Мертвецы не слушают музыку

      — Чёрт, патроны! Тэхён, прикрой! — Чонгук забивается в угол рядом со стеллажом и нервно сопит, перезаряжая оружие.       — К Вашим услугам, — Ким появляется буквально из ниоткуда и двумя точными выстрелами из пистолета отправляет сгнившие мозги пары зомби в свободный полёт.       — Не паясничай.       — Согласен с Юнги, — поддакивает Хосок с другой стороны магазина и тут же сопровождает свою фразу громким: «Во-о-оу!». Слышатся глухие удары об стекло.       — А я и не паясничаю, — обиженно надувает губы Тэхён и, воспринимая верещание Чона как призыв к помощи, бежит к нему. Но, к счастью, реакция второго обусловлена не опасностью, а всего лишь удивлением.       Всё началось с того, что общим голосованием было решено послать группу из четырёх лучших стрелков за припасами, пока остальные остаются в лагере и занимаются другими делами. Намджун заверил: «В этом маркете ни одного мертвяка, сто процентов», — и… оказался не прав. Кто же знал, что зомби будут тихонько сидеть в запертом со всех сторон складе, который был открыт Чонгуком со словами: «Ребята, там должно быть ещё больше еды!». Грохот, рёв и выстрелы привлекли парочку монстров с улицы и из соседних домов, а за ними подтянулась и ещё пара десятков. Они прилипли ко входу, поэтому парни оказались в ловушке.       Тварей со склада почти всех перебили, остались уличные, которых понабежало не меньше двадцати или тридцати. К счастью, у ребят хватило ума заблокировать дверь большой палкой (первое правило зомби-апокалипсиса — запирай за собой все двери от греха подальше, но так, чтобы их можно было быстро открыть), но чувствовалось, что надолго её не хватит.       — Они скоро прорвутся, — обеспокоенно бубнит Хосок, смотря большими глазами на прижавшихся к уже надтреснутому стеклу мертвецов. — Мы ж не вывезем.       Тэхён отстреливает бывшего продавца-консультанта, облизывает губы, осматривается и выдыхает:       — Гукки, на складе никого? — старший дожидается утвердительного кивка Чона и довольно продолжает. — У меня есть план.       — Самые страшные слова из твоих уст, — усмехается Юнги и иронично приподнимает бровь, наблюдая, как Ким расплывается в загадочной ухмылке. — Ну, выкладывай.

***

      — Тэхён, твою мать, ты чёртов придурок! — орёт Чонгук и тут же давится воздухом: когда мчишься со всех ног из полыхающего магазина с тяжеленной сумкой в руках, лучше беречь дыхалку и держать рот на замке.       Они добегают до машины и, чуть не снеся её, запрыгивают внутрь. Хосок садится на водительское и никак не может попасть ключами в зажигание. Матерится, тяжело дышит и ворчит, но через некоторое время наконец заводит автомобиль и вжимает педаль газа в пол.       Повезло на этот раз. Живы.       — Зато, — запоздало отзывается вдруг Ким, — я нас всех спас. Всё равно мы сюда больше не вернёмся.       — Мы могли бы просто спокойно выйти в найденную тобой заднюю дверь и тихо доползти до машины, а не поджигать чёртов магазин чёртовым коктейлем Молотова! — макнэ, кажется, сам сейчас воспламенится от злости.       — Зато я его сам сделал! — гордо произносит Тэхён, не обращая внимания на ругань. — Весело же получилось, разве нет? И ничего опасного! И не говори, что не скучал по фейерверкам.       Чонгук ошалело таращится на хёна и умоляющим взглядом ищет поддержки у сидящего рядом Юнги. Тот лишь криво усмехается, мол, сам разбирайся с этим ненормальным, я тут ни при чём. Чон хмурится, ерошит каштановые волосы и хрипло выдавливает:       — Тэ… На дворе апокалипсис. Какие к чёрту фейерверки? Какое веселье?..       — Ну и что? — улыбка сползает с лица Кима, и он серьёзно смотрит на Чонгука. — Разве это повод потонуть в грусти?

