перестать думать о том, как выглядит его соулмейт, кем бы он ни был. Перед глазами постоянно предстают разные образы, что предательски рисует его неугомонное воображение, и от этого становится так невыносимо больно, что порой Томасу хочется, — как бы эгоистично и жестоко это ни звучало — чтобы все в мире обстояло иначе. Тогда бы не было этих неясных видений по ночам, которые он никак не может вспомнить на утро, не было бы этой дурацкой привычки всматриваться в каждого человека до рези в глазах, не было бы, в конце концов, этого ужасного чувства, будто он — единственный неудачник на Земле, обреченный провести остаток своих дней в полном одиночестве. К середине июня загруженность на работе дает о себе знать. Томас — гид, а в летний сезон приток туристов увеличивается почти втрое, поэтому количество групп, которые ему приходится из раза в раз проводить по осточертевшим залам художественного музея Филадельфии, с каждым днем становится все больше. Томас знает каждый экспонат, каждый зал и каждый закоулок как свои пять пальцев, но иногда ему кажется, будто в голове у него сплошная пустота. По вечерам он заезжает в пекарню матери, чтобы помочь упаковать и довезти оставшиеся продукты в местный приют для бездомных, после чего провожает ее и садится на последний автобус до дома. На протяжении июля парень работает по десять, а то и двенадцать часов в день, — с утра и до самого вечера — так что когда он падает на мягкую кровать, не в силах даже стянуть с себя кеды, и моментально забывается сном, видения его не посещают. Поначалу Томас не обращает на это изменение особого внимания, но затем его словно громом поражает. Душа мечется из стороны в сторону и не может найти покоя, ведь сны были единственным доказательством того, что где-то там у него все же есть своя пара, однако через несколько месяцев он решает, что это, несомненно, к лучшему. Обещание, которое он дал самому себе еще полгода назад, наконец-то начинает приходить в стадию выполнения. Время идет своим чередом. Лето сменяется осенью, осень — зимой, а зима — снова весной, и Томас с долей грусти понимает, что научился мириться со своей «неполноценностью». Иногда, когда он возвращается домой на общественном транспорте, при виде опьяненных счастливым моментом первой встречи пар, обнимающихся посреди станции метро или у автобусной остановки, его сердце отзывается всепоглощающей глухой тоской, которая пожирает внутренности изнутри, но Томас быстро душит ее еще на стадии зародыша, чтобы она не разрослась в гигантского кровожадного паразита. — Твой соул — полнейший идиот, — как-то говорит Тереза. Они обедают в небольшой уютной кафешке в центре города, и это один из тех немногих выходных, в который им удается провести пару часов в компании друг друга. — Если бы он только знал, от чего отказывается. Томас усмехается. Тереза уже без малого шесть лет замужем, поэтому вряд ли она может хоть на секунду вообразить те эмоции, которые испытывает друг. Представить себе, что значит жить в этом мире и не знать даже имени своей половинки, может не каждый.

***

Солнце уже начинает сползать к горизонту, когда Томас выходит на улицу, оставляя за массивными дверями стройный золотой силуэт Дианы, на века застывшей с луком в руках. Ласковый теплый ветер налетает на него с юга и принимается игриво путаться в волосах, напоминая, что лето уже совсем близко. Томас обводит уставшим взглядом чуть заалевшее перед скорым закатом небо, набирает в легкие побольше свежего воздуха с нотками сырости, доносящейся с реки, и быстрым шагом спускается по знаменитой лестнице. Сегодня он решает дойти до метро пешком — столь чудесный майский вечер так и приглашает прогуляться по улицам цветущего города. У статуи Рокки по обыкновению топчутся толпы туристов с фотоаппаратами наперевес — Томас лишь фыркает и продолжает путь вдоль бульвара Бенджамина Франклина. Дорога с обеих сторон пестрит множеством флагов, что украшают бульвар от музея до самой ратуши в знак многонациональности города, а Томас пытается угадать страну, которой принадлежит каждый из них. На Логан Скуэр он замедляет шаг, любуясь фонтаном и резвящимися в нем детьми, улыбается, жалея, что