15. Восстание
21 июня 2018 г., 22:03
Руслан Альбертович нервно грыз ноготь на указательном пальце. Он всегда так делал, когда нервничал, и вот теперь детская привычка давала о себе знать. А сейчас опасность действительно грозила — сегодня, в пятницу, посреди рабочего дня несколько сотен молодых людей разного возраста заполонило дворик перед зданием мэрии. Здание было небольшим, дворик тоже, поэтому молодежь хаотичными горстками рассыпалась по проезжей части, лишив автомобили возможности следовать своей дорогой. Шпана от десяти до восемнадцати лет, разноцветная, беспокойная, агрессивная до остервенения. Девочки и мальчики, парни и девушки — все они пришли к убежищу мэра для того, чтобы требовать его отставки.
Не по собственным убеждениям это происходило, но по просьбе так называемого «батьки» города. Отозвались практически все. Лето, каникулы, родители на работе — дебош на центральной улице Соры представлялся веселым приключением в фантазиях неискушенных подобными зрелищами подростков.
Было жарко и душно: лица присутствующих раскраснелись, капли пота стекали со лбов, слипая волосы в неровные пряди, разрастаясь темными пятнами под мышками. Лица молодых людей были суровы и злы: Седой сказал, что все несчастья от мэра, и они злились на мэра, Седой сказал, что мэр — плохой человек, и они его искренне ненавидели, Седой проставил несколько ящиков водки, и пьяные дети готовы были в этот момент поддерживать доброго дядю всем, чем только могли.
— В отставку! В отставку! — громогласно раздавалось то тут, то там, — руки, сжатые в кулаки, вздымались над головами, кое-где мелькали транспаранты с надписями: «Мэр — вор! Пошел вон!», слышались выкрики: «АУЕ! Смерть легавым, жизнь — ворам!» Особое внимание привлекала к себе группа молодежи, державшая лопаты и громогласный плакат: «Уроем врага народа!».
Конечно, митинг был недружным, каким-то разболтанным и хаотичным. Кто-то орал что было мочи, кого-то уже тошнило с непривычки за ближайшими кустами, но расчет Седого был верным: полиция не смела трогать несовершеннолетних.
Целый отряд ОМОНа со щитами и в касках оцепил здание мэрии, приняв боевую стойку. Но ни алюминиевые щиты, ни суровые лица серьезно настроенных полицейских, прикрытые прозрачными забралами, ни резиновые дубинки, в самом крайнем случае готовые пойти в ход — ничто не пугало оголтелую банду подростков. Малолетние беспредельщики, будто стая обнаглевших кутят, тявкали и лезли, лезли и тявкали, пользуясь своим возрастом, словно неким козырем в мутной игре, развязанной взрослыми.
Руслан Альбертович с ненавистью, смешанной со страхом, смотрел на все это безобразие из окна второго этажа и думал, с каким бы удовольствием он встряхнул за шкирку парочку таких вот отморозков, прямо над землей бы приподнял, чтобы они сучили своими конечностями, плакали и просились к маме, тряхнул бы так, чтобы дурь из башки повыскакивала и обратно не вернулась.
— Руслан Альбертович! В целях вашей же безопасности, — в очередной раз начал один из охранников, — отойдите от окна!
Руслан Альбертович ничего не ответил, лишь повернулся боком к подоконнику и косо взгянул на маячащего тут же Сеню. На того самого человека, который сдал его с потрохами, человека, который позвонил Седому, поведал ему о пленнике, человеку, который так сильно хотел избавиться от своего дяди, что связался с одноногим пройдохой якобы для того, чтобы убить Седого, а на самом деле расправиться со своим благодетелем. Он, Руслан Альбертович, все разузнал. Сеня оказался недостоин не только быть фиктивным владельцем золотого прииска, он был недостоин носить фамилию Церковный и вообще являться племянником мэра города Соры.