***

      — Извините… — Намджуну неловко перед друзьями за такую опасную, как выяснилось, вылазку. Он виновато смотрит на них, а потом переводит взгляд на лежащие на раскладном столе набитые припасами рюкзаки. Ничего не скажешь: хорошо постарались.       — Живы же? Живы. Всё нормально, — отзывается оптимистичный Хосок и ободряюще хлопает Кима по плечу. — И столько всего набрали! Не зря сходили, я тебе скажу. Магаз-то нетронутый оказался, — он делает небольшую паузу, а затем неожиданно для всех чересчур громко восклицает:       — Ой! Забыл! Мы же бензин нашли! Несколько полных канистр!       — Серьёзно? — Чимин отвлекается от осмотра Чонгука на предмет травм и широко распахивает глаза. — Теперь, получается, мы сможем ехать дальше?       — Ага-а-а, — удовлетворительно тянет Чон-старший. — Наконец-то сдвинемся с мёртвой точки. Ещё немного, и Кванджу.       — Но-но, — Юнги назидательно трясёт указательным пальцем. — Сначала Тэгу.       Но Хосок не слышит, потому что уже успел погрузиться в свои мысли, надежды и воспоминания, уставившись в тёмно-зелёный потолок тента. Он думает о близких, думает о том, насколько они далеко, и эта мысль рвёт на части. Каждого из них.       — Выедем завтра, как встанем, — подытоживает Намджун и тяжело поднимается со стула. — Соберёмся утром.       — Хён, — зовёт вдруг Чонгук и тут же шипит, потому что Чимин обрабатывает ссадину на руке. Тот хрипло шепчет, скорее себе, чем Чону: «Ещё чуть-чуть», — и бережно протирает рану ваткой. — Ты обещал, что мы зайдём завтра в дом.       — А, точно, — Ким хлопает рукой по лбу и зажмуривает глаза. — Тогда сначала туда, а потом выезжаем в Тэгу. Только ненадолго.       Ребята разбили лагерь на уличной баскетбольной площадке в нескольких километрах от небольшого городка, где был магазин. Суть в том, что эта самая площадка огорожена высоким забором из железных прутьев, и есть калитка, которую можно запереть. Место странное, но максимально безопасное.       А неподалёку — небольшой лесочек, который в один из вечеров отправились исследовать Тэхён и макнэ. В его глубине обнаружился одноэтажный дом. Тогда Намджун, сдавшись под напором умолявших глаз, пообещал, что они туда заглянут. Почему-то здание их привлекло, и они настояли на совместном исследовании дома.       Ким раздвигает тканевые полы тента и выплывает на улицу. Солнце искрящимся золотом покрывает землю, лицо обдаёт приятным прохладным ветерком, который знаменует наступление вечера.       Справа стоят две палатки, впереди возится с едой Сокджин, а чуть поодаль их повидавший многое грязно-серый (а когда-то, между прочим, серебряный) минивэн. На его крыше расхаживает Тэхён со снайперской винтовкой наперевес. Ему не сидится, и он коротает время, орлиным взором разглядывая окрестности. Замечает своего хёна, квадратно улыбается и машет рукой.       Как маленький иногда, честное слово.       Киму-старшему успели рассказать про их «увлекательный» побег из супермаркета. Намджун, конечно, ожидал, что рано или поздно подобное произойдёт, потому что примерно неделю назад младший прибежал к нему, задыхаясь от восторга и вереща: «Хён! Я научился делать коктейли Молотова! Такая классная штука, ты не пред-ста-вля-ешь!..».       Было бы хорошо, если бы его поджоги этим магазином и ограничились.       Ким невесело вздыхает при мысли о Тэхёне. У всех родители на момент апокалипсиса были в Корее, а у него как раз в то время вся семья улетела отдыхать в Таиланд. До отключения сети не удалось выяснить, случилась ли и там катастрофа, поэтому в первые дни бедный парень места себе не находил, хоть и усиленно старался не показывать этого. Потому что если у всех остальных был хотя бы малейший шанс встретить родню в ближайшее время, то он оставался ни с чем.       Сейчас ему лучше, но в нём явно что-то сломалось в тот день. То, что больше не восстановится никогда. Да что уж там, во всех них это «что-то» переломилось. И как бы Намджун ни строил из себя всесильного, отважного и уверенного лидера, во вторую ночь после апокалипсиса он рыдал, как маленькая девчонка, пока никто не видел. Потому что страшно было до онемения конечностей.       И сейчас страшно, если честно, но люди ведь могут приспособиться ко всему. И они приспособились, смирились с новой жизнью. Теперь они не айдолы, а возможная еда для мёртвых тварей, заполонивших как минимум всю Корею. И если раньше они из кожи вон лезли в залах для тренировок, то теперь они из неё лезут, чтобы просто не умереть.       Постапокалиптичные фильмы ужасов воплотились в реальность, и они приняли вызов, потому что им уже не впервой подниматься с самого низа. Раньше надо было бороться с обществом, а теперь со смертельно опасными монстрами. Раньше были микрофоны. Теперь оружие. Раньше они не позволяли себе упасть в отчаяние. Не позволят и теперь.