сам уже не в том возрасте, чтобы присоединиться к этому веселому безобразию, после чего пересекает парк и ныряет в тени высотных зданий. В течение получаса, который он потратил на дорогу от музея до центра города, солнце уже успело полностью скрыться за домами, окрасив небо и воздушные перистые облака в ярко-персиковый цвет. Впереди вырастают башни Масонского храма и Сити-Холла. Парень поднимает голову, пытаясь разглядеть на вершине ратуши фигуру основателя города, и тут в голову ему внезапно ударяет заманчивая идея закупиться несколькими пачками мармеладных червячков, которые он прикончит на выходных за просмотром любимых фильмов. Томас — сладкоежка до мозга костей, и, наверное, единственное, что приносит хоть немного радости в его жизнь весь последний год, — это шоколад, леденцы и мармелад во всем их необъятном разнообразии. По привычке свернув у ратуши на соседнюю улицу и пройдя несколько метров, Томас заходит в аптеку, в которой обычно запасается всякими мелочами после работы. CVS Pharmacy* встречает его прохладой кондиционера и пестрящими товарами на стеллажах, а знакомая девушка, стоящая на кассе, — кажется, ее зовут Кейт — машет постоянному покупателю в приветственном жесте. Томас минует стеллажи с косметикой, ныряет в центральный проход, чтобы срезать путь до продуктового отдела, но в следующее мгновение из витаминной секции на него натыкается чье-то тело. Упаковки с таблетками словно в замедленной съемке разлетаются во все стороны с характерным звуком, и Томас, тут же наклонившись вниз, оторопело принимается поднимать упавшие лекарства, даже не взглянув на невнимательного зеваку. — Простите, я Вас не заметил, — раздается над головой виноватое бормотание. Собрав с пола все коробочки, Томас медленно поднимается, попутно разглядывая одежду врезавшегося в него парня, — черно-белые в клеточку кеды, чуть зауженные джинсы, зеленую футболку и поверх нее легкую кофту с надвинутым на лицо капюшоном — и наконец встречается с глазами незнакомца. На секунду перед взором у Томаса мелькает ослепительная белая вспышка, которая полностью дезориентирует его в пространстве, в ушах разливается оглушительный писк. Он жмурится, пытается проморгаться и слепо хватается за ближайшие полки, совершенно не понимая, что происходит, а затем его шею неожиданно обвивают чужие руки, и в плечо утыкается холодный нос. Осознание начинает приходить очень медленно, словно его сдерживает какой-то барьер, так рьяно выстраиваемый на протяжении нескольких лет, однако Томас уже почти не сомневается в своей невероятной догадке. Внутри разрывается оглушительный фейерверк самых противоречивых эмоций, и поначалу он даже не может нормально вздохнуть, потому что грудную клетку со всех сторон сдавило мощным потоком чувств. Когда мутная завеса в голове почти рассеивается, позволяя различать звуки и видеть окружающий мир, до его слуха доносится сбивчивый шепот: — Я тебя нашел, нашел… Томас осторожно отстраняет от себя такого же ошалевшего, потерянного парня и пытается рассмотреть его лицо сквозь еще не до конца отступившую пелену. В ответ на него смотрят огромные от счастья глаза с расширившимися до предела зрачками, что почти скрывают за собой карюю радужку, и Томас буквально тонет в этих бездонных озерах. На краю сознания вертится имя, но он никак не может сложить нужные буквы в правильном порядке. От этой беспомощности в очередной раз становится паршиво на душе. — Извини за неуклюжесть, — парень откидывает капюшон, освобождая из плена золотистые растрепанные волосы, и тихо смеется. — Я — Ньют, если что. Ньют. Имя ярким клеймом вспыхивает на поверхности сознания — Томас повторяет его про себя несколько раз, не понимая, как раньше не мог вспомнить. Подумать только, он был готов отправиться даже на другую планету, чтобы отыскать своего соулмейта, будь у него хоть какие-то сведения, а тот взял и сам свалился на его голову посреди белого дня в совершенно обыденном месте при совершенно обыденных обстоятельствах! — Меня… — начинает Томас, но договорить не успевает. — Я знаю, — Ньют лучисто улыбается и снова обнимает его крепко-крепко, прижимаясь щекой к теплой шее. — Томми.