Руслан Альбертович прищурился, глядя на мерзкого родственника, прищурился противно, так, как умел, одними только нижними веками — Сеня нервничал и суетился, заложив руки за спину и шагая из угла в угол. Он одним местом чувствовал неладное, но виду не подавал, громко возмущаясь несанкционированным восстанием.
Руслан Альбертович извлек из кармана брюк тщательно выутюженный платок и шумно высморкался — сначала он разберется с оравой поддатых детишек, а уж потом — с нашкодившим племянником. Мало не покажется никому: уже вызвали подкрепление из ближайшего города. Он победит, он выстоит, на его стороне сегодня стоял Закон!
Седой, словно король в растревоженном государстве, был тут же, рядом со своими подданными в качестве поддержки и постоянного одобрения. Он сидел поодаль на удобном мягком стуле, выволоченном из какой-то квартиры на первом этаже ближайшего дома, и улыбался. Вытянув перед собой короткие ноги, Седой делал небольшие затяжки и привычно выпускал в небо ровные колечки ядовитого курева. Он сдержал угрозу. Строптивый мэр возомнил о себе слишком много, делиться по-братски не захотел, позабыл, гнида, кто его на должность препроводил.
Седой здесь хозяин города, и он решает, кто, когда и сколько башляет в воровской общак, кто занимает места в кабинетах. Надменные политиканы! Нате — выкусите! В этом городе правит Зона, и он здесь — главный смотрящий!
Около Седого топтался Вадим, хотя сказать «топтался» было слишком уж большим преувеличением. Бедняга мыкался на одной ноге, обреченно опираясь на два черных костыля, и с беспокойством посматривал то на толпу, то на ОМОН, то на Седого. У него уже болели мышцы от не самых удобных подлокотников, болела нога, та, которая была, болела та, которой не было, болела голова от пьяных воплей, но он был рядом, рядом с королем, его снова допустили к «руке».
Сеня глубоко ошибся в нем, решив, что ему можно доверять, пригласил в дом к Руслану Альбертовичу якобы для того, чтобы договориться о способе покушения на Седого. На самом деле дальновидный Сеня просто спал и в гробу уже видел осточертевшего дядю с его честолюбивыми мечтами и его мэровским, мэрским, короче, мерзким креслом градоначальника. Золотой прииск уже принадлежал формально ему, но он хотел еще и неформально, а еще уважения и общественного признания.
А Вадим желал снова втереться в доверие к Седому, снова занять теплое место под воровским крылом — и это ему удавалось на славу. Вадим сдал всех: и Руслана Альбертовича, и его гаденького племянника. Прямо-таки двойной агент далекой периферии. Зато каков результат: раскрыл все планы коварного мэра, убедил Сеню сообщить Седому об исчезнувшем Илье — одним словом, и за товарища заступился, и за общее дело радел от всей души замечательно. Его раскосые глазки-щелочки улыбались, как у Чеширского кота: Вадим был доволен собой. Он доказал не только Седому, Илье, остальным, но главное, самому себе доказал, что даже с одной ногой он способен очень на многое.
Не только дети составляли толпу недовольных, здесь были и взрослые: приближенные Седого, стоявшие по периметру толпы, как бы контролируя размеры этой хаотичной массы, чтобы она не растекалась дальше, вдоль дороги; а еще просто случайные свидетели, которых постепенно становилось все больше и больше; были и родители подростков, не все, конечно, но несколько человек, которые на помилуй бог просили несговорчивых чад одуматься и вернуться домой. А еще были люди, на самом деле недовольные политикой нового мэра. Они присоединились к митингу с удовольствием, басом поддерживая детские выкрики, подбадривая себя халявной выпивкой, стоявшей в ящиках вдоль дороги и распалявшей озлобленную толпу еще больше.
Илья был одним из активистов и даже самым активным активистом. Он намеренно находился в центре внимания — стоял на высоком бортике клумбы и через громкоговоритель задавал тон своему окружению:
— Мэра — на свалку! Пошел в отставку!