***

      — Ну и что это за развалюха? — лениво тянет Юнги, перенося вес на правую ногу. — Давно бы уже ехали в Тэгу.       Перед ребятами деревянный дом, выкрашенный в нежно-жемчужный, почти белый цвет. Небольшая веранда и тёмная прямоугольная дыра — вход. Разбитые окна, в проёмах которых умелые мастера-пауки сплели свои внушительные творения. Половина здания разрушена, крыша покосилась, а на территории валяется куча мусора. Намджун хочет уже начать ругаться на младших, потому что они здесь просто теряют время, но не успевает.       — Меня что-то здесь привлекло. Чисто интуитивно сюда тянет, понимаете? — говорит Тэхён, и все, кроме Чонгука и Чимина, смотрят на него, как на идиота. Он это замечает и спешно добавляет:       — Да ладно, вы же знаете, что чуйка меня редко подводит!       Избегая замечаний и уже повисшей в воздухе неловкости, парень порывается к дому, взводя на ходу курок пистолета.       — Не думаю, что мы здесь сильно задержимся, — бормочет макнэ в защиту своего друга и направляется за ним, вскидывая арбалет.       Намджуну отчего-то неспокойно, мысли тяжёлым грузом накладываются на сознание, но он не обращает внимания на непонятные чувства, а лишь со вздохом следует за младшими. В конце концов, вокруг вообще-то апокалипсис, так что излишняя бдительность и волнение не повредят.       Чонгук с Тэхёном успели разделиться и оперативно осмотреть небольшой дом на предмет наличия ходячих мертвецов, но никого не обнаружили, поэтому вскоре до остальных донёсся довольный крик:       — Здесь безопасно, добро пожаловать!       — Шевелите булками! — кричит им Мин. А затем добавляет чуть тише: — и не влипните ни во что…       Намджун заходит в дом первым. Он аккуратно шагает по почти прогнившим доскам, опасаясь каждого шороха, что сам же издаёт. Заворачивает в первую попавшуюся комнату. Детская. На полу валяются мягкие игрушки, вся мебель под толстым слоем пыли, а у дальней стены из-за сквозняка, созданного разбитым окном, дрожит грязный полупрозрачный тюль. Помещение узкое, длинное и совсем маленькое, поэтому в нём с трудом умещаются кровать, письменный стол, стеллаж и тумбочка.       У Намджуна подкашиваются ноги, и он чуть не падает на усеянный осколками пол. Поменять пару деталей — вылитая комната родительского дома, где Ким провёл бóльшую часть своего детства.       Как же он сразу не обратил внимания?.. Это здание до боли похоже на то, в котором он когда-то жил. И во дворе которого он похоронил дорогих ему людей.