***

Оплатив покупки, они выходят из аптеки, крепко держась за руки. — Почти десять лет назад я попал под машину, — произносит Ньют, чувствуя, что Томаса разрывают десятки вопросов. На город уже опустились сумерки, а улицы озарились мягким светом фонарей и витрин. — Три года пролежал в коме, следующие семь — восстанавливался от последствий, — Томас мягко сжимает чужие тонкие пальцы в своей ладони, и Ньют сухо продолжает дальше: — Первые несколько месяцев даже семью не признавал, учился всему заново: ходить, говорить, писать. Док предупреждал, что на полную реабилитацию может уйти больше двадцати лет, но я справился быстрее. Только вот… — он на мгновение осекается, тяжело вздыхая, — ногу уже не починить. Посмотрев вниз, Томас замечает легкую хромоту, на которую сперва не обратил внимания. Боги, каким же он был идиотом, когда думал, что не нужен своему соулмейту! — Я пока в коме находился, мне снился ты, — ощутив на себе тяжелый взгляд, Ньют спешит сменить тему. Его голос сразу же становится чуть бодрее, а глаза загораются ярким огоньком. — Размыто, правда, но только это придавало мне сил. — А у меня ничего, — с горечью признается Томас. — Даже сейчас. Они выходят к набережной. На реке стоит несколько военных кораблей, переоборудованных в музеи, на противоположном берегу виднеется Камден. Томас бывал там всего раз, но местные трущобы и недружелюбная публика, наполовину состоящая их чернокожих и преступников, не пробудили в нем желания для нового визита. — Это из-за травмы. Док сказал, с моей стороны связь вряд ли когда-нибудь восстановится, — в словах Ньюта сквозит сожаление. Хотел бы он хоть что-то исправить… Ноги с непривычки начинают ощутимо ныть от долгой ходьбы. Томас плюхается на ближайшую лавочку и утягивает за собой парня. Не в силах больше сдерживать все свои чувства, бушующие в груди, он обнимает Ньюта поперек живота, укладывает голову на острое плечо, несколько секунд разглядывая его профиль, после чего зарывается носом в светлые мягкие волосы. От Ньюта пахнет весной и совсем немного — лекарствами. — Тогда как ты меня нашел? — интересуется Томас, бубня куда-то в светлый висок. Сейчас, в этот самый момент, он ощущает себя самым счастливым человеком на свете, готовым сидеть так целую вечность, лишь бы его соулмейт был рядом. — Не поверишь, — по бархатистому тону блондина Томас понимает, что тот улыбается. — Поначалу я только картины видел. Сразу сообразил, что ты в каком-то музее работаешь, а вот в каком — разобрать не мог. Идущие мимо люди задерживают на них понимающие восхищенные взгляды. Томас так никогда не смотрел. Наверное, потому, что до самого конца не верил. — Полгода назад мне приснился тот момент из Рокки. Ну, когда он стоит на лестнице, помнишь? Томас утвердительно мычит в тонкую шею, отчего по спине у Ньюта проносится табун мурашек. — До меня только через несколько дней дошло, что это не отрывок из фильма, а видение от тебя. Потом уж выяснить твое местонахождение труда не составило. Вдруг под ухом у него раздается приглушенный задорный смех. Томас не может в это поверить — на его памяти не было и дня, чтобы кто-то не фотографировался на знаменитой лестнице с воздетыми к небу руками. Из года в год он наблюдал этот вид каждый раз, когда выходил с работы, поэтому картина постепенно приелась и перестала ассоциироваться с фильмом, но скачущие туристы почему-то начали слегка раздражать. Кто же знал, что однажды эта икона кинематографа изменит всю его жизнь? — Что смешного? — озадаченно спрашивает Ньют, косясь на хохочущего парня. Томас отсмеивается, утирает тыльной стороной ладони левый глаз и заявляет со всей серьезностью, на которую способен в данный момент: — Клянусь, я готов расцеловать ноги этому глупому памятнику. В следующую секунду они смеются уже вместе во весь голос, спугивая двух сонных чаек, пригревшихся напротив лавки. — Ты дурак, — в шутку сообщает Ньют, переводя дыхание. Что ж, эта ситуация кажется вдвойне ироничной, ведь, кроме всего прочего, Рокки — его любимый фильм. — Так… — Томас наконец успокаивается, чтобы вернуться к волнующему его вопросу, — почему ты раньше меня не нашел? В смысле, ты мог бы узнать в музее… — Мне нужно было закончить университет. А прилетел я только вчера вечером. — Прилетел? — вскинув брови, брюнет выпрямляется, глядя на Ньюта с удивлением. — Откуда? — Из Англии, конечно, — усмехается тот. Томас громко присвистывает. — Стало быть, ты пролетел полмира, чтобы отыскать незнакомого парня, зная только его имя? Разумеется, полмира — это громко сказано, думает он, но Ньют выглядит так, словно прилетел бы даже с Марса несмотря ни на что. Как, впрочем, и сам Томас. В воздухе повисает невесомая тишина. Ньют скользит внимательным взглядом по лицу напротив, затем запускает пятерню в каштановые густые волосы на затылке и твердо произносит: — Я бы преодолел всю Вселенную, если бы пришлось. Сердце Томаса пропускает несколько тяжелых ударов. В голове мечутся сотни разных мыслей, с помощью которых ему хочется выразить свои эмоции, но лишь два — два коротких слова могут сделать это по-настоящему правильно. Он наклоняется вперед, оставляя в уголке улыбающихся губ ласковый поцелуй, и, прижавшись лбом ко лбу Ньюта, выдыхает тихое «я тоже».