И толпа вторила ему. Илью уважали и боялись. Он был для подростков кумиром, образцом для подражания: имел судимость, необходимый для жизни тюремный опыт, был справедливым, беспредел не чинил, стоял за своих, к тому же пострадал от рук того самого неугодного политика. Илья был символом сегодняшнего собрания, олицетворением людского недовольства, ему верили, ему подражали. На днях Илье исполнилось восемнадцать, и он чувствовал себя совсем взрослым.
На левую ногу, лишенную пальца, было больно наступать, но Илья не хотел казаться слабым. Он кричал, срывая голос до хрипоты, он контролировал толпу: любое слово, сорвавшееся с его губ, с легкостью могло спровоцировать агрессивных подростков к действию. Он смотрел в пьяные лица, юные, потные, такие серьезные и знал, что в этот момент сила на его стороне. Он управлял толпой, а Седой с самодовольной улыбкой сидел на стуле и управлял Ильей, а заодно и толпой, и криминальным миром, и по сути вообще всем городом.
Время от времени Илья посматривал на окна мэрии, он видел невнятную фигуру возле окна, он чувствовал страх скрывавшегося там человека и хотел отомстить ему за все: за себя, за Леонида, за разбазаривание городской казны, он разорвал бы злодея голыми руками, будь на то воля Седого. Но Седой молчал, пока что молчал, и Илья, как верный пес, ждал сигнала, по которому он готов был сорваться с места и вести за собою в бой целую толпу.
— АУЕ! АУЕ! АУЕ! — шумело людское море. Тряслись транспаранты, кулаки сжимались до хруста — от такого сгустка ненависти стекла здания мэрии должны были вот-вот лопнуть, попросту не выдержав этой нехорошей энергетики.
Руслан Альбертович с тоской посматривал на заполоненный нетрезвыми фигурами дворик, где он подумывал было воздвигнуть статую, чтобы память о себе увековечить. Руслан Альбертович думал о том, что он когда-нибудь помрет, а статуя останется и напомнит людям о днях процветания города при его власти. Он еще не придумал, что это будет за памятник, но уже точно знал, что расположится олицетворение его идеального труда вон там, в самом центре зеленой зоны. Нужно только побыстрее разобраться со скандалом, выстоять, дождаться подкрепления, а потом можно будет уже и дальше продумывать тщеславные проекты, наслаждаясь своею властью.
Вот такая непростая ситуация сложилась на центральной улице возле мэрии, а тем временем Леонид, совершенно не подозревающий о народных волнениях на другом конце города, сидел дома и преспокойно штудировал задачи по математике, порученные ему репетитором накануне.
Он сидел за столом и с задумчивостью жевал синий наконечник шариковой ручки. На податливом пластике уже остались следы его острых зубов, но бездушная пожеванная штука все стерпит, не правда ли?
Окно было распахнуто: занавеска даже не колыхалась. Ветра не было. Мамы тоже не было: она работала в первую смену. Леонид очень любил, когда сильный ветер выбрасывал занавеску в распахнутое окно, трепал ее подобно парусу с приятным хлопающим звуком, то и дело норовя сорвать тонкую ткань с петель карниза. Леонид любил, когда в этот момент в комнату заходила мать и громко бранилась по поводу того, что «занавеска сейчас улетит, закрой немедленно фрамугу!» Мама злилась, и от этого становилось по-глупому весело.
Но сейчас царила могильная тишина. Леонид слишком сильно надкусил колпачок, даже в десне заболело, и рассерженно отбросил от себя шариковую ручку. Математика не училась, примеры не решались, потому что мысли блуждали совсем в другом измерении. Из этого задумчивого состояния его вывел звонок мобильного телефона.
— Да, — с хрипотцой отозвался Леонид. Звонил друг Дима, тот самый, который тоже был на железной дороге в знаменательный вечер.