***

      — Джун.       Кто-то легко касается плеча кончиками пальцев. Но Ким даже не оборачивается, чтобы посмотреть.       Какая вообще разница, кто там?       Он сидит на коленях на сыром месиве из земли перед тремя могилами. Как там говорится? «За маму и за папу»? А у Намджуна ещё и «за сестрёнку».       Плакать не хочется. Хочется перестрелять всех мертвецов, а потом умереть самой жалкой смертью, которая только может быть.       — Эй.       Ким вздрагивает. Тихо хрустит сустав, человек сзади него садится на корточки.       — И долго ты здесь ещё будешь?       Он чувствует, как вокруг его талии обвиваются чьи-то крепкие руки с кривоватыми пальцами и прижимают к себе. Слышит, как бухаются чужие колени на землю, прямо между его расставленных в стороны голеней. На плечо падает острый подбородок.       Дыхание почему-то перехватывает. И становится чуточку теплее.       Они находятся в таком положении некоторое время, после чего Намджун решается выдавить из себя хриплое:       — Джин… Как я т-теперь?       На последнем слоге голос предательски срывается, и Ким начинает трястись в беззвучных рыданиях.       Обещал же себе быть сильным. Быть лидером. И больше никогда не плакать.       Проиграл.       Надеялся до последнего, что когда они приедут к нему домой, он найдёт родных живыми. Или хотя бы следы того, что они выбрались из этого ада и уехали куда-нибудь. Но их машина стоит у дома, мобильники на тумбочке, документы на журнальном столике. По всему полу отвратительные разводы засохшей крови и пахнет металлом.       И как после этого надеяться? Как быть сильным?       Джин жмётся крепче и бормочет что-то о том, что всё будет хорошо, что они выберутся отсюда, что его родители и сестрёнка не хотели бы, чтобы Намджун сломался.       И он обещает себе, что не сделает этого, что сухое дерево его души вновь покроется прекрасными цветами камелии, его любимыми.       В конце концов, он не один.       В конце концов, у него есть ещё одна семья.       Ким кивает, размазывает слёзы по лицу и даже не подозревает, что ровно те же самые слова через несколько дней он будет говорить Сокджину. Но уже на другом заднем дворе и перед другими могилами.

***

      Намджун приходит в себя от привычного скольжения чужих пальцев по плечу. И пальцы эти, несомненно, немного кривоватые.       — Поразительное сходство, — шелестит на ухо Сокджин и протискивается между Кимом и дверным косяком в комнату, поднимая клубы застоявшейся пыли.       Тоже, значит, заметил.       Медленно осматривается и оборачивается на друга. Пухлые губы растягиваются в сочувствующей улыбке. Намджун зрительного контакта не выдерживает и жмурится, опуская голову. Ещё секунда этих добрых карих глаз, и он бы разрыдался.       А хён это чувствует и понимает.       Хён вообще, кажется, всё на свете понимает.       Киму-младшему иногда даже страшновато из-за этой почти нереальной проницательности, которая, кстати, именно с ним лучше всего и работает. Сокджин видит его насквозь и даже не скрывает этого. А Намджун, впрочем, совсем не против.       Старший подходит и запирает в объятия, теплота и мягкость которых сравнима только с материнскими.       — Мон, — зовёт он вдруг, а затем прижимается ещё сильнее, — я тебя никогда не брошу, слышишь? Что бы ни произошло.       Намджун дрожит и сам обхватывает своего хёна руками, уничтожая последние полосочки воздуха между ними.       Эти слова — его молитва, его надежда и его свет в конце тоннеля. Это то, что он готов слушать день и ночь, то, во что готов верить сильнее, чем в Бога, если даже увидит его собственными глазами, когда попадёт на небеса.       Потому что у него есть свой Бог, и другой ему не нужен.

