Самый странный фрей фея

       — Сказочный идиот, — Седой бросил под ноги недокуренную сигарету. — Да уберите его, наконец, оттуда!       Несколько человек, бывших уголовников, особо приближенных к признанному вору в законе, поспешили исполнить распоряжение. Но пока они пробирались через плотную толпу, самые предприимчивые подростки, те, что разбирали тротуар, уже успели вооружиться кирпичами и тоже начали продираться сквозь людские дебри к главному нарушителю планов митингующих.       Первый кирпич разбил лобовое стекло, мелкими прозрачными слезами высыпавшееся в салон автомобиля. Народ вокруг чуть расступился, чтобы не попасть под летящие «снаряды».       — Бей выродка цыганского! — завопил один из активистов, пытаясь угодить кирпичом Леониду прямо в голову.       Леонид увернулся и закричал что было силы:       — Люди! Да что вы за люди такие?! Заберите отсюда своих детей!       Полиция даже не шелохнулась: ее было так мало, а беспредельщиков так много, что проще казалось не делать вообще ничего, пока не появится долгожданная подмога. ОМОНовцы тоже не реагировали, продолжая цепью стоять возле мэрии. Пожилые зрители охали, причитали и даже делали шаги назад; те, кто был помоложе, переглядывались в нерешительности, тоже ничего не делали, но и не уходили. Они откровенно трусили: пожилые считали, что они слишком старые, молодые, что они слишком слабые, а им еще жить да жить и желательно целыми и невредимыми. Поэтому все стояли, где стояли, и просто продолжали смотреть.       Илья отбросил в сторону рупор. Он понимал, что добром все не кончится — бесполезный, бравадный поступок Леонида не мог остаться безнаказанным. Со лба потекла струйка пота, оставившая на губах неприятный горько-соленый привкус. Илья неожиданно для себя осознал, что ему не хватает кислорода. Приходилось дышать чаще и беспокойней, хотелось урвать побольше воздуха из постылого, прогнившего мира, чтобы меньше досталось вот этому, в заляпанных трениках, и вон тому, с кастетом на правой руке. Илья судорожно хватал губами тот самый липкий, густой, тяжелый кислород, настолько плохо усваиваемый его организмом, что заболела голова.       Сегодня передавали тридцать два градуса жары — на этот раз синоптики явно не ошиблись. Закинув руки за шею, Илья с ужасом наблюдал за тем, как Леонид, пытаясь образумить невменяемую толпу, метался по крыше искалеченного автомобиля. Отчаянный храбрец или храбрый безумец?.. Его можно было называть и так и эдак, но Леонид несмотря ни на что оставался Леонидом со своим мировоззрением, как всегда, честным и прямолинейным. Его жизнь одним днем играла слишком злую шутку: Леонида слушали, слышали, но не внемлили, не внемлили, потому что знали, знали и без того, знали, но вслух не говорили. А он сказал, сказал во всеуслышание, прокричал своим резким, пронзительным голосом, не побоясь ни Седого со всей его кодлой, ни толпы сорванцов во главе с Ильей.       Еще садясь за руль автомобиля, Леонид взаправду надеялся что-то изменить и, взывая к разуму толпы на крыше машины, он продолжал надеяться. Если бы в этот момент его увидела мать, то совсем обезумела бы от горя, боясь потерять свое последнее утешение. Но мать была на работе, даже не подозревая о том, где на самом деле находится ее сын.       Один из кирпичей наконец-то достиг своей цели. Плохо обработанной острой кромкой он зацепил висок Леонида, заставив того охнуть от неожиданности и, приложив руку к свежей ране, опуститься на правое колено.       Илья как-то странно дернулся в его сторону, но все же остался на прежнем месте, рядом с Седым.       — Прекратить! — один из уголовников, наконец-то добравшись к машине, сделал предупреждающий жест, и малолетки остановились, побросав кирпичи на асфальт. Леонид даже опомниться не успел, как несколько пар татуированных рук стянули его со спасительной крыши и поволокли по направлению к центральной клумбе. Пистолет отобрали. Один из особо приближенных тут же полез в салон с целью поживиться хоть чем-нибудь.       — Ну-у-у, — разочарованно протянул Седой, когда Леонида, растрепанного, взбудораженного, заставили опуститься перед ним на колени и заломили руки за спину. — У нас от гандона до батона — все для войны готово, а ты самый децл мешаешься.       Леонид устало посмотрел на волосатые щиколотки местного авторитета, которые с каким-то противным вызовом демонстрировались между штанинами и туфлями, и ему стало откровенно нехорошо.       Илья неловко спрыгнул с бетонного бортика клумбы, неудачно приземлившись на покалеченную ногу, и шикнул от боли, инстинктивно поморщившись.       