— Леня! Тут такое! Напротив мэрии куча народу! Короче, митинг! И этот твой знакомый, гопник главный, тоже там! В рупор орет и людей подначивает!
Леонид нехорошо выругался. Он всеми силами старался абстрагироваться от старых знакомых: и мэра, и Ильи, и их сомнительного окружения в целом. Не получалось. И даже уже не сиделось на месте.
— Ты где? — Леонид нервно вскочил со стула.
— Мы с Таней у тебя под подъездом. Ты поедешь?
— Выхожу! — Леонид мигом нацепил на себя первую попавшуюся рубашку, длинные бахромистые шорты и выскочил из квартиры.
Леонид понимал, что появиться на центральной улице во время подобного сборища будет чревато. Такой митинг для маленького городка являлся делом невообразимым, для городишки, где почти что все знали друг друга, это было каким-то самым настоящим событием.
Леонид спешил не потому, что беспокоился за Илью, не потому, что ненавидел мэра и желал каким-либо образом ему отомстить, ему попросту надоело терпеть тот порядок, который установили в городе бывалые воры. Леонид не признавал воровскую идеологию. Ему осточертело слышать отовсюду, как кого-то там побили, унизили, отобрали последние деньги. Тюрьма, самоубийства, отчаяние, слезы — терпение Леонида достигло своего предела.
У подъезда его уже ждали: Дима, нахмурившись, прохаживался взад-вперед около самого крыльца, а Таня, одетая по-простому, сидела на скамейке и задумчиво теребила ремешок наручных часов.
Увидев Леонида, они замерли: Дима остановился, а Таня вопросительно подняла голову.
— Оставайтесь здесь! — с ходу бросил им Леонид, не сбавляя шага по направлению к своему автомобилю, припаркованному под ближайшим деревом.
— Ты что?! Один поедешь?! — Таня подскочила со скамейки, в удивлении разводя руками. — Там же опасно!
Леонид, уже взявшийся за ручку металлической дверцы, притормозил и, обернувшись, произнес очень серьезно:
— Я сказал: один поеду!
Ни Дима, ни Таня больше и с места не шелохнулись. Они признавали решения своего лидера, он заботился, он беспокоился о своих людях, он не рисковал почем зря. Когда Леонид отъезжал от подъезда, то в боковое стекло видел, как Дима обнял Таню за плечи и что-то торопливо приговаривал, наверно успокаивая.
На заднем сиденье громыхнула коробка с пневматом: Леонид даже не удосужился отнести его в квартиру. Баллончики с газом стучали друг о друга, баночка с пулями перекатывалась из одного угла картонной упаковки в другой — Леонид вздрогнул, принимая определенно сложное решение.
Его настолько достал Арестантский Уклад, властвующий в городе, что от нахлынувшей волны неприкрытого гнева он даже путал передачи. Что ни светофор, то досадная перегазовка — Леонид очень хотел добраться поскорее.
Приближаясь к месту назначения, он услышал громкие крики, смелые лозунги и неприличные призывы. Полиция, стоявшая тут же, предупредительно разворачивала машины. Но в планы Леонида не входило плестись в обратном направлении. Недолго думая, он выехал на тротуар, пугая своим появлением глазеющих зевак. Объехав полицейский кордон по пешеходной зоне, Леонид вырулил снова на проезжую часть, разгоняя распаленных злобными фразами митингующих. Подростки-АУЕ-шники опасливо покосились на серебристый внедорожник — безбашенных людей боялись даже они. Остановившись напротив мэрии, Леонид обернулся к заднему сиденью и торопливо достал коробку с пистолетом — с первого взгляда оружие выглядело как настоящее, никто и определить бы не смог, что это всего лишь пневмат. Но это была не суть для Леонида.
Он молниеносно достал пистолет из упаковки и выскочил из машины, ошалело глядя по сторонам. Завидев оружие в его руках, начавшая приближаться было молодежь пугливо отпрянула в стороны, опасливо переглядываясь и перешептываясь между собой.