***

      — Ну вот, хён, а ты говорил, что зря зашли. Сказал же, чуйка меня никогда не подводит!       — Ну и что ты там откопал?       Тэхён прибежал с настолько довольным лицом, будто ему пять лет, и он впервые в жизни поймал майского жука, который теперь красиво переливается у него в руках. Вот только сейчас ему двадцать один, а в руках искрится серебром длинноствольный револьвер Smith & Wesson двадцать девятой модели.       — Шуга-хён, это тебе.       И парень после этих слов улыбается настолько ярко и широко, что практически затмевает полуденное солнце, которое сегодня светит особенно лучисто, хозяйничая на безоблачном небе.       — Т-ты чего? — Юнги неожиданно для себя смущается и не решается взять подарок. — Забери лучше себе, ты же нашёл…       Улыбка на лице Кима становится ещё шире, хотя, казалось бы, уже некуда. Он настойчиво тыкает длинными пальцами, на которых покоится оружие, в грудь Мину.       — Бери, сказал же. Я не люблю револьверы.       — Ну и отдал бы кому-то другому, чего ко мне сразу примчался?       Тэхёнова бойкость вдруг неожиданно улетучивается, и он опускает голову вниз.       — Просто… Ты классный. Бери уже, неприлично отказываться от подарков, — наступает гнетущая неловкая тишина, а в оконном проёме сверкают чьи-то черные глаза, испепеляющие Мина. Вдруг Ким выпаливает: — И вообще, тебе бы подошёл револьвер!       Юнги недоумённо смотрит на оружие, а затем аккуратно обхватывает тёмно-коричневую деревянную рукоять пальцами, решаясь поддаться влиянию младшего. Прохладная и твёрдая на ощупь, но совсем не враждебная. Будто бы специально для него делали, потому что в руке лежит идеально.       — Чувак, это твоё. Определённо, — Хосок неуместно громким голосом разрушает всю романтику момента, но не согласиться с ним нельзя.       Юнги и сам это чувствует. Понимает, что его и что Тэхён на этот раз прав на все двести процентов.       Мину до чёртиков идут револьверы. И от этого очень странно. Потому что сама ситуация странная.       Если честно, лучше бы ему рэперские шмотки так шли… Но сейчас это не имеет значения.       Младший тем временем вновь воспаряет духом, пихает ему в карманы тёмно-зелёной куртки несколько коробок с патронами, которые он непонятно где откопал, и вновь скрывается в темноте здания. Взгляд чёрных глаз тоже пропадает, стоит только Киму исчезнуть за порогом.       Тэхён должен был брать себе псевдоним не «V», а «ураган». Подошло бы больше.       — Классный… И очень красивый, — звенит колокольчиком Чимин где-то совсем рядом.       Затем кто-то утыкается в плечо, мягко и тепло льнёт к спине и крепко обнимает. Юнги бы дёрнуться и начать ворчать и материться, как это обычно бывает, потому что он, вообще-то, никому не позволял нарушать своё личное пространство. Но то был Пак Чимин, и он единственный, на кого это никогда не распространялось. И не будет.       Хотя младший об этом даже не подозревает.       Из дома вытекают Сокджин и Намджун. У второго почему-то взъерошены волосы сзади, а взгляд расплывается в приторной сладости. Первый же довольный настолько, что ещё чуть-чуть, и начнёт светиться. Мин, завидев их, приподнимает бровь на манер «Какого чёрта?» и хочет то же самое спросить, а потом вспоминает, что ему на ухо тихонько сопит и шмыгает Чимин, умудрившийся подхватить насморк в июле-месяце. А ещё к спине тесно прижимается. И от этого, казалось бы, незначительного, Юнги хочет летать.       Ну да, он будет выглядеть, как придурок.       Мин прочищает горло и, старательно изображая спокойствие и абсолютную невинность, спрашивает:       — Ну, мы едем?