Краем глаза заметив его приближение, Леонид поднял голову и вперил в него взгляд, полный абсолютного отчаяния, этим взглядом он умолял о помощи, о заступничестве, о защите в конце концов. Остановившись рядом, Илья с горечью всмотрелся в черные глаза загнанного зверя — зверь хотел жить, хотел свободы, себе, своим близким, всему городу в целом. Он хотел жить по совести, а не по-людски, по чести, а не по закону. Он не вписывался в рамки, он мог вести за собой людей, он любил жизнь, он любил и жил каждый день как последний.       Струйка крови текла от виска через щеку, капая на воротник рубашки. Чернильная прядь прилипла к лицу, пропитываясь багряной влагой.       — Так я же его у Монаха видел! — с нескрываемой радостью воскликнул Вадим, расцветая в самой что ни на есть лучезарной улыбке: его заклятый враг попался, и он не упустит своего шанса поквитаться. — Ясность тут полная! Монах порешить вас хотел, вот и пригласил этого… — Вадим махнул рукой и чуть было не выронил костыль. Илья даже сделал шаг назад, чтобы не мешать ему падать, но тот все же удержался на честном слове и на одной ноге.       — В елочку базаришь, — Седой в задумчивости цыкнул зубом, принимая более удобное положение на стуле, — я видел, как стреляет этот цыганенок.       — Что вы там видели? Что вы там знаете? — с горечью проговорил Леонид. — Я не собирался никого убивать!       — О! — Вадим заметно оживился. — Илья! Это ж, кажись, твой дружбан?! Что он делал в доме у мэра?       — Ничего не знаю, — процедил сквозь зубы Илья, невидящим взглядом глядя куда-то сквозь Леонида, — не друг он мне. Так, пару раз бухали вместе.       Слабая улыбка затронула губы Леонида, но тут же стерлась, уступая место кривой усмешке. Он ничего не ответил, понимая, что остается один на один с источником чумы, поразившей весь город, а заодно и с самой чумой, уже собиравшейся бросаться камнями в просторные окна мэрии прямо через головы ОМОНовцев.       Седой хотел вынести какой-то важный вердикт, но тут толпа странно всколыхнулась и разделилась на две половины, ну прямо-таки людское море разверзлось: по главной улице города тянулся Юрочка-блаженный. Он действительно тянулся, не шел, а медленно и вымученно переставлял одну за другой ноги в стоптанных ботинках с заломанными задниками. Брюки защитного цвета пузырились на коленях, темная майка была усыпана стружкой, а на сгорбленных плечах болталась расстегнутая рабочая куртка. Юрочка пыхтел и отдувался, его очки в роговой оправе успели запотеть, а на рыхлом носу повисла капля пота, которая все никак не могла упасть, из последних сил цепляясь за посиневший от вечной пьянки шнобель. Юрочка горбился от того, что на его спине лежало «дело всей его жизни» — здоровенный деревянный крест, украшенный странными завитками «под хохлому», порожденными фантазией нездорового мозга.       — Сегодня Апокалипсис, — бубнил Юрочка себе под нос, — люди, покайтесь. Спаситель! — фанатично воскликнул он, увидав Леонида.       Тот встрепенулся и задергался, не ожидая повстречать в одном месте на центральной улице абсолютно всех неприятных личностей.       — Спаси и сохрани нас всех! Искупи грехи наши и не позволь нам оказаться в Геенне огненной! — Юрочка как-то неказисто перекособочился и очень осторожно опустил крест на землю, прямо перед Леонидом.       Вадим сделал усилие, чтобы склониться к уху Седого и прошептать тому свои красочные соображения.       — Минуточку внимания! — Седой резво подскочил со стула — идея Вадима вызвала приятный прилив сил. — Наш градоначальник сильно желал поставить памятник! Так мы ему сейчас поможем! Эй! Стройбат! — он весело окликнул ребят, тусовавшихся невдалеке с лопатами, — копайте яму вон у того куста, — он указал на пустующее место посреди густого газона, — пусть мэр полюбуется, что ожидает его окружение. На крест его! — Седой легким жестом, полушутя-полусерьезно указал на Леонида, — примотайте покрепче чем-нибудь, чтобы не свалился ненароком!       Леонид попробовал было сопротивляться, но это оказалось делом невозможным: несколько мужчин, значительно превосходивших его по силе, мигом подхватили своего пленника и уложили на крест, не обращая ни малейшего внимания на отчаянную борьбу и гневные крики.       — Твари! Сволочи! — в груди Леонида все клокотало от подобного безобразия. Он пытался дергаться из стороны в сторону, бить ногами, кусаться — ничто не помогло, и в считанные минуты голени были привязаны к проклятой деревяшке буксировочным тросом из его собственной машины, а запястья примотаны скотчем.       