Леонид понимал, что толпа — это страшная сила, особенно пьяная, злая, питавшая ненависть, ненависть клокочущую, бешеную, совершенно неуправляемую.
«Зомбиапокалипсис, — стукнуло в голове у Леонида, когда он встретился взглядом с раскрасневшимися от крика, вытаращенными глазами агрессивных подростков, — да чтоб вас всех!» Недолго думая, он вскочил на капот и в два движения оказался на крыше автомобиля. Несколько громких выстрелов в воздух заставило гудящую толпу умолкнуть.
Илья, заметив Леонида, прекратил кричать в свой рупор и в недоумении, правильнее было даже сказать, в замешательстве уставился на него.
«Что же он делает?!» — Илья почувствовал, как в груди с силой сжался какой-то сгусток, плотный и значительный. Ему даже показалось, что этот сгусток был давно, но дал знать о себе почему-то только сейчас. Его глаза на доли секунды встретились с пронзительным взглядом черных сверкающих глаз, всего лишь на пару мгновений — Леонид отвернулся, он был здесь не из-за Ильи.
С крыши автомобиля хорошо просматривалась толпа. Леонид глядел поверх взъерошенных голов подростков — он искал взрослых, искал тех, кто сомневался, тех, кто еще не был поглощен идеей царствования воровского закона на свободе.
Эти люди стояли поодаль, в тени деревьев. Они опасались вступать в толпу, предпочитая глядеть со стороны, молча наблюдая за разворачивающимися действиями. Здесь были пожилые женщины и мужчины, живущие невдалеке и подтянувшиеся на проспект, будучи привлеченными непонятным шумом; и люди помоложе, те, кто был в отпуске, безработные, отпросившиеся — их было много, и с каждой минутой это количество возрастало.
Они с удивлением, выжидающе смотрели на Леонида, и подростки смотрели, и Седой со своей кодлой, и мэр из окна двухэтажного здания — все внимание было приковано к странному молодому человеку в криво застегнутой темной рубашке с пистолетом в руках.
— Тихо! –Леонид окинул взглядом присутствующих. — Молчать!
Все и так молчали, с интересом рассматривая небывалого смельчака. С высоты крыши автомобиля было видно многое, но только не то, как небольшая группа подростков начала разбирать пешеходную дорожку, вытаскивая из нее тротуарную плитку. Ощутив на себе многочисленные взгляды, Леонид нервно сглотнул и громко продолжил, уже опустив руку с пистолетом.
— Люди! — он обратился к задним рядам. — Сколько можно терпеть беспредел?!
Лица мужчин и женщин слегка вытянулись. Они с напряжением начали вслушиваться в смысл резких слов, выброшенных в парный воздух. Замечая искорки любопытства, которые загорались в глазах притихших зрителей, Леонид воодушевился и, набрав в грудь побольше воздуха, решил продолжать:
— Вас всех устраивает то, что происходит на улицах и в школах? Ваших детей чморят и опускают, а вы продолжаете терпеть и молчать! Вы вообще знаете, чем занимаются ваши дети в интернете? В каких группах они зависают? Чего хотят? И кто для них авторитеты?
— Пошел нафиг! — раздалось совсем рядом. Какая-то неумытая малолетка, бряцавшая ножиком на короткой цепочке, угрожающе насупилась и провокационно харканула себе под ноги.
— Иди, язык русский учи! — выкрикнул подросток постарше, шморгнув носом и утершись воротником футболки.
Со всех сторон начали доноситься бранные выкрики, состоявшие из высокопробного мата. АУЕ-шники уже смекнули, что Леонид не представляет никакой угрозы, что пистолет — это всего лишь фикция, что у смелого молодого человека нет никакой поддержки, поэтому кольцо вокруг машины постепенно начало сужаться.