Илья нервно взъерошил волосы на затылке, когда работа была закончена, — такого расклада он даже и предположить себе не мог. Любопытные подростки нависали со всех сторон: их очень интересовала судьба Леонида. И чем дольше, тем любопытство их разгоралось с новой силой.       — Вот как-то непроникновенно, — с задумчивостью произнес Вадим, склоняя голову набок. Он бы еще хотел для пущей убедительности обхватить рукою подбородок, да костыли мешали, и ему пришлось обойтись без этого театрального жеста, — реализму не хватает.       — Мозгов тебе не хватает! — живо отозвался Леонид, повернув лицо в его сторону. — Стоишь тут еле-еле, а все туда же!       Вадим ненавидел Леонида больше всех на свете, он винил его в тех бедах, которые с ним приключились, винил больше Ильи и желал поквитаться с ним как можно скорее.       Седой быстро прикинул что к чему — ему понравилась идея Вадима. Он не был любителем кровавых методов воздействия, но Руслан Альбертович не реагировал, не сдавался и даже не брал трубку телефона — его нужно было каким-то образом растормошить.       — Эй! Пацаны! — он окликнул мальчишек, сжимавших в руках в качестве оружия штыри металлической арматуры, — давайте-ка сюда свои колья!       Вадим хищно усмехнулся, как-то нездорово, слишком радостно, со сладким предвкушением долгожданной мести. Месть выходила красочной и даже исторически значимой для судьбы небольшого городка.       — Илья! — Седой упер руки в бока, — докажи, что этот товарищ, — он кивнул в сторону Леонида, — тебе не товарищ.       — Чего?! — Илья как-то даже подрастерялся, когда почувствовал, как ему в руки вложили железный штырь и кирпич.       Седой смотрел испытующе, словно выжидая его реакцию — провокация выходила хорошей: или ты со своей «стаей» и ничуть не жалеешь какого-то там цыгана, или ты мутный фраер, который боится поквитаться с людьми народного избранника. К тому же Илья очень опасался, чтобы не вскрылся факт их связи с Леонидом — этого нельзя было допустить — его пальцы крепче сжали орудия пытки, и он сделал роковой шаг вперед.       Толпа нахлынула еще плотнее. Подростки достали свои телефоны и включили видеозапись. Десятки объективов были направлены в сторону Ильи, подталкивая его к своеобразному подвигу.       — Господи, помилуй! Господи, помилуй! — стоя на коленях возле распростертого на кресте Леонида, Юрочка мелко-мелко крестился, время от времени касаясь лбом самой земли.       — Озверели совсем?! — Леонид в очередной раз попытался высвободиться от крепких пут, но его привязали на совесть — буксировочный трос лишь больно впился в обнаженные лодыжки, а скотч лишь слегка натянулся. Левый глаз опять начал дергаться — Леонид не был готов к такому удару судьбы. — Не надо, — прошептал он одними губами, с трудом приподнимая голову и глядя на все еще колеблющегося Илью.       — Смелее, — прошипел Вадим над самым ухом Ильи, — сделай так, чтобы он не мог держать ни оружия, ни варгана.       Нет, у Ильи не было сомнений. Он знал, что нужно делать, как повелел Седой, нужно в очередной раз подтвердить свою приверженность АУЕ, преданность воровским идеалам, вот только колени чуть дрогнули и руки охватил неприятный тремор — издеваться над абсолютно беззащитным человеком, уже не чужим, к нему неравнодушным, оказалось делом не из легких. Толпа, видя это замешательство, начала подбадривать его криками, которые с каждым мгновением становились все громче:       — АУЕ! АУЕ! АУЕ!       Толпа видела его нерешительность, а сам Илья видел страх и ужас, горящие в глазах Леонида. Он видел, как порывисто вздымается грудь под испачканной кровью и землей рубашкой, как сжимаются и разжимаются длинные пальцы, как приоткрываются губы в безмолвной мольбе: «Пожалуйста, не делай!» Илья все мешкал, и тогда Леонид, прекрасно понимая, что помощи ждать неоткуда, попросту перевел взгляд на небо. Он знал, что Илье так будет легче, а ему теперь уже все равно, потому что за него все решили.       Солнце слепило. Было даже непонятно, от чего на черных ресницах показались слезы: то ли от беспощадных, лишавших способности здраво мыслить лучей, то ли от леденящего душу предвкушения чудовищной боли.       Леонид вовсе не собирался геройствовать, он не хотел приносить себя в жертву, он не желал кому-то что-то доказывать таким вот бесчеловечным способом, становясь на путь напрасного мученика. Он безумно не хотел, чтобы Илья исполнил распоряжение своего лидера, он до последней секунды все же надеялся на чудо, на то, что Илья расставит другие приоритеты. Леонид понимал, что все это бред, что даже вдвоем они не смогут противостоять разъяренной толпе, он понимал, но надеялся, а Илья ни на что не надеялся вовсе, он просто понимал и принимал ситуацию такой, каковой она была.       Собравшись с духом, он присел возле Леонида и приставил острие ржавой арматуры к обессилено разжавшейся ладони. Взмах кирпича — и пронзительный крик, вызванный нестерпимой болью, заставил дрогнуть барабанные перепонки всех окружающих.       Штырь не пригвоздил руку Леонида с первого раза, Илье пришлось еще несколькими ударами заколачивать кривое острие, разрывая сухожилия и дробя хрупкие кости. Кровь горячими струями хлынула из безобразной раны, пропитывая отполированное дерево своей пугающей краснотой.       Илья бил и бил по железному штырю, и каждый удар отзывался в его голове чудовищным спазмом — ему тоже было больно. Мозг отрицал экзекуцию, а руки упорно делали свое дело, уродуя природные линии, тем самым меняя судьбу несчастного человека.       Мобильные телефоны продолжали снимать. Желающих заполучить необычные кадры становилось все больше. Подростки поднапирали сзади, толкались, стараясь как можно ближе подойти к эпицентру событий.       Голос Леонида охрип от крика, когда Илья, покончив с одной рукой, тут же перешел ко второй. Вадим стоял рядом, опираясь на свои костыли, и омерзительно улыбался. При каждом новом ударе его голова утвердительно кивала, словно приговаривая: «Да! Вот так! Давай еще!» Весь вид беспомощного распятого тела доставлял Вадиму огромную порцию долгожданного удовольствия.       Руслан Альбертович видел из окна какую-то возню, но сразу не понял, что к чему, пока крест не подняли.       Солнечные лучи окутывали обессиленную фигуру, словно то самое свечение исходило именно от нее. Раскинутые в стороны руки казались бледными и тонкими, глаза были широко распахнуты, они смотрели вверх, в небо, в безоблачное синее небо, надеясь увидеть там бога. Но то ли всевышний отлучился по неотложным делам, то ли просто не соизволил одарить своим взглядом несчастного человечка, вот только легче совсем не становилось: искалеченные руки с разорванными сухожилиями, пробитыми мышцами, истекающие кровью, доставляли просто неимоверные страдания.       Крест несли несколько человек. Мрачной и торжественной казалась страшная процессия.       — Господи, помилуй! Господи, помилуй! — продолжал бубнить Юрочка, плетясь на полусогнутых ногах вслед за крестным ходом, не забывая отвешивать поясные поклоны.       Илья не пошел за всеми этими людьми, он забился под ближайший каштан. Растрескавшаяся кора неприятно вонзилась в позвоночник, но Илья не обратил на эту несуразность ни малейшего внимания. Он уткнулся затылком в дерево и, закусив нижнюю губу, обхватил себя руками. Илья устал от рамок. Впервые в жизни ему захотелось убежать из Соры, туда, где его никто не знает и он не знает никого. Впервые в жизни ему стало нестерпимо стыдно: перед Леонидом за свое предательство, перед собою — за трусость. Видит бог, он не хотел наносить все эти увечья, не хотел радовать толпу. Уже в тот момент у него мелькнула мысль: а верна ли та система, в которую он свято верит? Вот Леонид живет безо всякой системы, без правил, живет без оглядки. Леонид поистине свободен, а он, Илья, очертил вокруг себя границы, окруженные колючей проволокой…       Он остался на месте, он бесцельно подпирал собою дерево и мял иссохшую от зноя траву, пытаясь абстрагироваться от внешнего мира. Крики: «АУЕ!», раздававшиеся то тут, то там, жгучими ударами хлыста стегали раздраженный слух, поэтому Илья от безысходности зажал уши руками.       Крест аккуратно погрузили в свежевыкопанную яму и торопливо начали засыпать землей его основание. Несколько особо активных подростков стали делать селфи на его фоне — им было очень весело. Не каждый день подворачивался такой потрясающий фон для съемки.       Веки Леонида стали тяжелыми. Глаза прикрывались сами по себе, устав от палящего солнца и слабости, охватившей все его существо. Боль уже не досаждала особо, она притупилась, заставив Леонида свыкнуться с ее существованием. Очень хотелось пить. Леонид с трудом облизнул пересохшие губы, понимая, что в этой толпе воду ему не подаст никто. Картинка перед глазами начала расплываться. Уже в полузабытьи Леонид подумал о том, что забыл захлопнуть учебник по математике, а это означало, что прочитанное позабудется очень скоро.       Руслан Альбертович, прислонившись плечом к оконной раме, глядя на распятого Леонида, принесенного в жертву тюремной системе, размышлял о том, что такие красивые руки испорчены, а еще о том, что подкрепление изрядно задерживается.       — Едут! Едут! — радостно закричал Сеня, буквально подпрыгивая от радости возле соседнего окна.       Руслан Альбертович вгляделся вдаль, с облегчением узнавая в приближающейся транспортной колонне автобусы ОМОНа.

***

       Благодаря размещению жуткого видеоролика в интернете, всколыхнувшего общественность, внимание Государственной Думы сосредоточилось на таком криминальном явлении, как АУЕ. В результате все группы в социальных сетях, названия которых содержали те самые заветные символы, были запрещены на территории страны.

Эпилог

      Илья в нерешительности потоптался возле двери Леонида. Ему повезло — домофон выдрали с корнем какие-то вандалы, и он сумел подобраться к желанной квартире как можно ближе. В конце концов, собравшись с духом, он все же нажал на заветную кнопку.       Дверь открыла Злата Михайловна в длинном цветастом халате и шлепанцах на босу ногу.       — Я, это… — Илья растерялся, — а можно Леню позвать?        Злата Михайловна хмуро смерила своим проницательным взглядом его с ног до головы:       — Леня! Это к тебе! — крикнула она куда-то в сторону.       Леонид появился бесшумно, как тень. Аккуратно подстриженный, с лихой челкой, зачесанной на левый бок, очевидно для того, чтобы хоть как-то скрыть нервный тик, похудевший, с перевязанными, почти неподвижными кистями. Черты его лица заострились, глаза казались уставшими, они смотрели не провокационно, не пронизывающе, как раньше, а снисходительно, снисходительно с позиции страшного, ненужного жизненного опыта.       Злата Михайловна удалилась на кухню, оставив сына наедине с незнакомым ей гостем.       — Привет, — несмело произнес Илья, не зная, в какую точку прихожей вообще посмотреть: этого взгляда он выдержать не мог. Ему не нужно было снисхождение, он просто хотел, чтобы его простили.       Леонид тяжело вздохнул и ответил как-то невпопад:       — Скучно.       Ему и впрямь было невесело: из-за тяжелых травм он не смог поступить в университет. Он даже варган в руках не мог теперь держать — его планы, его судьба все-таки изменились.       — У меня тут это, — дрожащими пальцами Илья вытащил из кармана листок, сложенный вчетверо, — повестка в армию пришла, — он несмело взглянул в печальное лицо, надеясь вызвать этим известием хоть какую-нибудь реакцию.       — А, — равнодушно отозвался Леонид, глядя куда-то в сторону, куда угодно, только не на Илью.       — Ты придешь на присягу? — тот задал робкий вопрос, чувствуя ком, подкатывающий к горлу.       — Нет, — Леонид так и не поднял глаз.       Они помолчали.       — Я тогда… пойду, — продолжил Илья, уставившись на носки собственных кроссовок. Теперь ему больше ничего не оставалось, как развернуться, снова сложить повестку и направиться в сторону лифта. Илья делал все это медленно. Его упорно не покидала надежда на то, что Леонид может быть остановит его, окликнет, догонит возле самой лифтовой кабины, но за спиной только хлопнула дверь.       Когда Илья уже вышел на улицу, то все же почувствовал тяжелый взгляд, устремленный на него с высоты шестого этажа. Он обернулся: знакомый силуэт мелькнул в окне и тут же скрылся, словно боясь быть замеченным.       Губы Ильи зацепила почти неуловимая улыбка. Он торопливо похлопал себя по карману теплой байки и, нащупав дежурную пачку сигарет, вытащил ее на свет божий. Взглянув на нее как-то по-новому, Илья без малейшего сожаления опустил упаковку в ближайшую урну. Туда же последовала зажигалка.       Илья шел домой. Он не просто хотел изменить свою жизнь к лучшему, он менял ее, и жизнь вокруг него приобретала другие, абсолютно новые краски.